Лариса потом, уже после всего, не раз вспоминала тот момент, когда Антонина Ивановна впервые переступила порог её квартиры с большим клетчатым баулом и маленьким чемоданом на колёсиках. Семён тогда сказал: «Лариса, ну временно же, пока ремонт не закончится. Максимум месяц».
Лариса кивнула. Не потому что была в восторге от этой идеи — просто любила мужа и не хотела устраивать скандал из-за матери, которая, в конце концов, действительно оставалась без жилья на время ремонта.
Это было полгода назад.
Ремонт, судя по всему, давно закончился — Лариса не проверяла, но догадывалась. Антонина Ивановна никуда не собиралась.
Квартира была Ларисина — купила сама, до свадьбы, на деньги, которые копила четыре года, работая старшим экономистом в торговой компании. Однушку продала, добавила накопленное, взяла небольшой кредит и купила двушку на пятом этаже в новом доме. Хороший район, приличные соседи, от метро семь минут пешком.
Лариса любила эту квартиру — обставляла сама, выбирала каждую мелочь. На балконе у неё стояли горшки с цветами: фиалки, пеларгония и два куста лаванды. По утрам, когда варила кофе, выходила постоять рядом с ними — просто так, без особой цели.
Антонина Ивановна начала обживаться с первой же недели.
Сначала это выглядело как забота — свекровь готовила, убиралась, стирала. Лариса работала с девяти до шести, иногда задерживалась, так что поначалу было даже удобно: приходишь домой, а ужин уже на столе. Она старалась замечать хорошее.
Плохое, правда, тоже замечалось — просто Лариса убеждала себя, что это мелочи. Антонина Ивановна переставила посуду в кухонных шкафах, потому что «так удобнее». Передвинула кресло с балкона в угол гостиной, потому что «там дует». Начала комментировать, как Лариса режет лук, варит суп и жарит котлеты. Замечания были ненавязчивыми поначалу — такими, знаете, вбок брошенными: «Ну я бы так не делала», «Раньше так не готовили», «Странный способ».
Лариса молчала.
Потом Антонина Ивановна как-то за ужином сказала:
— Лариса, ты сегодня сколько потратила в магазине?
— Что, простите?
— Ну чек есть? Я хочу посмотреть.
Лариса подняла взгляд от тарелки. Посмотрела на свекровь, потом на Семёна. Муж изучал вилку с таким вниманием, будто увидел её впервые.
— Антонина Ивановна, я трачу то, что трачу. Бюджет мы с Семёном ведём сами.
— Ну я просто интересуюсь. Хочу понимать, куда деньги уходят.
— Деньги уходят туда, куда нужно, — сказала Лариса ровно и вернулась к ужину.
Антонина Ивановна поджала губы. Семён так и не поднял глаза от вилки.
После этого разговора Лариса впервые за эти недели попросила мужа поговорить наедине.
— Семён, послушай. Я понимаю, что мама — это мама. Но это моя квартира. Я не обязана отчитываться в тратах перед твоей матерью. И мне хотелось бы понять — когда примерно закончится ремонт у неё?
— Лариса, ну сейчас неудобный момент. Она только обустроилась…
— Семён, она обустраивается уже два месяца.
— Ну что ты хочешь от меня? — Муж поморщился. — Я не могу выгнать мать на улицу.
— Никто не говорит про улицу. Я спрашиваю про сроки.
— Я поговорю. Только не сейчас.
«Не сейчас» длилось ещё месяц. Потом ещё. Лариса больше не поднимала тему напрямую — просто смотрела, как квартира постепенно перестаёт быть её собственной.
Антонина Ивановна приглашала подруг — без предупреждения, без спроса. Лариса возвращалась с работы и обнаруживала на своей кухне троих незнакомых женщин, которые пили чай и обсуждали соседей. Свекровь представляла квартиру так, будто это её владения — «вот у нас гостиная», «у нас кухня удобная, видите, как простор». Лариса здоровалась, шла в спальню и сидела там, пока гости не уходили.
Семён по этому поводу сказал следующее:
— Лариса, ну мама пригласила подружек, что в этом такого?
— Семён, она не предупредила меня. Я пришла домой и увидела чужих людей.
— Ну она же хозяйка…
— Кто? — Лариса произнесла это тихо, очень тихо. — Кто хозяйка, Семён?
Муж смолк. Пробормотал что-то про то, что она придирается к словам, и ушёл смотреть телевизор.
Лариса стояла посреди кухни и смотрела на стену. На стене висел небольшой постер с карты мира — она повесила его в первый же год, как купила квартиру. Флажками отмечала страны, в которых побывала. Флажков было восемь. Жизнь до этого всего казалась теперь очень далёкой.
Цветы исчезли в один из вторников.
Лариса вышла утром на балкон и увидела пустые подоконники. Горшки стояли в углу — пустые, земля высыпана в пакет. Лаванда, пеларгония, фиалки — всё лежало горкой в мусорном ведре на балконе.
— Антонина Ивановна, — Лариса вошла на кухню с таким лицом, что свекровь немного отшатнулась от плиты, — где мои цветы?
— Я выбросила, — спокойно ответила Антонина Ивановна. — У меня на них аллергия. Я не могу с этим жить.
— У вас аллергия. — Лариса повторила это медленно. — Вы прожили здесь четыре месяца и только сейчас обнаружили аллергию на лаванду?
— Ну не сразу проявилось.
— Вы выбросили мои вещи. Из моей квартиры. Без моего разрешения.
— Лариса, ну не делай из этого трагедию. Это просто цветы.
— Это мои вещи. — Лариса говорила всё так же тихо, но что-то в голосе изменилось, и Антонина Ивановна это почувствовала — замолчала, отвернулась к плите. — Вы не имели права этого делать.
В тот же вечер Лариса сделала последнюю попытку поговорить с мужем.
— Сема, я прошу тебя услышать меня. Не защищать маму, не объяснять, не искать оправданий. Просто услышать. Она выбросила мои цветы. Она приглашает людей без моего ведома. Она контролирует траты. Это моя квартира, и я чувствую себя в ней гостьей. Мне нужно, чтобы ты поговорил с ней о переезде. Конкретно, с датой.
Семён помолчал.
— Лариса, ей некуда ехать. Ремонт затянулся. Ты же понимаешь.
— Ремонт затянулся на полгода?
— Ну так бывает.
— Семён. — Лариса смотрела на мужа. — Ты понимаешь, что происходит?
— Ты преувеличиваешь.
— Хорошо, — сказала Лариса. Встала. Ушла в спальню.
Больше она эту тему не поднимала. Просто стала ждать — сама не зная чего. Может быть, что что-то изменится само. Может, что Семён однажды проснётся и увидит то, что она видит каждый день. Но Семён не просыпался. Антонина Ивановна не уезжала. И каждое утро Лариса выходила на балкон, где стояли пустые горшки, и молча пила кофе.
Тот день начался скверно с самого утра.
Семён собрался на работу в половину девятого, чмокнул Ларису в щёку в коридоре и захлопнул дверь. Антонина Ивановна уже сидела на кухне с чашкой чая и листала что-то в телефоне. Лариса работала из дома — открыла ноутбук, разложила бумаги на столе в комнате.
Примерно через час с кухни начали доноситься звуки — громкие, с демонстративными вздохами. Лариса не отрывалась от экрана. Потом услышала, как что-то двигают, переставляют, гремят кастрюлями.
— Безобразие, — донеслось с кухни. — Ну как так можно.
Лариса сохранила документ, встала и вышла.
На кухне Антонина Ивановна стояла посреди рассыпанной крупы и с возмущённым видом смотрела на пол.
— Что случилось? — спросила Лариса.
— Вот, полюбуйся. — Свекровь указала на рассыпанное. — Поставила неудобно, всё рассыпалось. Как здесь вообще что-то найти?
— Антонина Ивановна, вы сами переставили крупу на прошлой неделе. Я держала её в нижнем ящике.
— Там неудобно.
— Мне было удобно. — Лариса взяла со шкафчика веник. — Я уберу, не беспокойтесь.
— Да я не о крупе! — Антонина Ивановна вдруг повысила голос. — Я о том, что здесь всё устроено кое-как! Посмотри на эти шкафы, посмотри на плиту — ты вообще когда последний раз нормально убиралась?
— Антонина Ивановна, — Лариса подняла взгляд, — пожалуйста, не повышайте голос в моей квартире.
— Что?!
— Я прошу вас не кричать. Здесь.
Антонина Ивановна прищурилась.
— Это, значит, твоя квартира? Я тут ничего не могу сказать?
— Сказать — можете. Кричать — нет.
— Ах, вот как! — Голос свекрови пошёл вверх. — Значит, я, пожилая женщина, не могу слова сказать! Это называется уважение к старшим?! Ты вообще воспитана была или нет?! Мать тебя учила хоть чему-нибудь?!
Лариса поставила веник к стене.
— Оставьте мою мать в покое, — сказала Лариса. — И хватит.
— Нет, не хватит! Я скажу всё, что думаю! Ты никчёмная хозяйка, ты не умеешь ни готовить, ни убираться, ты неблагодарная жена, которая не ценит, что Семён вообще с ней живёт!
— Антонина Ивановна. — Лариса говорила ровно, хотя скулы у неё побелели. — Вы живёте в моей квартире шесть месяцев. Я ни разу не попросила вас уйти — хотя давно должна была. Я терпела ваши комментарии, ваших гостей, ваши перестановки. Вы выбросили мои цветы. Вы хамите мне в моём же доме. Это всё. Прошу вас успокоиться и больше не кричать.
— Я ещё разберусь, кто здесь хамит!
— Антонина Ивановна, я сказала — хватит!
Голос у Ларисы наконец поднялся — не до крика, но достаточно, чтобы свекровь на секунду замолчала. Потом Антонина Ивановна швырнула полотенце на стол, развернулась и ушла в гостиную. Дверь хлопнула так, что на кухне звякнули чашки.
Лариса стояла посреди кухни, смотрела на рассыпанную крупу. Нагнулась, подняла веник. Убралась молча. Поставила чайник. Вернулась к ноутбуку и просидела за ним до вечера, не заходя на кухню.
Семён пришёл в восемь.
Лариса слышала, как в коридоре он разувается, как идёт к комнате где находилась свекровь, как за закрытой дверью начинается разговор — сначала тихий, потом всё отчётливее. Слов было не разобрать, но тон Антонины Ивановны она узнала — этот плаксивый, жалобный, с подвываниями. Лариса закрыла ноутбук и стала ждать.
Семён прошёл в спальню. Лариса сидела за столом.
— Что произошло? — спросил муж.
— Антонина Ивановна устроила скандал. Кричала, оскорбляла меня и мою маму. Я попросила её успокоиться. Она хлопнула дверью.
— Мама говорит, что ты на неё накричала.
— Я повысила голос один раз, когда она не останавливалась. До этого три раза попросила не кричать — спокойно.
— Лариса, она пожилая женщина, ну что ты хочешь…
— Семён, — перебила Лариса, — она назвала меня никчёмной хозяйкой и неблагодарной женой. При этом живёт в моей квартире. Я хочу, чтобы она съехала. Это моё окончательное решение.
Семён смотрел на жену. Лицо у него медленно краснело — не от смущения, от злости, Лариса это видела и ждала.
— Значит, мама пожила — и хватит?! А совесть у тебя вообще есть?! — заорал муж.
Лариса не отшатнулась. Смотрела на Семёна прямо.
— Семён, не кричи на меня.
— Я буду кричать! Ты выгоняешь мать на улицу!
— Я прошу её съехать из моей квартиры. Это не одно и то же.
— Да что ты заладила — моя квартира, моя квартира! Мы муж и жена, ты понимаешь?!
— Понимаю. А ты понимаешь, что полгода я живу в своём доме как чужая? Что твоя мать оскорбляет меня, выбрасывает мои вещи, ходит по моей квартире как хозяйка? И ты ни разу — ни разу, Семён — не встал на мою сторону?
— Потому что ты сама провоцируешь!
— Я провоцирую. — Лариса повторила это медленно. — Хорошо. Значит, это я провоцирую.
Дверь комнаты открылась. Антонина Ивановна вышла в коридор — медленно, с видом человека, который пришёл посмотреть на результат своей работы. Встала у стены, сложила руки.
Лариса посмотрела на свекровь. Потом на мужа. Потом снова на свекровь.
— Антонина Ивановна, — сказала Лариса, — я прошу вас собрать вещи и покинуть квартиру. Семён, я прошу тебя о том же.
Повисла тишина. Семён открыл рот.
— Что?!
— Это моя квартира. Я покупала её сама, до нашего брака. Я прошу вас обоих уйти.
— Ты с ума сошла?! — Семён шагнул вперёд. — Я твой муж! Я здесь живу!
— Ты жил здесь. — Лариса встала с кресла. — Пока не решил, что твоя мать важнее уважения ко мне.
— Да как ты смеешь! — Антонина Ивановна всплеснула руками. — Неблагодарная! Мы её приняли, полюбили, а она!
— Антонина Ивановна, вы живёте в моей квартире. Это я вас приняла, не вы меня.
— Семён, ты слышишь?! Ты слышишь, что она говорит?!
Семён стоял посреди спальни — растерянный, красный, злой. Смотрел то на мать, то на жену.
— Лариса, это не конец разговора, — сказал он наконец.
— Для меня — конец. — Лариса прошла в прихожую, сняла с вешалки куртку. — Я ухожу погулять. Когда вернусь — рассчитываю, что вы начнёте собирать вещи.
Она вышла.
На улице было прохладно — апрель, но с ветром. Лариса шла по тротуару без цели, руки в карманах. Думала о том, что, наверное, должна чувствовать страх — как же, выставила мужа, куда теперь, что будет. Но страха не было. Было что-то похожее на усталость, которая наконец получила разрешение стать усталостью — не сдерживаться, не притворяться, что всё нормально.
Зашла в небольшое кафе через два квартала. Взяла капучино. Позвонила подруге Вере.
— Вера, ты сейчас свободна?
— Ну так, относительно. Что случилось?
— Я выставила мужа и свекровь.
Пауза.
— Подожди. Прямо сейчас?
— Прямо сейчас. Вернее, сказала, что выставляю, потом ушла гулять.
— Лариска, ты в порядке?
— Да. Странно, но да.
— Ладно, иди домой, разберись там. Потом звони, расскажешь всё.
— Хорошо.
Лариса вернулась через полтора часа. В квартире было тихо. Дверь гостиной была открыта — Антонина Ивановна паковала вещи в тот самый клетчатый бауль, с которым приехала. Семён сидел на кухне с чашкой и смотрел в стол.
— Нам нужно поговорить, — сказал муж, когда Лариса прошла мимо.
— Завтра, Семён. Сегодня я устала.
— Лариса…
— Завтра.
Она прошла в спальню и закрыла дверь.
Антонина Ивановна уехала на следующее утро — Лариса слышала, как в коридоре перетаскивают сумки, как хлопает дверца. Слов не слышала — не хотела. Лежала в спальне и смотрела в потолок.
Разговор с Семёном случился в обед — муж вернулся после того, как отвёз мать на другой конец города к каким-то дальним родственникам.
— Значит, вот так, — сказал Семён, садясь напротив. — Значит, семья — это ничто.
— Семья — это не ничто, — ответила Лариса. — Но семья — это мы с тобой. Не мы с тобой и твоя мать в роли главной.
— Ты всегда её недолюбливала.
— Семён, я полгода терпела. Полгода просила тебя поговорить с ней. Ты каждый раз уходил от разговора. Это не то, что я ожидала от мужа.
— Ну что я мог сделать? Она мать.
— Ты мог встать рядом со мной. Один раз. Хотя бы один.
Семён смотрел в стол. Молчал долго.
— И что теперь? — спросил он наконец.
— Я подам на развод, — сказала Лариса. — Не потому что злюсь. Просто я поняла, что мы с тобой хотим разного. Ты хочешь жить так, чтобы мама была довольна. А я хочу жить в своём доме и чувствовать себя в нём хозяйкой.
— Лариса, это же необратимо.
— Я знаю.
Семён ещё немного посидел. Потом встал, надел куртку и ушёл — не хлопнув дверью, просто вышел. Лариса слышала, как щёлкнул замок.
Заявление она подала через три дня. Семён не препятствовал — видимо, тоже всё для себя понял. Звонил несколько раз в первые недели — Лариса брала трубку, разговаривала спокойно, без скандалов. О возврате речи не шло ни с одной стороны.
Развод оформили через месяц.
В тот же день вечером Лариса зашла в цветочный магазин. Долго стояла у стеллажей, смотрела. Взяла небольшой куст лаванды в белом горшке — почти такой же, как тот, что выбросила Антонина Ивановна. Принесла домой, вышла на балкон, поставила на прежнее место.
Постояла рядом. Тронула пальцем серебристый стебель.
Потом вернулась на кухню, поставила чайник и открыла окно. С улицы тянуло весенним воздухом — немного сыростью, немного свежестью. Лариса облокотилась на подоконник и стояла так, пока чайник не закипел.
В квартире было тихо. Хорошо тихо — без напряжения, без ожидания, без чужих голосов за стеной. Просто тишина, которая принадлежала ей одной.
Лариса налила чай и вернулась к столу. Открыла ноутбук, зашла на сайт турагентства. Давно хотела в Португалию — откладывала всё время по разным причинам. Посмотрела на карту мира на стене, на восемь флажков.
Пора было ставить девятый.