Я накрывала стол весь день. Салаты, горячее, торт, который я заказала у девушки из Инстаграма – хотелось, чтобы всё было красиво. В конце концов, двадцать восемь лет, первый день рождения в статусе жены и матери, хотелось запомнить его надолго. Гости пришли ровно к семи: Наташка, моя подруга ещё с универа, с мужем Серёжей, и тётя Зина с четвёртого этажа, царствие ей небесное, добрая душа, всегда помогала с коляской. Дима, мой муж, сидел во главе стола и смотрел в телефон. Свекровь, Галина Ивановна, устроилась напротив меня, пододвинула поближе вазочку с конфетами и уже успела дважды сказать, что салат пересолен.
– Алёна, ну что за курица? – она ткнула вилкой в мою фирменную запечённую грудку. – Сухая совсем. Димочка, разве так готовят? А у моей знакомой невестка из курицы такое суфле делает – пальчики оближешь.
Дима промолчал, даже не поднял глаз. Я сжала губы и пошла на кухню за чаем. Ладно, думаю, не обращаем внимания, у неё характер такой, зато хоть с внуком сидеть помогает иногда.
Наташка переглянулась со мной и шепнула: «Терпи, казак». Я улыбнулась.
Когда все немного поели, я попросила Диму налить шампанское. Хотелось тоста, тёплых слов, внимания. Дима нехотя отложил телефон, взял бутылку, разлил по бокалам. Я замерла в ожидании.
Он встал, кашлянул в кулак. Галина Ивановна отложила конфету и подалась вперёд, на её лице застыло какое-то странное предвкушение.
– Ну что, – начал Дима, глядя куда-то в сторону люстры. – Давайте выпьем за... за то, чтобы всё наконец встало на свои места.
Странный тост, подумала я. Но улыбнулась, подняла бокал.
– Алёна, – он посмотрел на меня, и взгляд у него был чужой, холодный. – Я не буду тянуть. Мы с мамой посоветовались и решили: так дальше жить нельзя. Я подаю на развод.
Бокал дрогнул в моей руке, шампанское плеснулось на скатерть.
– Ты забираешь ребёнка и съезжаешь к своей матери. Квартира эта нам нужна, мы будем её сдавать, там ипотеку закрывать надо. А ты... ты сама как-нибудь. На алименты, конечно, подавай, я скрываться не буду.
Я смотрела на него и не узнавала. Это тот самый человек, который три года назад клялся в любви, который носил меня на руках, который уговаривал родить? В углу заплакал проснувшийся Вадик, наш полуторагодовалый сын, но я не могла пошевелиться.
Тут раздался звук. Сначала я не поняла, что это. А это смеялась Галина Ивановна. Она откинулась на спинку стула, схватилась за грудь и хохотала громко, заливисто, будто над лучшей комедией.
– Ой, не могу! – выкрикивала она сквозь смех. – Дождалась! А я же говорила: долго ты тут не просидишь, чужая всегда чужой останется! Чужой кусок поперёк горла встаёт, вот и результат!
У Наташки выпала вилка. Тётя Зина прижала ладони к щекам. Серёжа, Наташкин муж, кашлянул и уставился в тарелку.
А я смотрела на свекровь. Она тянулась своей вилкой с золотым ободком – моей вилкой, из моего сервиза, который я покупала на первые совместные деньги – за очередным куском курицы, и смех её был похож на карканье вороны, дорвавшейся до падали.
– Мам, хватит, – буркнул Дима, но беззлобно, скорее для порядка.
Галина Ивановна вытерла слёзы, всё ещё посмеиваясь. – Ну, извините, извините, эмоции переполняют. Алёна, ты не думай, мы по-хорошему, без скандала. Собирай вещи и освобождай жилплощадь. И игрушки детские забери, они нам ни к чему, мы потом новые купим.
Я хотела что-то сказать, но в горле застрял ком. И тут в тишине раздался звук – тин-тон. Сообщение на телефоне. Я машинально глянула на экран, лежащий рядом с тарелкой.
Высветилось имя: Папа.
Я не видела его десять лет. С тех пор как он ушёл от нас с мамой, когда мне было восемнадцать. Он просто исчез, оставив только алименты и редкие открытки на Новый год, которые мама рвала, не читая. И вдруг – сообщение. Сейчас.
Галина Ивановна заметила моё лицо.
– Ой, что там? – её голос стал колючим, любопытным. – Алименты старый прислал? Или, может, на наследство зовёт? – она хохотнула, но уже нервно.
Все уставились на меня. Я открыла сообчение, трясущимися пальцами. Текст был коротким:
«Дочь, я серьёзно болен. Хочу перед смертью повидать внука. И решить вопрос с квартирой, которую я когда-то оставил вашей матери. Это важно. Мне нужна твоя подпись. Если согласна встретиться, не говори никому, приезжай одна. Я всё объясню».
Я перечитала дважды. Квартира? Какая квартира? Мы жили в двушке, которую свекровь приватизировала давно, ещё до знакомства с Димой. Или нет?
Тишина в комнате стала ватной. Даже Вадик затих. Галина Ивановна смотрела на меня, перестав жевать. Дима нахмурился.
– Чего там? – спросила свекровь, и в голосе её уже не было смеха, только настороженность.
Я подняла на неё глаза. И впервые за вечер улыбнулась.
– Ничего особенного. Папа пишет, что хочет передать внуку квартиру.
Вру. Но почему-то именно эти слова сорвались с языка. Эффект был мгновенным. Галина Ивановна побелела. Дима открыл рот. А я, чувствуя, как откуда-то берутся силы, встала, взяла на руки проснувшегося сына и, не оборачиваясь, вышла в прихожую.
– Стоять! – закричала свекровь, но её голос уже не пугал. – Какая квартира? Алёна, вернись!
Я обулась, прижимая к себе Вадика, открыла дверь. Вслед неслось:
– Дима, чего сидишь? Верни её! Там что-то не так! Она не имееет права!
Но я уже спускалась по лестнице. На площадке было тихо. Только мой телефон снова пиликнул – ещё одно сообщение от отца: «Приезжай завтра в кофейню на Ленина, 15, в 11 утра. Это важно для твоего будущего».
Я вышла на улицу. Стемнело. Моросил дождь. Я прижала сына к груди и пошла к маме. В голове шумело: развод, смех свекрови, сообщение, квартира... Что всё это значит? И почему, если отец бросил нас, он вспомнил обо мне именно сегодня, в тот самый момент, когда моя жизнь разлетелась на осколки?
Мать открыла дверь не сразу. Я стучала почти минуту, прижимая к себе заплаканного Вадика, пока за спиной не заскрипел соседский глазок. Наконец щёлкнул замок.
– Алёна? Ты чего? – мама стояла в старом халате, с бигуди на голове и растерянно моргала. – А где Дима? Почему одна с ребёнком в одиннадцать вечера?
Я перешагнула порог и выдохнула. Запах маминых пирожков, старое кресло, телевизор, работающий фоном – всё это вдруг показалось единственным безопасным местом на земле.
– Мам, нас выгнали.
– Что значит выгнали? – она побелела. – Куда выгнали? А ну иди на кухню, рассказывай. Вадика давай, он мокрый весь.
Я отдала ей сына и села за стол. Руки тряслись. Мама быстро перепеленала Вадика на диване, дала ему бутылочку и вернулась ко мне.
– Слушаю.
Я рассказала всё. Про день рождения, про тост, про смех свекрови, про сообщение от отца. Мама слушала молча, только желваки ходили на скулах. Когда я закончила, она ударила ладонью по столу.
– Я говорила! Я говорила тебе, не связывайся с этим маменькиным сынком! А ты – любовь, любовь! Дождалась?
– Мам, не начинай, – устало попросила я.
– А что не начинать? – она вскочила. – Ты с ребёнком на руках, ночью, без вещей, без денег. И этот... – она запнулась. – Отец твой объявился? И что он хочет?
Я протянула ей телефон с сообщением. Мама прочитала, и лицо её стало каменным.
– Квартира, значит, всплыла. Ах ты ж...
– Какая квартира? Мам, объясни.
Она тяжело опустилась на стул.
– Была у нас когда-то квартира. Двушка в центре, ещё от его родителей досталась. Когда мы разводились, он сказал, что оставляет её мне, но документы не переоформил, сказал, потом сделаем. А потом исчез. Я думала, продал всё и уехал. А он, оказывается...
– Где эта квартира? – перебила я.
– Понятия не имею. Знаю только, что район там хороший, около парка. Но адрес... – она задумалась. – Погоди, у меня где-то старые бумаги лежали.
Мама ушла в комнату, зашуршала ящиками. А я сидела и пыталась осмыслить. Квартира, где мы жили с Димой и свекровью, тоже была двушкой в центре, недалеко от парка. Сердце забилось быстрее.
Вернулась мама с пожелтевшей папкой.
– Вот, смотри. Договор купли-продажи. Квартира на улице Ленина, дом 15, квартира 32.
У меня перехватило дыхание.
– Ленина, 15? – переспросила я. – Мам, это же дом, где мы живём!
Мама уставилась на меня.
– Как живёте? Ты же говорила, у свекрови квартира, её собственность.
– Она так говорила. Я и не проверяла. Димка говорил, мама приватизировала давно. Но адрес... Ленина, 15, квартира 32. Это точно наш адрес.
Мы переглянулись. Тишину разорвал резкий звонок моего мобильного. Я взглянула на экран – свекровь.
– Возьми, – шепнула мама. – Узнай, что им надо.
Я нажала ответ.
– Алёна, ты где? – голос Галины Ивановны был металлическим. – Немедленно возвращайся, у нас разговор не окончен.
– Какой разговор? – спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Вы меня выгнали. Я у мамы.
– Выгнали? Кто тебя выгнал? Ты сама ушла, истеричку устроила. Давай дуй обратно, будем решать, как вещи делить.
– Вещи можете выкинуть, – ответила я. – Вы же хотели.
Свекровь засопела.
– Ты чего дерзишь? Я между прочим, по-хорошему хочу. Димка твой места себе не находит. Ребёнка привези, он отца видеть должен.
– Отец пусть сам приходит, если хочет. А я завтра к нотариусу иду, папа документы подписывать на квартиру для внука. Так что вы уж там поживите пока, но долго не задерживайтесь.
Трубка замерла. Потом свекровь выдохнула:
– Что ты мелешь? Какой нотариус? Какая квартира?
– Та самая, где вы живёте, – спокойно сказала я. – Папа мне всё объяснил. Спокойной ночи, Галина Ивановна.
Я отключилась и посмотрела на маму. У неё глаза стали круглыми.
– Ты что, правду знаешь?
– Нет, – призналась я. – Но она теперь будет думать. И нервничать.
Телефон зазвонил снова. На этот раз Дима. Я сбросила. Он тут же прислал сообщение: «Алён, не дури. Мать места себе не находит. Какая квартира? Ты чего выдумала?»
Я не ответила. Через минуту новое: «Если ты про мою квартиру, то она мамина. У неё документы есть. Не позорься».
Я написала: «Посмотрим».
Мама смотрела на меня с удивлением и гордостью.
– Молодец, дочка. Только осторожнее. Они гадкие люди, могут и навредить.
– Не боюсь я их больше, – ответила я. – Мам, я завтра поеду к отцу. Встречусь с ним.
– Алёна! – мама вскинулась. – Не смей! Он нас бросил, забыл на десять лет, а теперь является, когда ему удобно? Ему что-то надо!
– Может, и надо, – согласилась я. – Но если есть шанс, что эта квартира действительно его и он может переписать её на Вадика... Мам, нам жить негде. У тебя двушка, но здесь и так тесно. А у них там три комнаты, и они нас вышвырнули. Я хочу справедливости.
Мама вздохнула, покачала головой.
– Делай как знаешь. Только будь осторожна. Он хитрый, твой отец.
Я кивнула, хотя внутри всё дрожало. Вадик заснул на диване, укрытый старым пледом. Я смотрела на него и думала: ради него я пойду на всё.
Телефон снова засветился. Галина Ивановна прислала эсэмэску: «Завтра в десять утра жду тебя дома. Приходи с отцом, разберёмся. И без глупостей».
Я усмехнулась. Как будто я теперь буду делать то, что она велит. Написала отцу: «Я приду завтра в 11, как договаривались».
Он ответил почти сразу: «Жду. Это важно, дочка».
Я отложила телефон и закрыла глаза. Голова гудела. Свекровь хохотала в ушах, Дима смотрел в сторону, а отец, которого я не видела десять лет, вдруг стал единственным, кто может изменить мою жизнь. Или разрушить её окончательно.
Ночь тянулась бесконечно. Я почти не спала, всё прокручивала в голове события вечера. Под утро задремала и увидела странный сон: мы с Вадиком стоим в пустой квартире, и вдруг стены начинают двигаться, сужаться, и Галина Ивановна хохочет где-то за стеной.
Проснулась от плача сына. За окном серело. Мама уже грела бутылочку на кухне.
– Вставай, дочка. Сегодня важный день.
Я поднялась, умылась ледяной водой и стала собираться. Что меня ждёт? Правда, которая освободит, или ложь, которая добьёт? Я не знала. Но выбора не было.
Кофейня на Ленина, 15 оказалась маленьким заведением на первом этаже того самого дома, где ещё вчера я считалась хозяйкой. Я остановилась у входа, подняла голову и посмотрела на окна своей бывшей квартиры. Третьий этаж, шторы с золотистым узором, которые свекровь выбирала сама, не спросив моего мнения. Интересно, видно ли отсюда, как я стою? Или они ещё спят после вчерашнего триумфа?
Вадика я оставила с мамой. Сказала, что иду узнавать про документы, и пообещала вернуться через час. Мама долго смотрела на меня, вздыхала, но ничего не сказала. Только на прощание обняла крепко и шепнула: «Ты сильная, дочка. Я в тебя верю».
В кофейне было пусто. Только за дальним столиком у окна сидел мужчина в тёмном пальто и читал газету. Я не сразу узнала отца. Десять лет – большой срок. Он постарел, поседел, осунулся. Но глаза остались теми же – серыми, цепкими, немного холодными.
– Здравствуй, дочка, – он встал, когда я подошла. – Спасибо, что пришла.
– Здравствуй, папа.
Слово чужое, неудобное. Я почти не произносила его все эти годы.
Он указал на стул. Я села. Подошла официантка, я заказала кофе, отец попросил чай. Мы молчали, пока нам несли заказ. Я рассматривала его руки – пальцы в старческих пигментных пятнах, но аккуратный маникюр, дорогие часы на запястье. Не бедствует, значит.
– Ты изменилась, – начал он, когда официантка отошла. – Красивая стала, взрослая.
– Ты тоже изменился, – ответила я, не зная, как строить этот разговор. – Болеет?
Он кивнул.
– Диагноз неприятный. Врачи дают полгода, может, год, если химия поможет. Но я не для того тебя позвал, чтобы жалеться. Я позвал, потому что время пришло правду рассказать.
Я молчала, ждала.
– Ты знаешь, что я ушёл от вас, когда ты школу заканчивала. Думаешь, бросил, забыл, новую семью завёл?
– А разве нет? – спросила я.
– Нет, – жёстко ответил он. – У меня никого не было, кроме вас. И нет до сих пор.
Я усмехнулась.
– А кто тебе мешал звонить, писать, приезжать? Мать бы пустила, она не злая.
Отец тяжело вздохнул.
– Не мог я. Сидел тихо, как мышь. Потому что если бы они меня нашли – убили бы. И вас бы тоже.
– Кто – они?
– Люди, которым я задолжал. – Он отпил чай, поморщился, будто вспоминая что-то горькое. – Я в девяностые бизнес начинал, Алёна. Серьёзный бизнес. Тогда всё по-другому было: крыши, стрелки, понятия. Я взял большой кредит у одних людей, не смог вовремя отдать – начались проблемы. Чтобы спасти вас с матерью, я инсценировал развод, переписал всё имущество на неё, а сам ушёл в тень. Думал, пересижу пару лет, отдам долги и вернусь. Но всё затянулось. Долги росси, проценты капали. В итоге я уехал в другой город, потом в третий, работал, отсылал деньги тайно, но показываться не мог.
– Какие деньги? – удивилась я. – Мама говорила, ты ни копейки не присылал.
– А она не знала. Я на твоё имя открывал счета, откладывал понемногу. Думал, как стемнеет – отдам. Но темнело всё сильнее.
Он полез во внутренний карман пиджака и достал конверт. Протянул мне. Я открыла – там была сберкнижка и выписка со счёта. Сумма меня поразила.
– Это что?
– Твоё наследство. Там набежало за десять лет. Я работал, не пил, не гулял, просто копил для тебя. Для внука.
Я смотрела на бумаги и не верила глазам.
– Но квартира... – начала я. – Ты писал про квартиру.
– Да, – отец откинулся на спинку стула. – Квартира, где ты живешь сейчас с этим... с мужем своим. Это моя квартира.
Я замерла.
– Когда мы с твоей матерью разводились, я оставил ей две квартиры. Одну, где вы жили – она её потом продала и купила свою хрущевку, я знаю. А вторую, на Ленина, 15, я оформил на Галину – свекровь твою. Но оформил фиктивно. Понимаешь?
– Нет, – честно призналась я.
– У меня были проблемы. Мне нужно было спрятать активы, чтобы их не отжали. Галина тогда работала у меня бухгалтером. Я ей доверял. Мы заключили договор купли-продажи, но деньги я ей не передавал – это была притворная сделка. На самом деле квартира оставалась моей, но формально числилась за ней. Я думал, через год-два всё устаканится, и она перепишет её обратно. Но когда я пришёл через три года – она уже и разговаривать со мной не захотела. Сказала, что квартира её по документам, и чтобы я забыл дорогу.
Я слушала и не верила.
– А ты что?
– А что я? – горько усмехнулся отец. – Я был никто, без регистрации, с долгами. Я не мог идти в суд – меня бы сразу нашли те, от кого я прятался. Пришлось отступить. Но я следил, Алёна. Я знал, что у неё есть сын Дима. Знал, что он женился. Знал, что ты родила. И когда узнал, что это ты – моя дочь – я чуть с ума не сошёл.
Он накрыл мою руку своей ладонью.
– Прости меня, дочка. Я всё это время был рядом, но не мог подойти. Боялся за вас.
Я отдёрнула руку.
– Если ты был рядом, почему не предупредил? Почему дал мне выйти за него замуж, родить?
– А что бы я сказал? – вскинулся он. – Алёна, не женись на этом парне, его мать – аферистка? Ты бы послушала? Ты была влюблена, у вас любовь, а я – чужой человек, который бросил тебя десять лет назад.
Я промолчала. Он был прав.
– Но теперь, – продолжил отец, – теперь я чист. Долги закрыты, старых врагов нет. Я могу вернуть тебе эту квартиру. У меня есть доказательства, что сделка с Галиной была фиктивной. Есть свидетели, есть расписки, есть даже аудиозапись, где она при мне когда-то признавала, что квартира моя, но отдавать не хочет.
– И что ты предлагаешь?
– Идти в суд. Забирать своё. Она не имела права там жить, сдавать, выгонять тебя. Квартира принадлежит мне, а я хочу переписать её на твоего сына. На внука.
У меня пересохло в горле.
– А Дима? Он знает?
– Не знаю, – пожал плечами отец. – Может, и знает. Может, мать ему не сказала. Но если знал и молчал – он такой же мошенник, как она. Или дурак.
Я смотрела в окно. На той стороне улицы стоял продуктовый магазин, куда я часто ходила с Вадиком. Мир казался прежним, но внутри всё перевернулось.
– Есть ещё кое-что, – тихо сказал отец. – Я нанял человека, он пробил твоего мужа по базам. Ты знаешь, что он уже был женат?
Я вздрогнула.
– Что?
– Да. Пять лет назад. Жену звали Светлана. У неё тоже родился сын. Дима развёлся с ней, когда ребёнку было полтора года – ровно столько же, сколько твоему сейчас. Выгнал её с ребёнком, сказал, что квартира мамина и она никто. Алименты платил копейки, скрывался, приставам не платил. Мать его, Галина, тоже хороша – угрожала Светлане, травила, довела до того, что та уехала в другой город.
Я закрыла глаза. Перед глазами встала картина: вчерашний вечер, смех свекрови, холодные глаза Димы.
– Где она сейчас? – спросила я.
– Здесь, в городе. Я нашёл её. Она согласна поговорить с тобой, если захочешь. И в суде выступить, если понадобится.
Он протянул мне листок с адресом и телефоном.
– Подумай, Алёна. Ты не первая, кого они выкинули. Но ты можешь стать последней.
Я взяла листок, сложила его пополам и убрала в сумку.
– Мне нужно время, – сказала я.
– Времени у меня мало, – тихо ответил отец. – Но я подожду. Сколько смогу.
Мы посидели ещё немного молча. Я допила остывший кофе. В голове шумело столько информации, что я боялась, что не выдержу.
– Пап, – сказала я, и слово снова прозвучало странно, но уже теплее. – А зачем ты мне всё это говоришь? Ты мог бы просто оставить квартиру мне по завещанию и умереть спокойно. Зачем эти разборки?
Он посмотрел на меня долгим взглядом.
– Потому что я хочу, чтобы ты знала правду. И чтобы справедливость восторжествовала. Мне не нужно, чтобы ты меня прощала. Мне нужно, чтобы ты была счастлива. И твой сын был счастлив. А эти люди – они не имеют права на счастье за чужой счёт.
Я встала.
– Я позвоню тебе.
– Позвони. И вот ещё что... – он достал из портфеля пухлую папку. – Здесь все документы. Копии. Оригиналы у нотариуса. Изучи.
Я взяла папку, сунула в сумку. Направляясь к выходу, обернулась. Отец сидел, сгорбившись, и смотрел в окно. Таким я его и запомнила – одиноким стариком в дешёвой кофейне, который пытался исправить то, что уже не исправить.
На улице моросил дождь. Я раскрыла зонт и пошла к остановке. Телефон зажужжал – эсэмэска от Димы: «Алён, мать рвёт и мечет. Что за херню ты вчера несла про квартиру? Приезжай, поговорим нормально».
Я стёрла сообщение, не ответив.
Проходя мимо подъезда, я не удержалась и снова глянула на окна. Шторы отдёрнулись. На мгновение мне показалось, что я увидела лицо Галины Ивановны, прижавшееся к стеклу. Она смотрела вниз. Прямо на меня.
Я ускорила шаг. Сумка с папкой больно била по бедру. Внутри всё кипело. Значит, Светлана. Значит, не я первая. И, видимо, не я последняя, если бы не отец.
Я зашла в автобус, села у окна и достала листок с адресом. Улица Гагарина, дом 8, квартира 41. Светлана. Женщина, которая прошла через то же, что и я. Которая знает, каково это – когда свекровь хохочет тебе в лицо, а муж смотрит в сторону.
Я набрала номер, записанный на листке. Длинные гудки. Потом женский голос:
– Алло.
– Светлана? – спросила я. – Меня зовут Алёна. Я бывшая жена Димы. Того самого.
В трубке повисла тишина. Потом женщина выдохнула:
– Я знаю, кто ты. Мне звонил твой отец. Давай встретимся. Тебе нужно это услышать.
– Когда?
– Сегодня вечером. В семь. Детская поликлиника на Октябрьской, знаешь? У меня сын прививку будет делать. Посидим в сквере рядом, поговорим.
– Хорошо. Я приду.
Я отключилась и прижалась лбом к холодному стеклу. За окном плыл город, мокрый, серый, чужой. А я ехала к маме, к сыну, и думала: как жить дальше, когда узнал такое? Как смотреть в глаза людям, которые тебя предали?
Ответа не было. Но внутри разгоралось что-то новое, твёрдое, злое. То, что потом назовут силой.
С мамой я говорила долго. Она сидела на кухне, курила в форточку, хотя обычно скрывала от меня эту привычку, и слушала молча. Вадик спал в комнате, утомлённый утренними хлопотами. Я выложила всё: про отца, про долги, про фиктивный развод, про Светлану. Мама только качала головой и иногда вставляла короткое: «Ну, козёл», или «Я так и знала», или «Господи, Алёна, за что тебе это».
Когда я закончила, она затушила сигарету, закрыла окно и села напротив.
– Значит, он всё это время был жив и здоров, копил тебе деньги, следил за тобой, но не подходил, потому что боялся?
– Да.
– А сейчас подошёл, потому что умирает? – мама усмехнулась. – Красиво. Хочет перед смертью очистить совесть. А ты – инструмент для этого.
– Мам, он квартиру хочет на Вадика переписать.
– Мало ли чего он хочет! – мама стукнула ладонью по столу. – Он десять лет молчал! Десять! А теперь явился, раскаялся, и ты должна бежать, прощать, разбираться с его проблемами?
– Это не его проблемы. Это мои проблемы. Квартира, в которой я жила три года, оказывается, не принадлежит свекрови. Меня выгнали на улицу с ребёнком. А у него есть шанс это исправить.
Мама посмотрела на меня долгим взглядом, потом вздохнула.
– Ладно. Ты взрослая. Но смотри, дочка, не обожгись второй раз. Сначала один козёл, теперь второй. Яблоко от яблони, знаешь...
– Он тебя бил? – спросила я прямо. – Изменял? Пил?
Мама отвела глаза.
– Не в этом дело.
– А в чём?
– В том, что он ушёл, – тихо сказала она. – Просто взял и ушёл. Оставил меня с ребёнком, с долгами, с разбитой жизнью. Я ночами не спала, думала, где деньги взять, чем тебя кормить, как квартиру выкупить, чтобы на улице не оказаться. А он, оказывается, копил. И следил. Но не помогал. Не пришёл, не сказал: «Маша, держись, я рядом». Молчал в тряпочку.
Я взяла её за руку.
– Мам, я понимаю. Ты злишься. Имеешь право. Но сейчас речь не о нём. Речь обо мне и Вадике. Если у меня получится отсудить квартиру – мы будем жить там. Своим домом. Ты сможешь приезжать, сидеть с внуком, мы будем вместе.
– А он? – мама кивнула в сторону папки с документами.
– Он... он умирает, мам. Я не знаю, сколько ему осталось. Может, месяц, может, полгода. Я не готова его прощать. Но я готова принять его помощь. Ради сына.
Мама долго молчала. Потом встала, налила нам чаю.
– Ладно. Делай как знаешь. Но если он опять исчезнет или обманет – я тебя предупреждала.
– Я помню.
Мы сидели и пили чай. За окном моросил дождь, в комнате тихо посапывал Вадик. Где-то в этом городе жила Светлана, которая знала то, что мне предстояло узнать. Где-то жили Дима и Галина Ивановна, которые, наверное, уже строили планы на мою бывшую квартиру. И где-то жил отец, который ждал моего звонка.
Я посмотрела на часы – половина шестого. Пора собираться.
В семь вечера я была у детской поликлиники на Октябрьской. Место я знала хорошо – мы с Вадиком приходили сюда на прививки. Сейчас здание уже закрылось, но в сквере рядом было многолюдно – мамы с колясками, бабушки на лавочках, дети на качелях.
Я села на свободную скамейку и стала ждать. В руках держала телефон, готовая ответить, если Светлана передумает или не узнает меня. Но она пришла ровно в семь. Я узнала её сразу – высокая, худая, с тёмными кругами под глазами и напряжённой спиной. В одной руке она держала пакет с продуктами, другой вела за руку мальчика лет пяти, светловолосого, очень похожего на Диму.
– Алёна? – спросила она, подходя.
– Да. Здравствуй.
– Привет. Садись, – она кивнула на скамейку, усадила сына рядом, достала из пакета сок и булочку. – Держи, Егорка, поешь пока. А мы поговорим.
Мальчик взял сок, с любопытством уставился на меня.
– Ты тётя? – спросил он.
– Да, милый, – улыбнулась я. – Я мамина знакомая.
Светлана посмотрела на меня, и в её глазах я увидела усталость. Такую глубокую, что становится страшно.
– Твой отец мне звонил, – начала она без предисловий. – Рассказал про тебя. Про то, что ты вышла за Диму, родила, и они тебя выкинули. Я как услышала – сердце защемило. Прям как про себя услышала.
– Сколько вы прожили? – спросила я.
– Три года. Познакомились, когда мне было двадцать два. Дима красивый, ухоженный, ухаживал красиво, цветы, рестораны. Мать его сначала милой была, пирожками кормила, советовала, как семью сохранить. А как я забеременела – всё, маска слетела.
Светлана замолчала, посмотрела на сына, который увлечённо возил палочкой по песку.
– Сначала они предложили прописать меня в квартире, но без права на площадь. Я согласилась – дура. Потом, когда Егор родился, Галина Ивановна стала говорить, что я плохая мать, что молоко у меня нежирное, что я ребёнка не так купаю, не так пеленаю. Дима молчал. А если я жаловалась – говорил: «Мамка старого поколения, не обращай внимания».
– Знакомо, – горько сказала я.
– А потом, когда Егору полтора года исполнилось, они просто собрали мои вещи и поставили у двери. Сказали: иди, девка, нагулялась. Квартира мамина, ты тут никто. Алименты будем платить, как положено, но живи где хочешь.
Я сжала кулаки.
– И ты ушла?
– А что мне было делать? – вскинулась она. – Скандалить? Милицию вызывать? Я прописана не была, квартира на мать оформлена, муж на её стороне. Суд бы ничего не дал, только нервы. Я собрала Егора и ушла к маме. Думала, Дима одумается, прибежит, попросит вернуться. Куда там.
– А алименты?
Светлана горько усмехнулась.
– Алименты он платил первые полгода, и то копейки. Потом сказал, что работы нет, платить нечем. Я подавала в суд, приставы приходили, он прятался. В итоге набежал долг приличный, но что с него взять? Официально он нигде не работал, мать ему справки липовые делала, что денег нет. Я замучилась бегать по инстанциям, плюнула. Сама поднимала Егора, работала на двух работах, мама помогала.
Я слушала и внутри всё кипело. Значит, это система. Значит, они уже делали так. Им плевать на женщин и детей. Они просто пользуются и выбрасывают.
– Ты знаешь, где он сейчас работает? – спросила я.
– Говорят, у матери в какой-то конторе числится, но толком никто не знает. Они хитрые, следы заметают. – Светлана посмотрела на меня. – А ты что думаешь делать? Твой отец говорит, у него документы на квартиру есть. Это правда?
– Правда. Квартира, где мы жили, на самом деле его. Галина Ивановна просто мошенница.
Светлана присвистнула.
– Ничего себе. Вот это поворот. И ты пойдёшь в суд?
– Пойду.
– Он поможет? Отец?
– Он говорит, что поможет. Документы дал, свидетелей нашёл. Даже тебя.
Светлана задумалась.
– Я выступлю, если надо. Мне терять нечего. Пусть знают, что я не забыла. Пусть ответят за всё.
Мы помолчали. Где-то в кустах чирикали воробьи, Егорка доел булочку и теперь ковырял песок совочком.
– Только ты учти, – вдруг сказала Светлана, – они просто так не сдадутся. Галина Ивановна – та ещё змея. Она будет врать, изворачиваться, на тебя клеветать. Дима будет плакать, просить прощения, обещать золотые горы. Не верь. Я поверила один раз – пожалела.
– Не поверю, – твёрдо сказала я.
– И ещё, – она понизила голос. – У неё есть связи. Я точно знаю, она кого-то знает в суде, в полиции. Моё дело замяли быстро, как только она позвонила куда надо. Будь осторожна. Собирай доказательства, носи с собой диктофон, записывай разговоры. Они могут быть опасны.
Я кивнула.
– Спасибо. Ты мне очень помогла.
– Не за что, – Светлана встала, отряхнула юбку. – Держись. Если что – звони. Я теперь всегда на твоей стороне.
Она взяла Егора за руку, и они пошли к выходу из сквера. Я смотрела им вслед и думала: сколько ещё таких женщин? Сколько Светлан и Алён вышвырнули на улицу, разбив им жизнь?
Домой я вернулась поздно. Мама уже уложила Вадика и смотрела телевизор.
– Ну как? – спросила она.
– Нормально. Завтра начинаю собирать документы.
– А с отцом?
Я помолчала.
– С отцом тоже завтра. Позвоню, договорюсь о встрече с адвокатом.
Мама кивнула.
– Ложись спать. Завтра тяжёлый день.
Я легла, но долго не могла уснуть. В голове крутились слова Светланы: «Они просто так не сдадутся». Я знала это. Но я была готова.
Утром, едва я открыла глаза, зазвонил телефон. Дима.
Я сбросила. Он позвонил снова. Я снова сбросила. Тогда пришло сообщение:
«Алён, мать в больнице. У неё сердце прихватило после твоих слов про квартиру. Ты этого добивалась? Приезжай в больницу, поговорим нормально, без скандалов».
Я усмехнулась. Сердце прихватило? Очень вовремя. Прямо перед судом.
Я написала: «Передавай привет. Пусть выздоравливает. Нам ещё в суде встречаться».
И выключила звук.
С утра я позвонила отцу. Он ответил сразу, будто ждал моего звонка.
— Пап, мне нужен адвокат. Хороший адвокат, который берётся за такие дела. Ты можешь посоветовать?
— Могу, — ответил он без колебаний. — Есть один человек. Михаил Борисович, мой старый знакомый. Он ещё в девяностые мне помогал. Сейчас у него своя контора, специализируется на жилищных спорах. Я ему уже звонил, рассказал вкратце. Он готов встретиться сегодня в два часа. Записывай адрес.
Я записала. Центр города, недалеко от администрации. Солидное место.
— Ты поедешь со мной? — спросила я и сама удивилась этому вопросу.
— Если хочешь, — осторожно ответил отец. — Но тебе, наверное, лучше одной. Чтобы он видел, что ты — главная, что ты принимаешь решения. Я только если подстрахую.
— Ладно. Я сама.
Мы попрощались. Мама уже ушла гулять с Вадиком, чтобы не мешать мне. Я достала папку с документами, ещё раз пересмотрела всё: договор купли-продажи, расписки, какие-то старые выписки, аудиозапись, о которой говорил отец. Я даже не знала, на чём её слушать. Но адвокат разберётся.
В два часа я была в офисе. Стеклянная дверь, табличка с золотыми буквами, секретарша с идеальным маникюром. Михаил Борисович оказался мужчиной лет пятидесяти, седым, подтянутым, в дорогом костюме. Он вышел из кабинета, пожал мне руку и пригласил войти.
— Присаживайтесь, Алёна. Ваш отец мне всё рассказал. Но я хочу услышать от вас. С самого начала.
Я рассказывала минут сорок. Про знакомство с Димой, про свадьбу, про рождение Вадика, про свекровь, про вчерашний день рождения, про сообщение от отца. Михаил Борисович слушал внимательно, изредка делал пометки в блокноте, ни разу не перебил.
Когда я закончила, он откинулся на спинку кресла и сложил пальцы домиком.
— Ситуация интересная. И сложная. У вашей свекрови на руках договор купли-продажи десятилетней давности. Формально она собственник. Но если у вашего отца есть доказательства, что сделка была фиктивной, что деньги не передавались, что она просто держала квартиру для него — это меняет дело.
— У него есть расписки, — сказала я. — И аудиозапись, где она признаёт, что квартира не её.
— Аудиозапись — это хорошо, но в суде её могут не принять, если нет подтверждения, что записано без предупреждения. Но как дополнительный аргумент — пойдёт. Расписки — лучше. Кто их писал?
— Галина Ивановна. Своей рукой. Там сказано, что она обязуется вернуть квартиру по первому требованию.
Адвокат кивнул.
— Это серьёзно. Ещё что-то?
— Есть женщина. Светлана. Бывшая жена Димы. Её он тоже выгнал с ребёнком несколько лет назад. Она готова свидетельствовать, что Галина Ивановна угрожала ей, травила, обещала «закопать», если она пойдёт в суд.
Михаил Борисович оживился.
— Это очень хорошо. Свидетель, который подтвердит системность действий. Судьи такое любят — когда видно, что человек не в первый раз занимается мошенничеством. А сама Светлана подавала в суд на алименты?
— Подавала. Но дело замяли, говорит, у Галины Ивановны связи.
— Связи — это плохо, — адвокат поморщился. — Но не смертельно. У меня тоже кое-какие связи есть. Будем работать.
Он открыл ежедневник, полистал.
— Значит так. Я готов взяться за ваше дело. Гонорар обсужу с вашим отцом, это не ваша забота. Но вы должны сделать несколько вещей.
Я кивнула.
— Первое. Никаких контактов с мужем и свекровью без свидетелей или записи. Если они звонят — включайте диктофон в телефоне. Если приходят — не открывайте дверь, вызывайте полицию. Они будут давить на жалость, угрожать, провоцировать. Не поддавайтесь.
— Хорошо.
— Второе. Найдите все документы, которые подтверждают ваше проживание в той квартире. Квитанции об оплате коммуналки, если вы платили. Чеки на покупку мебели или техники. Фотографии, где вы с ребёнком в этой квартире. Всё, что докажет, что вы там жили и вели общее хозяйство.
— Я попробую. Но многое осталось там.
— Попросите подругу съездить, если есть ключи. Или напишите заявление в полицию о том, что вас не пускают забрать личные вещи. Это тоже будет плюсом.
Я записала.
— Третье. Поговорите со Светланой ещё раз. Пусть вспомнит всё, каждую мелочь. Даты, фразы, угрозы. Чем больше деталей — тем лучше.
— Я позвоню ей сегодня.
— И четвёртое, — адвокат посмотрел мне прямо в глаза. — Морально подготовьтесь. Суд — это грязь. Они будут обливать вас грязью, выворачивать наизнанку вашу личную жизнь, обвинять в корысти, в том, что вы охотились за квартирой. Ваш муж может плакать, просить прощения, говорить, что любит. Свекровь будет изображать больную старуху, которую обидела злая невестка. Не верьте. Держите удар.
— Я выдержу, — сказала я твёрдо.
— Верю, — улыбнулся адвокат. — Завтра подготовлю иск и отправлю вам на почту. Посмотрите, если будут вопросы — звоните.
Мы попрощались. Я вышла из офиса и глубоко вдохнула. Начало положено.
Вечером я позвонила Светлане. Она взяла трубку после второго гудка.
— Привет. Ты как?
— Привет. Нормально. Работаю. Егорка в саду. Что случилось?
— Встречалась с адвокатом. Он просил, чтобы ты вспомнила всё, что можешь, про Галину Ивановну. Даты, фразы, угрозы. Всё, что говорила, когда выгоняла.
Светлана вздохнула.
— Я это всё сто раз прокручивала в голове. Могу хоть сейчас рассказать.
— Давай. Я запишу.
И она начала. Говорила долго, иногда сбивалась, иногда замолкала, но я терпеливо ждала. Про то, как Галина Ивановна в первый раз назвала её дармоедкой. Про то, как запретила брать продукты из холодильника без спроса. Про то, как угрожала, что отсудит ребёнка, если Светлана не уйдёт по-хорошему. Про то, как Дима стоял рядом и молчал.
— А знаешь, что самое страшное? — вдруг спросила Светлана. — Я его любила. Думала, он просто слабый, что мать давит, что он очнётся. А он не очнулся. Он такой же. Просто умеет прятаться за юбку.
— Я знаю, — тихо сказала я. — Я тоже так думала.
— Ты молодец, что борешься. Я не смогла. Сил не было. А ты давай, жми. За себя и за меня.
— Спасибо. Я позвоню, если что.
— Звони. И вот ещё... — она замялась. — Ты с отцом своим как? Помирилась?
— Не знаю. Я не готова его прощать. Но он помогает. Ради Вадика.
— Правильно. Дети важнее наших обид.
Мы попрощались. Я положила трубку и долго сидела, глядя в стену. За окном стемнело. Мама укладывала Вадика, напевала колыбельную. Вдруг зазвонил телефон. Дима.
Я включила диктофон и ответила.
— Алёна, не бросай трубку, — заговорил он быстро, будто боялся, что я отключусь. — Пожалуйста, выслушай.
— Слушаю.
— Я дурак, я понимаю. Мать на меня надавила, я не выдержал. Ты же знаешь, как она умеет. Но я люблю тебя, Вадика люблю. Давай поговорим, встретимся, всё обсудим. Я квартиру сниму, будем жить отдельно от матери. Только вернись.
Я слушала и чувствовала, как внутри поднимается волна злости.
— Дима, а ты Светлану тоже любил? Ту, которую вы с мамой выгнали пять лет назад?
В трубке повисла тишина.
— Ты... откуда знаешь?
— Я много чего знаю. И про Светлану, и про её сына, которому ты алименты не платишь. И про квартиру, которая на самом деле не ваша. Я знаю всё.
— Алёна, это не то, что ты думаешь... — залепетал он. — Светка сама ушла, я тут ни при чём. А квартира — мамина, у неё документы есть.
— У неё фиктивные документы, Дима. Твоя мать десять лет назад обманула моего отца. И ты об этом знал.
— Не знал я ничего! — закричал он. — Мать говорила, что купила квартиру, что всё честно!
— А когда я сказала про сообщение от отца, ты почему не спросил у матери сразу? Почему побелел?
Он молчал. Я слышала только тяжёлое дыхание.
— Ладно, Дима. В суде поговорим. И передавай маме привет. Пусть готовит документы.
Я отключилась. Руки дрожали. Но внутри было странное облегчение. Я сказала это. Я не промолчала.
На следующий день пришло уведомление от адвоката — иск готов, завтра подаём в суд. А вечером случилось то, чего я не ожидала.
В дверь позвонили. Мама пошла открывать, я осталась в комнате с Вадиком. И вдруг услышала знакомый голос:
— Алёна, выходи, поговорить надо.
Галина Ивановна. Собственной персоной. Стояла на пороге маминой квартиры, вся в чёрном, с сумкой в руках.
Мама попыталась закрыть дверь, но свекровь подставила ногу.
— Не хами, Мария, я по-хорошему пришла. Мириться.
Я вышла в коридор, прижимая к себе сына. Сердце колотилось где-то в горле.
— Что вам нужно?
Галина Ивановна оглядела меня с головы до ног, и на её лице появилась та самая улыбка, которая всегда меня пугала.
— Поговорить, дочка. О будущем. Впустишь или будем при соседях выяснять?
За её спиной я увидела Диму. Он стоял, опустив голову, и мял в руках кепку.
Я вспомнила слова адвоката: «Никаких контактов без свидетелей». Но диктофон в кармане халата уже работал.
— Заходите, — сказала я. — Раз пришли.
Они вошли. Мама встала у меня за спиной, готовая в любой момент вмешаться. Галина Ивановна прошла на кухню, села за стол, положила сумку на колени. Дима остался стоять в дверях.
— Чай будешь? — спросила мама с вызовом.
— Не откажусь.
Мама демонстративно поставила чайник и села напротив. Я усадила Вадика в манеж и встала рядом.
— Ну, говорите, зачем пришли, — сказала я.
Галина Ивановна вздохнула, прижала руку к груди.
— Плохо мне, Алёна. Сердце шалит. Дима ночей не спит. Ребёнок без отца растёт. Думали, может, одумаешься, вернёшься. Мы же семья.
— Семья? — переспросила я. — Та семья, которая выгоняет невестку с ребёнком на улицу в день рождения?
— Ну погорячились, с кем не бывает, — отмахнулась свекровь. — Дима виноват, я виновата. Но ты же не без греха. Вечно недовольная, вечно букой сидела. Могла бы и поласковее быть, и ужин повкуснее готовить.
Я рассмеялась. Прямо в лицо.
— Вы серьёзно? Вы пришли меня винить в том, что я плохо готовила?
— Я пришла мириться, — повысила голос Галина Ивановна. — А ты выставляешь себя жертвой. Думаешь, если папаша твой объявился с документами, ты теперь королева? Да у меня такие связи, что твой папаша в тюрьму сядет за мошенничество, если рот откроет.
— За мошенничество? — я смотрела на неё и не верила своим ушам. — Это вы мне говорите? Человек, который десять лет живёт в чужой квартире?
— Докажи, — усмехнулась свекровь. — Где доказательства? Нет у тебя ничего. А у меня документы. И судья знакомый. Так что подумай, Алёна, стоит ли скандалить. Может, договоримся по-хорошему?
— О чём договоримся?
— Ты забираешь ребёнка и уезжаешь к матери. Мы даём тебе немного денег, на первое время. Дима подаёт на развод, алименты платит, как положено. А квартиру оставляете в покое. И забудьте про неё. Иначе хуже будет.
Я посмотрела на Диму. Он стоял, вжав голову в плечи, и молчал.
— Дима, ты тоже так думаешь? — спросила я.
Он поднял глаза, и в них я увидела страх.
— Алён, мать дело говорит. Ну зачем тебе эта квартира? Ты там жить не будешь, продашь, деньги потратишь. А мама всю жизнь в неё вложила.
Я чуть не задохнулась от возмущения.
— Вложила? Она её украла!
— Тише, тише, — Галина Ивановна встала. — Не хочешь по-хорошему — будет по-плохому. Только потом не жалуйся.
Она кивнула сыну и направилась к выходу. В дверях обернулась.
— Суд будет через месяц. Посмотрим, кто кого.
Дверь захлопнулась. Мама выдохнула.
— Ну и стерва.
Я выключила диктофон, пересохранила запись. Отправила адвокату с сообщением: «Только что был визит. Угрожали. Вот запись».
Он ответил через минуту: «Отлично. Это нам пригодится. Держитесь».
Я села на табуретку и закрыла лицо руками. Вадик в манеже засмеялся, играя с погремушкой. Я посмотрела на него и поняла: назад дороги нет. Я пойду до конца. Ради него.
Месяц до суда пролетел как один день. Я жила на автомате: кормила Вадика, гуляла с ним, встречалась с адвокатом, собирала документы, записывала каждое сообщение от Димы и свекрови. Они не унимались. То звонили с угрозами, то писали слезливые эсэмэски, то присылали знакомых с предложениями «решить вопрос полюбовно». Я не отвечала. Мама ночами не спала, всё прислушивалась к шагам на лестнице – боялась, что Галина Ивановна натравит кого-нибудь похуже.
Отец лёг в больницу. Химия давалась тяжело, но он звонил каждый день, спрашивал, как дела, подбадривал. Мы так и не стали близкими людьми, между нами всё ещё стояла стена из десяти лет молчания. Но он был рядом. И это помогало.
Светлана приходила к нам дважды. Приносила документы, которые чудом сохранились – старые квитанции, справку из детской поликлиники, где она лечила сына, даже аудиозапись одного разговора с Галиной Ивановной, сделанную тайком на старый диктофон. Я отдавала всё адвокату. Он довольно потирал руки.
– С таким набором, Алёна, мы выиграем. Даже если у них там весь суд в кармане.
В ночь перед заседанием я не спала. Лежала, смотрела в потолок и прокручивала в голове разные сценарии. Что я скажу судье? Как посмотрю в глаза Диме? Что будет, если мы проиграем? Вадик сопел рядом в кроватке, маленький, беззащитный. Ради него я должна была выстоять.
Утром мама накормила меня завтраком, хотя кусок в горло не лез.
– Держись, дочка. Я с Вадиком посижу. Позвони, как всё закончится.
Я надела строгий костюм, который купила специально для суда, собрала волосы в пучок, наложила минимум макияжа – адвокат сказал, что судьи любят естественность и скромность. Выходя из дома, я перекрестилась на дверь. Мама удивилась – я никогда не была религиозной. Но в такие минуты хватаешься за любую соломинку.
В здании суда было многолюдно. Я прошла на второй этаж, нашла нужный зал. У дверей уже стояли Дима и Галина Ивановна. Свекровь была в чёрном платье, с платочком на голове, опиралась на палочку – будто больная старуха, которую обижают злые люди. Дима мялся рядом, одетый в дешёвый костюм, который я никогда раньше на нём не видела.
Увидев меня, Галина Ивановна скорчила страдальческую мину.
– Алёна, дочка, может, не надо позора? – запричитала она. – Мы же свои люди, договориться могли.
Я прошла мимо, даже не взглянув на неё. Дима схватил меня за руку.
– Алёна, пожалуйста...
– Убери руку, – сказала я тихо, но так, что он отдёрнул.
В зал вошёл адвокат Михаил Борисович, подмигнул мне.
– Готовы?
– Готова.
Мы зашли. Судья оказалась женщиной лет сорока пяти, строгой, с усталым лицом. Она мельком взглянула на нас и начала зачитывать дело.
Первым выступал адвокат Галины Ивановны – молодой, самоуверенный тип в дорогом пиджаке. Он говорил долго и нудно про то, что его доверительница является законным собственником квартиры, что договор купли-продажи оформлен по всем правилам, что истица – бывшая невестка – просто хочет отобрать жильё у пожилой больной женщины. В нужных местах Галина Ивановна хваталась за сердце и тяжело дышала. Судья поглядывала на неё с лёгким сочувствием.
Потом настала наша очередь. Михаил Борисович поднялся, разложил бумаги.
– Ваша честь, позвольте представить доказательства того, что сделка купли-продажи между моей доверительницей и ответчицей была фиктивной.
Он начал с расписок. Те самые, написанные рукой Галины Ивановны десять лет назад: «Я, Галина Ивановна Сомова, обязуюсь вернуть квартиру по адресу Ленина, 15, квартиру 32 по первому требованию её законного владельца, поскольку деньги за неё не получала».
Галина Ивановна побелела.
– Это подделка! – закричала она. – Я такого не писала!
Судья постучала молоточком.
– Гражданка Сомова, попрошу соблюдать тишину. У вас будет слово.
– Мы готовы провести почерковедческую экспертизу, – спокойно сказал Михаил Борисович. – Но это не все доказательства.
Он включил аудиозапись. Из динамика раздался голос Галины Ивановны:
– Ну, Сергей Петрович, не переживай ты так. Квартира твоя, я знаю. Но пока ты в бегах, я тут поживу. А верну – когда время придёт. Ты главное документы сохрани, чтоб потом доказать.
– Это когда записано? – спросила судья.
– Пять лет назад, – ответил адвокат. – Наш свидетель, Сергей Петрович, отец истицы, в настоящее время находится в больнице с тяжёлым диагнозом, но готов дать показания по видеосвязи.
Судья разрешила. На экране появился отец – бледный, осунувшийся, в больничной пижаме, но с твёрдым взглядом.
– Сергей Петрович, вы подтверждаете, что квартира принадлежит вам и что ответчица знала об этом? – спросила судья.
– Подтверждаю, – голос отца звучал глухо, но уверенно. – Галина Ивановна работала у меня бухгалтером. Когда у меня начались проблемы, я попросил её оформить квартиру на себя временно. Она согласилась. Расписки писала собственноручно. А когда я вернулся через три года, она отказалась отдавать квартиру. Сказала, что по документам её и чтобы я забыл дорогу.
– Он врёт! – заверещала Галина Ивановна. – У них сговор!
Судья снова постучала молоточком.
– У нас есть ещё свидетель, – сказал Михаил Борисович. – Гражданка Светлана Кузьмина.
Светлана вошла в зал, прямая, напряжённая. Она коротко взглянула на Диму и села на место для свидетелей.
– Расскажите суду, что вам известно.
Светлана говорила спокойно, без надрыва. Про то, как Дима ухаживал, как они поженились, как родился сын. Про то, как Галина Ивановна сначала была милой, а потом начала травить. Про то, как её выгнали с ребёнком, не дав даже вещей собрать. Про то, как Дима не платил алименты, а свекровь угрожала, что отсудит ребёнка, если она пойдёт в суд.
– Я боялась, – закончила Светлана. – Очень боялась. У них деньги, у них связи. А у меня никого, кроме мамы и маленького сына. Я сдалась. Уехала. Но когда узнала, что Алёна тоже через это прошла, поняла: надо говорить. Хватит.
В зале повисла тишина. Дима смотрел в пол. Галина Ивановна замерла, вцепившись в свою палочку.
Адвокат ответчицы попытался спасти ситуацию.
– Всё это не имеет отношения к делу! Квартира – отдельная история, а бывшая жена моего доверителя просто сводит личные счёты!
– Это имеет прямое отношение к делу, – возразил Михаил Борисович. – Это показывает системность действий ответчицы, её склонность к мошенничеству и запугиванию.
Судья удалилась на совещание. Мы ждали в коридоре. Галина Ивановна сидела на скамейке, тяжело дыша, Дима стоял над ней, как нашкодивший щенок. Я отошла к окну. Ко мне подошла Светлана.
– Ты молодец, – сказала она. – Я бы не смогла так.
– Смогла бы. Если бы кто-то поддержал тогда, смогла бы.
Она улыбнулась.
– Теперь мы поддержим друг друга.
Через час нас пригласили в зал. Судья зачитала решение:
– Исковые требования Алёны Сергеевны Ковалёвой, действующей в интересах несовершеннолетнего сына, удовлетворить. Признать договор купли-продажи квартиры по адресу Ленина, 15, квартира 32, заключённый десять лет назад между Сергеем Петровичем Кузьминым и Галиной Ивановной Сомовой, недействительным. Право собственности на квартиру переходит к Сергею Петровичу Кузьмину. Обязать Галину Ивановну Сомову и Дмитрия Сергеевича Сомова освободить жилое помещение в течение тридцати дней. Взыскать с Галины Ивановны Сомовой компенсацию морального вреда в пользу Алёны Сергеевны Ковалёвой в размере ста тысяч рублей. Также обязать Дмитрия Сергеевича Сомова выплатить задолженность по алиментам на содержание сына Светланы Кузьминой за последние три года, а также пени за просрочку.
Галина Ивановна схватилась за сердце. На этот раз, кажется, по-настоящему. Она попыталась встать и осела обратно на стул. Дима заметался, не зная, что делать.
– Вызывайте скорую, – равнодушно сказала судья и вышла.
Мы со Светланой переглянулись. Я подошла к Диме.
– Передавай маме привет. И запомни: если ты не начнёшь платить алименты Светлане, я лично прослежу, чтобы тебя посадили. У меня теперь есть связи.
Дима смотрел на меня с ненавистью и страхом одновременно. Галина Ивановна тихо стонала на скамейке. Я развернулась и вышла.
На улице было солнечно. Первый раз за этот месяц я почувствовала, что могу дышать полной грудью. Светлана шла рядом.
– Ну что, – сказала она. – Пошли кофе выпьем? Отметим победу?
– Пошли.
Мы зашли в кафешку рядом с судом. Я заказала капучино, она – чёрный чай. Мы сидели молча, каждая думала о своём.
– Ты знаешь, – вдруг сказала Светлана. – Я десять лет ненавидела себя за то, что сдалась. Думала, слабая, трусливая. А сегодня поняла: я не слабая. Я просто была одна. А когда есть за спиной кто-то, кто верит – можно горы свернуть.
– Можно, – согласилась я. – Ты теперь как, будешь алименты добиваться?
– Буду. Суд решение вынес, теперь приставы подключатся. Пусть платит, гад. На Егора пойдут деньги, в секцию запишу, на море съездим.
– Правильно.
Мы допили кофе и разошлись. Я поехала к маме. Всю дорогу в автобусе улыбалась. Люди смотрели на меня странно – наверное, думали, сумасшедшая. А мне было всё равно.
Дома меня ждали мама и Вадик. Мама сразу поняла всё по лицу.
– Выиграла?
– Да.
Она обняла меня так крепко, что я чуть не задохнулась.
– Молодец, дочка. Я горжусь тобой.
Вадик тянул ко мне ручки. Я взяла его на руки, прижала к себе.
– Сынок, у нас теперь есть дом. Настоящий дом.
Через три дня отец вышел из больницы. Ненадолго, как он сказал. Мы встретились в той же кофейне, где виделись в первый раз. Он выглядел ещё хуже, чем тогда, но в глазах было спокойствие.
– Поздравляю, дочка. Ты молодец.
– Спасибо, пап.
Я протянула ему папку с документами.
– Тут всё. Квартира теперь твоя.
Он покачал головой.
– Нет, Алёна. Я хочу оформить дарственную на Вадика. При жизни. Чтобы ты была спокойна.
– Пап, зачем? Ты ещё...
– Не надо, – перебил он. – Я знаю, сколько мне осталось. И хочу уйти с чистой совестью. Ты простишь меня когда-нибудь или нет – не знаю. Но внуку я оставлю то, что принадлежит ему по праву.
Я молчала. В горле стоял ком.
– Ты можешь прийти на оформление? – спросила я.
– Приду. Завтра же.
Мы попрощались. Я смотрела, как он идёт к выходу – сгорбленный, уставший, чужой и вместе с тем близкий. И вдруг поняла: прощение приходит не сразу. Оно приходит постепенно, с каждым шагом навстречу, с каждым добрым словом, с каждой помощью.
Через неделю мы с Вадиком переехали в квартиру на Ленина, 15. Галина Ивановна и Дима съехали за два дня до дедлайна – пришёл грузчик, забрал их вещи, и они ушли, даже не попрощавшись. Ключи бросили в почтовый ящик.
Квартира встретила нас пустотой и запахом чужих людей. Я открыла окна, вымыла полы, расставила свои вещи. Мама привезла Вадика и замерла на пороге.
– Ничего себе хоромы, – сказала она. – А свекровь-то как устроилась.
– Устроилась. Но теперь это наше.
Мы стояли втроём посреди большой комнаты, и солнце светило прямо в окна. Вадик смеялся и хлопал в ладоши.
Вечером позвонил отец.
– Алёна, я завтра ложусь в больницу. Надолго. Врачи говорят, операция сложная. Если что... ты это... не поминай лихом.
– Пап, – сказала я, и слово прозвучало легко, без напряжения. – Ты держись. Мы тебя ждём.
Он молчал долго. Потом ответил:
– Спасибо, дочка. Это самое главное.
Операция длилась шесть часов. Я сидела в больничном коридоре и держала в руках чётки, которые дала мне мама. В голове крутились мысли: мы только начали узнавать друг друга, только начали строить хоть какие-то отношения. Неужели всё оборвётся?
Хирург вышел под вечер, устало снял маску.
– Операция прошла успешно. Но прогнозы... посмотрим. Ближайшие сутки решающие.
Я зашла в реанимацию. Отец лежал бледный, опутанный трубками, но глаза его были открыты. Он слабо улыбнулся.
– Ты здесь.
– Здесь, пап.
– Спасибо.
Я села рядом и взяла его за руку. Тёплую, живую руку.
Сейчас, год спустя, я пишу эти строки на кухне своей квартиры. Вадик играет в комнате с дедушкой – да, отец выкарабкался, хотя врачи и удивляются до сих пор. Мы не стали идеальной семьёй, слишком много боли между нами. Но мы учимся быть вместе. Медленно, осторожно, шаг за шагом.
Светлана забегает иногда с Егором. Мы подруги теперь, настоящие, проверенные общим горем. Дима платит алименты обоим – приставы хорошо поработали. Говорят, он устроился на стройку, потому что свекровь после суда слегла совсем и кормильцем теперь он. Галина Ивановна, по слухам, так и не оправилась – инсульт, паралич, почти не говорит. Я не злорадствую. Мне её даже немного жаль. Но не настолько, чтобы простить.
Сегодня у Вадика день рождения. Ему два года. Мы накрыли стол, пришли мама, Светлана с Егором, тётя Зина с четвёртого этажа. Отец сидит во главе стола, держит внука на коленях. Я смотрю на них и думаю: жизнь полосатая. Бывает чёрное, бывает белое. Главное – не останавливаться, идти дальше, даже когда кажется, что сил нет.
Вадик задувает свечи на торте. Все хлопают. Я улыбаюсь.
В дверь звонят. Я иду открывать. На пороге – Дима. Похудевший, небритый, с букетом дешёвых гвоздик.
– Алёна, – говорит он. – Можно поздравить сына?
Я смотрю на него. Мимо пробегает Вадик, останавливается, с любопытством разглядывая отца. Тянет ручку к цветам.
Я молчу. За моей спиной встаёт отец.
– Дима, тебе здесь не рады, – тихо говорю я.
Он опускает глаза.
– Я знаю. Прости. Я дурак был. Мать... теперь вот один остался. Может, хоть с сыном дадите видеться?
Я смотрю на Вадика. Он ещё маленький, ничего не понимает. Но вырастет и спросит, где его отец. И что я скажу?
– Приходи в воскресенье, – говорю я. – В парк. Час погуляете. Посмотрим.
Дима кивает, протягивает цветы. Я беру их, чтобы не стоять. Он уходит. Я закрываю дверь.
– Ты уверена? – спрашивает мама.
– Нет, – честно отвечаю я. – Но он отец. Пусть попробует. Если не получится – сами справимся.
Вадик тянет меня за руку к столу, показывать свои игрушки. Я иду за ним.
За окном весна. Солнце. Город шумит внизу. А мы здесь, вместе, и это главное.