Изба деда Захара стояла на таком отшибе, куда даже лесничие заглядывали раз в год, да и то – чтобы проверить, не помер ли старик. Но Захар помирать не собирался. Он был скроен из того же материала, что и лиственницы вокруг его дома: сухой, жилистый, с темной, будто дубленой корой вместо кожи.
В тот вечер пурга выла так, что казалось, будто небо решило упасть на землю и придавить её белым саваном. Десятилетний Ванька, внук Захара, сидел у печи и с замиранием сердца слушал, как ветер скребется в ставни когтями.
— Деда, слышишь? — шепнул он. — Будто плачет кто.
Захар, строгавший топорище при свете керосинки, поднял голову. Глаза у него были белесые, выцветшие, но видели они то, что другим было недоступно.
— Не плачет, Ванюшка. Зовет.
Старик накинул тулуп, взял ружье – не для стрельбы, а для порядка – и шагнул в ревущую белую тьму. Вернулся он через полчаса, таща на брезенте что-то тяжелое, темное, оставляющее за собой красный след.
Это был зверь. Огромный, больше любого волка, с шерстью цвета грозовой тучи. Его бок был разворочен картечью. Он не рычал, не скулил, только смотрел. И в этом взгляде было столько осмысленной, человеческой боли, что Ванька отшатнулся.
— Кто это, деда? Волк?
— Нет, — Захар бросил окровавленные тряпки в таз. — Это помесь. Кровь людская с волчьей смешана, только не в жилах, а в повадках. Волкособ. Самое несчастное создание в лесу. Свой среди чужих, чужой среди своих.
Три недели они его выхаживали. Зверь, которого Ванька назвал Бураном, обладал пугающей живучестью. Раны, от которых обычная собака издохла бы на вторые сутки, затягивались на нем, как вода на болоте.
Но странным было другое. Ванька замечал: когда Буран спит, в избе меняется воздух. Становится густым, пахнет хвоей и озоном, как после грозы. А однажды ночью мальчик проснулся от того, что зверь смотрел на него. В темноте глаза Бурана светились не отраженным светом, а собственным, мягким зеленым огнем. «Не бойся, маленький», — прозвучало у Ваньки в голове. Не голосом, а ощущением тепла в груди. Мальчик тогда не испугался. Он просто подошел и обнял огромную лобастую голову. С той ночи они стали неразлучны.
Хозяин железа
Беда пришла не с ветром, а с запахом бензина. Утро выдалось ясное, морозное, когда тишину леса разорвал рев снегоходов. Их было три. Они неслись по целине, ломая молодой подлесок, оставляя за собой черные шрамы выхлопов.
К избе подъехал высокий, грузный мужчина в дорогой финской экипировке. Лицо у него было гладкое, сытое, с глазами-льдинками. Это был Глеб Громов, новый владелец лесопилки в райцентре. Человек, который считал, что тайга – это просто склад древесины, который забыли огородить забором.
Захар вышел на крыльцо. Буран, уже окрепший, но еще прихрамывающий, вышел следом и встал у ноги старика. Шерсть на его загривке не вздыбилась, он не зарычал. Он просто застыл, превратившись в изваяние.
— Ну, здравствуй, леший, — Громов заглушил мотор. — Долго же я искал эту нору. — И тебе не хворать, — спокойно ответил Захар. — Зачем искал? Дорогу потерял или совесть?
— Шутник, — усмехнулся Громов. Он снял перчатку и указал пальцем с золотым перстнем на волкособа. — Я за своим имуществом.
Ванька, стоявший в дверях, почувствовал, как сердце ухнуло в пятки. Он выскочил на крыльцо и обхватил шею Бурана руками.
— Он не вещь! Он живой!
Громов поморщился, как от зубной боли.
— Мальчик, не лезь. Этот зверь — брак. Ошибка эксперимента. Я выводил охранников для зоны, псов, которые не знают жалости. А этот... — он сплюнул на белый снег. — Этот слишком умный. Он у меня трех псарей покалечил и сбежал. Он опасен. Я должен его утилизировать.
— Утилизировать... — покатал слово на языке Захар. — Красиво говоришь, Глеб. Только вот в тайге нет утиля. Здесь всё для чего-то нужно. Если зверь ушел, значит, ты ему плохой хозяин.
— Ты мне мораль не читай, старик! — голос Громова стал жестким, лязгающим. — Лес этот я взял в аренду на сорок девять лет. Земля подо мной — моя. И всё, что на ней бегает — моё. Отдай пса, и я, так и быть, прощу тебе самозахват территории. Не отдашь — бульдозеры пригоню. Снесу твою халупу вместе с тобой.
Буран вдруг сделал шаг вперед. Он не смотрел на Громова. Он смотрел сквозь него. Громов невольно отступил, рука его дернулась к кобуре на поясе.
— Видишь? — взвизгнул он. — Он же бешеный! Отходи, пацан!
— Не смей, — тихо сказал Захар.
Это было сказано не громко, но так весомо, что воздух вокруг словно загустел. Птицы в лесу замолчали. Ветер стих.
— Ты, Глеб, думаешь, что купил землю? Ты купил бумагу. А у Тайги свои законы. Древние. Ты пришел с железом и огнем, требуешь крови. Но этот зверь уже заплатил свою цену.
— Какая к черту цена?! — заорал Громов, теряя терпение. — Даю минуту. Или я стреляю пса прямо здесь, и плевать, если кого задену.
Круг замыкается
Ванька заплакал, прижимаясь лицом к жесткой шерсти Бурана.
— Деда, не отдавай! Деда! Захар стоял неподвижно, как старый кедр. Он смотрел в глаза Громову и видел там пустоту. Ту самую пустоту, которая пожирает города и души.
— Ванька, отойди, — сказал дед.
— Нет!
— Отойди, внучек. Бурану помощь не нужна. Ему нужно место.
Ванька неохотно отпустил зверя. Волкособ медленно, прихрамывая, спустился с крыльца. Он подошел к снегоходу Громова и сел. Прямо перед дулом пистолета, который выхватил бизнесмен.
— Так-то лучше, — осклабился Громов, взводя курок. — Ничего личного, псина. Просто бизнес. Брак подлежит списанию.
В этот момент случилось то, чего Громов понять не мог. Буран поднял голову и посмотрел ему в глаза. И Громов увидел. Он увидел не собачьи зрачки. Он увидел бескрайнюю зеленую чащу, увидел вековые болота, увидел, как корни разрывают камни, как время перемалывает кости в пыль. Он почувствовал на себе взгляд не зверя, а самой Тайги — огромного, равнодушного и бесконечно могущественного существа.
— Уходи, — прошелестел голос. Не в ушах, а прямо в мозжечке, вызывая дикую, животную панику. — Ты здесь чужой.
Рука Громова задрожала. Пистолет стал невыносимо тяжелым, словно раскаленным.
— Что за чертовщина... — прохрипел он. Внезапно вокруг стало темно. Хотя солнце стояло в зените, тени от деревьев удлинились, потянулись к Громову черными пальцами. Снег вокруг снегоходов забурлил, и из-под сугробов начали подниматься... корни? Или это были просто тени?
Спутники Громова, дюжие охранники, сидевшие на задних снегоходах, закричали.
— Глеб Аркадьевич! Волки! Смотрите, волки!
По кромке леса, там, где только что было пусто, стояли волки. Десятки. Серая армия, возникшая из ниоткуда. Они стояли молча, не двигаясь. В центре, перед Громовым, сидел Буран. Теперь он казался выше, его шерсть слабо светилась тем самым призрачным светом.
Громов понял, что если он нажмет на курок, он не уедет отсюда. Никогда. Тайга просто проглотит его и не подавится. Его дорогая экипировка, его деньги, его связи — всё это было пылью перед этой древней, молчаливой силой.
Пистолет выпал из дрожащих пальцев в снег. — Поехали... — сипло выдавил он, пятясь к снегоходу. — Валим отсюда!
Они уезжали в панике, срывая гусеницы, едва не врезаясь в деревья.
***
Когда шум моторов стих, наваждение спало. Тени укоротились, волки на опушке растворились в воздухе, словно их и не было. Остался только Буран, сидящий посреди двора.
Захар спустился с крыльца, поднял пистолет Громова, выщелкнул обойму и швырнул железяку далеко в сугроб.
— Вот и всё, — сказал он. — Больше он не вернется. Страх — он крепче памяти держит.
Ванька подбежал к Бурану. Зверь тяжело дышал, зеленый огонь в его глазах угасал, уступая место обычному, янтарному, собачьему взгляду.
— Ты видел, деда? — шептал Ванька. — Ты видел, как они испугались? Он их прогнал! Он волшебный!
Захар опустился на одно колено перед зверем. Он снял шапку, чего никогда не делал на морозе.
— Не волшебный он, Ванька. Он — Хранитель. Иногда Дух Тайги выбирает себе тело, чтобы посмотреть, остались ли еще люди на земле. Или одни потребители.
Старик посмотрел на внука серьезно и немного грустно.
— Он уйдет сегодня, Ваня.
— Как уйдет? — у мальчика на глаза навернулись слезы. — Но мы же его спасли! Он же наш друг!
— Потому и уйдет. Он свою работу сделал — дом защитил, зло прогнал. А держать Хранителя на цепи или в тепле — нельзя. Он зачахнет. Ему воля нужна.
Вечером, когда закат окрасил снег в цвет брусники, Буран подошел к двери. Он толкнул её носом и обернулся. Ванька не стал его удерживать. Он помнил слова деда: «Любить — значит дать свободу». Мальчик вышел на крыльцо. Буран подошел, лизнул его в нос шершавым горячим языком, а потом ткнулся лбом в лоб Захара, словно прощаясь с равным.
Волкособ развернулся и побежал к лесу. Он не хромал. На опушке он остановился, задрал голову и издал вой — долгий, чистый, мощный. Ему ответили. Со всех сторон, из глубины чащи, раздался многоголосый хор волчьей стаи, приветствующий вожака.
— Он нас не забудет? — спросил Ванька, вытирая рукавом мокрые щеки.
— Никогда, — ответил Захар, обнимая внука за плечи. — И мы его не забудем. А главное, Ваня, запомни: человек не хозяин земле. Он гость. И вести себя надо так, чтобы Хозяину не пришлось спускать собак.
Они стояли и смотрели, как серая тень растворяется в синих сумерках, становясь частью великой, вечной и непостижимой Тайги. И Ваньке казалось, что где-то там, среди деревьев, все еще горят два зеленых огонька, охраняя их покой.
Спасибо за внимание!