Артём постоял на крыльце, провожая взглядом удаляющуюся фигуру человека с сигарой. Тот шёл не спеша, руки в карманах, и вскоре скрылся за поворотом дороги. Где-то вдали всё так же негромко играла гитара, и этот звук казался единственным живым в наступившей тишине.
Артём перевёл взгляд на оранжевый домик. Тот ничем не отличался от соседних — такой же деревянный, с просторной верандой и резными наличниками на окнах. Только цвет выдавал его — тёплый, почти солнечный, он будто светился изнутри в сгущающихся сумерках.
Артём толкнул дверь. Она не была заперта.
Внутри было темно, но глаза быстро привыкли. Свет с улицы падал на половицы, и Артём разглядел у стены выключатель. Щелчок — и под потолком зажглась обычная люстра с тремя лампочками, одна из которых чуть заметно мигала.
Артём замер.
Это была его квартира. Та самая, в которой он прожил последние десять лет. Та же старая стенка с хрусталём, который достался от матери. Тот же диван с продавленным подлокотником. На журнальном столике — его кружка, из которой он всегда пил кофе по утрам, с отбитой ручкой, которую он всё собирался приклеить, да так и не собрался.
Артём медленно прошёл в комнату. В углу стоял его письменный стол. На столе — монитор, клавиатура, стопка бумаг. Он подошёл ближе и провёл пальцем по столешнице. Пальцы остались чистыми. Ни пылинки.
На подоконнике он увидел царапину. Длинную, глубокую, оставленную ещё пять лет назад, когда он переставлял тяжёлый ящик с инструментами и сорвал крепление. Он тогда очень разозлился на себя, потому что окна в квартире были новые, дорогие, и царапина въелась в пластик намертво.
Царапина была здесь.
Артём опустился на диван. Тот привычно скрипнул пружинами. Всё было до жути знакомо, до дрожи в коленях правильно. И от этого правильного знакомства становилось не по себе.
Он заметил на журнальном столике лист бумаги, сложенный пополам. Рядом лежала ручка. Артём развернул лист.
Почерк был незнакомый — крупный, немного нервный, с сильным наклоном вправо.
«Если ты это читаешь, значит, я ушёл. Не думай обо мне плохо, я просто не справился. Здесь слишком тихо. Понимаешь? Слишком. Я привык, чтобы рядом кто-то спорил, доказывал, кричал, что я не прав. Я привык доказывать, что я лучше. А здесь не с кем спорить. Здесь все согласны. Все принимают. И это сводит с ума. Прости. Дом твой. Точнее, теперь твой. Если захочешь уйти — на тропе не задерживаются. Там много таких, как мы. Тех, кому нужен шум. Удачи».
Подписи не было.
Артём перечитал письмо дважды. Потом сложил его и сунул в карман куртки.
Он подошёл к холодильнику. Тот самый, белый, с магнитиками из Сочи и Анапы, которые привозила бывшая жена. Артём открыл дверцу.
Внутри было пусто, если не считать одинокого стаканчика йогурта на средней полке. Артём взял его в руки, повертел. Срок годности — вчерашнее число. То самое число, которое он помнил смутно, но теперь вдруг отчётливо понял: это был день его смерти.
Он поставил йогурт обратно и закрыл холодильник.
На кухне было чисто, даже слишком. Ни грязной посуды в раковине, ни крошек на столе. Конфорки газовой плиты блестели. Артём открыл шкафчик слева от плиты — тот самый, о котором говорил мужчина с сигарой. Там действительно стояла медная турка, маленькая, тяжёлая, явно не новая. Рядом лежала банка с кофе, наполовину полная.
Артём постоял, глядя на турку. Варить кофе не хотелось. Вообще ничего не хотелось. Только сесть и молчать.
Он вернулся в комнату, подошёл к окну. За стеклом уже совсем стемнело, но на дороге горели фонари — обычные, уличные, такие же, как в любом городе. По тротуару шли двое, о чём-то негромко переговариваясь. Они прошли мимо оранжевого домика, даже не взглянув в его сторону.
Гитара всё ещё играла где-то далеко. Мелодия была простая, немного грустная, но не навязчивая.
Артём решил, что нужно ложиться. Он вернулся к дивану, намереваясь просто прилечь, не раздеваясь, но в этот момент с улицы донеслись другие звуки — всхлипывания, сдавленные, почти беззвучные. Кто-то плакал.
Он выглянул в окно. На крыльце соседнего жёлтого домика сидела девушка. Та самая, которую он видел утром — изменщица, как назвал её мужчина с сигарой. В руках она держала гитару, но не играла. Плечи её вздрагивали.
Артём не знал, зачем он вышел. Ноги сами вынесли его на крыльцо, потом на дорогу, потом к жёлтому домику. Девушка подняла голову и быстро вытерла щёки ладонью.
— Извините, — сказал Артём, — я услышал... вам помочь?
Девушка посмотрела на него долгим взглядом. Глаза у неё были светлые, почти прозрачные, и в темноте они казались пустыми.
— Помочь? — переспросила она тихо. — Ты хочешь мне помочь?
— Ну да, — Артём чувствовал себя неловко. — Вы плачете. Может, случилось что?
Она вдруг улыбнулась, но улыбка вышла горькой.
— Ничего не случилось. В том-то и дело. Здесь ничего не случается. А я всё жду, что кто-нибудь придёт и скажет: ты плохая, ты изменяла, ты заслужила. И тогда станет легче. Понимаешь? Легче, когда знаешь, что ты виновата. А тут...
Она замолчала и провела пальцем по струнам. Гитара издала печальный звук.
— Ты меня жалеешь, да? — спросила она вдруг. — Сидишь и думаешь: бедная девочку, мужик её убил, а она тут плачет.
Артём хотел возразить, но она не дала.
— Не надо. Твоя жалость — это тоже суд. Ты считаешь меня жертвой. А раз я жертва, значит, он палач. Ты уже приговорил его, хоть и не знаешь, каким он был. Может, он хорошим был. Может, я его довела. А ты не знаешь. И никто не знает. И никто не хочет знать. Здесь просто молчат.
Она отставила гитару в сторону и закатала рукав кофты на левой руке. Артём увидел длинный белый шрам, начинающийся почти от локтя и уходящий к запястью.
— Это я сама, — сказала девушка. — Не он. Когда узнала, что он знал. Представляешь? Он знал, что я ему изменяю. Знал давно. И молчал. Ждал, когда я сама скажу. А я не говорила, я врала. И когда он в тот вечер пришёл домой и спросил просто: "Ты меня любишь?", я опять соврала. Сказала, что да. А он посмотрел на меня и говорит: "Я знаю про Васю. Давно знаю. Ты сама должна была сказать. Я бы простил. А теперь поздно".
Она замолчала, глядя куда-то в темноту.
— Я пошла на кухню, взяла нож и полоснула себя. Не чтобы умереть. Чтобы наказать. Глупо, да? А он услышал, прибежал, стал перевязывать. А я кричала на него, что он во всём виноват. Что это он довёл. И он поверил. Он всегда мне верил. А через месяц я снова пошла к Васе. А он выследил. И убил нас обоих. Из ревности. Из любви. Теперь не разберёшь.
Она опустила рукав.
— Здесь мне сказали: это просто опыт. Твоя жизнь — опыт. Его жизнь — опыт. Никто не судит. Но самое трудное, Артём, — простить себя. Других прощать легко. Они же не виноваты, они такие, какие есть. А себя... себя простить почти невозможно.
Артём стоял и молчал. Он не знал, что говорить. Все привычные слова — "всё будет хорошо", "не плачь", "ты не виновата" — здесь звучали бы фальшиво. И он просто стоял.
Девушка поднялась, подхватила гитару.
— Иди спать, — сказала она устало. — Завтра трудный день. Ты будешь решать, оставаться или идти к тем, кто внизу. И запомни: никто тебе не поможет. Никто не скажет, как правильно. Здесь каждый решает сам.
Она ушла в жёлтый домик, тихо прикрыв за собой дверь.
Артём вернулся в оранжевый. Долго сидел на диване, глядя на мигающую лампочку в люстре. Потом лёг, не раздеваясь, укрылся курткой, которая валялась здесь же, на подлокотнике — его курткой, с его же запахом.
Он уже почти задремал, когда сквозь сон услышал звук. Тонкий, высокий, похожий на вой. Или на плач. Кто-то плакал за стеной. Не девушка из жёлтого домика — другой голос, мужской, надрывный.
Артём замер, прислушиваясь. Плач не прекращался. Он натянул куртку на голову, зажал уши подушкой, но звук всё равно пробивался. Слишком тихо было вокруг. Слишком.
Впервые за этот долгий день Артём пожалел, что здесь нет привычного шума — телевизора за стеной, сигнализации машины под окном, криков запоздалых прохожих. Здесь было только это — чужое горе, от которого нельзя было спрятаться, потому что нечем было его заглушить.
Он так и пролежал до утра, не смыкая глаз, слушая, как за стеной плачет незнакомый мужчина, и не зная, как ему помочь. Да и нужно ли помогать тем, кто сам не знает, хотят ли они, чтобы их жалели.
За окном начало светать. Плач стих. Артём сел на диване, посмотрел на свои руки, на знакомую царапину на подоконнике, на кружку с отбитой ручкой.
Тишина рая больше не казалась ему мирной. Она была вязкой, плотной, тяжёлой. Но где-то в глубине этой тишины он снова услышал гитару. Те же аккорды, что и вчера. Те же, но теперь в них не было грусти. Было что-то другое. Может, надежда. Может, просто привычка жить дальше.
Артём встал, подошёл к окну и распахнул его. В комнату ворвался утренний воздух — чистый, прохладный, пахнущий травой. На дороге уже кто-то шёл. Двое парней, которых он видел вчера, направлялись куда-то, негромко переговариваясь.
Один из них, тот самый, что бросился под поезд, обернулся и, заметив Артёма в окне, приветливо махнул рукой. Артём махнул в ответ.
Завтрак всё-таки придётся искать в зелёном домике. И, кажется, он знал, с кем сегодня сядет за один стол. С тем самым мужиком, который подавился бубликом. И с женщиной, которая шагнула из окна.
Артём закрыл окно и пошёл умываться. Вода в кране была холодной, освежающей. Полотенце висело на том же крючке, что и дома. Всё было правильно. Слишком правильно. Но теперь это "слишком" не пугало. Теперь это "слишком" хотелось понять.
Утро встретило Артёма странной тишиной. Не той, что давила ночью, а другой — прозрачной, почти звонкой, когда слышно, как за окном шевелится трава от лёгкого ветра.
Он умылся холодной водой, долго смотрел на своё отражение в зеркале. Лицо было таким же, как всегда, — никаких следов бессонной ночи, никаких синяков под глазами. Словно и не было этих часов, когда он лежал с открытыми глазами, слушая чужой плач за стеной.
Артём вышел на крыльцо. Солнце уже поднялось над разноцветными домиками, и в его лучах посёлок казался игрушечным, нарисованным. Где-то хлопнула дверь, послышались голоса. Жизнь здесь всё-таки была, просто другая, неспешная.
Он вспомнил про письмо в кармане куртки, достал его, перечитал ещё раз. «Здесь слишком тихо. Я привык, чтобы рядом кто-то спорил, доказывал, кричал, что я не прав». Артём сунул письмо обратно и направился к зелёному домику.
Внутри было прохладно и пахло свежим хлебом. За несколькими столиками уже сидели люди — кто-то читал, кто-то просто смотрел в окно, попивая что-то из кружек. Никто не обратил на Артёма особого внимания, лишь пара человек кивнули ему как знакомому.
Он огляделся в поисках стойки или прилавка, но ничего похожего не было. Вдоль стены тянулись открытые полки с чайниками, банками, тарелками. На небольшой плите, обычной, газовой, стояла турка. Рядом — жестяная банка с надписью «кофе», написанной от руки фломастером.
Артём подошёл, взял турку, насыпал кофе, залил водой и поставил на огонь. Пока варилось, он рассматривал сидящих. В углу, у самого окна, за маленьким столиком сидел тот самый мужчина, который вчера ел бублик на веранде. Сейчас перед ним стояла тарелка с двумя свежими бубликами, маслёнка и нож.
Мужчина аккуратно разрезал бублик вдоль, тонким слоем намазал масло на обе половинки, потом сложил их вместе и откусил маленький кусочек. Жевал он медленно, сосредоточенно, будто выполнял важную работу.
Кофе сварился. Артём налил его в первую попавшуюся кружку и, помедлив, направился к столику у окна.
— Можно? — спросил он, кивнув на свободный стул.
Мужчина поднял глаза, узнал его и кивнул.
— Садись. Только я неразговорчивый с утра. Но ты, если хочешь, говори, я послушаю.
Артём сел, отхлебнул кофе. Тот оказался крепким, горьковатым, совсем как он любил.
— Я Артём, — сказал он, помолчав.
— Знаю, — мужчина снова откусил бублик. — Вчера весь посёлок обсуждал новенького. Ты в оранжевом поселился, да? У Петровича в доме?
— Не знаю, как звали прежнего хозяина. Письмо оставил, но без подписи.
— Петрович, — уверенно сказал мужчина. — Два года здесь прожил. Всё ждал, что сын придёт. Сын у него внизу, в аду. Точнее, не в аду, а по тропе ушёл. Они при жизни сильно ссорились, а здесь Петрович простить хотел. Думал, сын тоже придёт, помирятся. А сын не пришёл. Ему там, внизу, привычнее. Там он прав, а отец виноват. Там всё понятно.
Мужчина доел половину бублика, вытер пальцы салфеткой и наконец посмотрел на Артёма в упор.
— А я Валентин. Только ты не вздрагивай, когда узнаешь, кто я. Здесь это неважно.
— Я уже знаю, — Артём почувствовал, что краснеет. — Мне вчера рассказали. Про бублик и про... другое.
— Про то, что я человека сбил, — спокойно сказал Валентин. — Не бойся, это слово здесь можно говорить. Это не ругательство. Это факт. Я сбил человека. Сорок лет назад. Возвращался с рыбалки, уже вечерело, а он на дорогу выскочил в тёмном. Даже не понял сразу, что случилось. Остановился, вышел, а он лежит и не дышит. Я испугался. Сел в машину и уехал.
Он говорил это ровно, без надрыва, как читал вслух давно выученный урок.
— Потом три дня пил. Жена думала — с работы уволили, а я пил от страха. Потом ничего, успокоился. Жизнь пошла своя. Семья, дети, работа, потом свой бизнес открыл. Я про тот случай почти забыл. Почти. Но иногда, ночью, просыпался от звука. Глухого такого удара. Лежу и слушаю, а вокруг тихо. И снова заснуть не могу. И так сорок лет.
Валентин взял вторую половинку бублика, но есть не стал, просто вертел в пальцах.
— Я сюда попал и думал: сейчас начнётся. Суд, допрос, весы, где мои грехи взвешивать будут. А тут — иди завтракай. Я сначала растерялся. Думал, может, ошибка вышла, не туда попал. Пошёл к тому, с сигарой, спросил. А он говорит: "Нет ошибки. Ты сам решай, где тебе быть. Здесь или там, внизу". Я и пошёл к тропе. Посмотрел вниз. А там... Ты знаешь, что там?
Артём покачал головой.
— Там город, — Валентин усмехнулся. — Большой, шумный, огни горят, музыка играет, люди кричат, спорят, доказывают что-то друг другу. Там жизнь кипит. Там можно быть правым или виноватым, можно судить, можно оправдываться. Всё как на земле. Только навсегда.
— И вы... не захотели?
— Я десять лет здесь, — ответил Валентин. — Каждое утро встаю, иду сюда, ем бублики. Иногда смотрю на ту тропу и думаю: а может, пойти? Там хоть понятно, плохой ты или хороший. Там тебе скажут. А здесь... Здесь тихо. И от этой тишины иногда с ума сойти хочется.
Он наконец откусил бублик, прожевал и вдруг улыбнулся.
— Но есть одно. Здесь, когда просыпаешься утром, не вспоминаешь про тот звук. Не боишься, что опять приснится. Здесь сна вообще нет. Просто есть день. А вчера, когда я спать ложился — ну, ложиться, это мы так говорим, здесь спать не обязательно, просто отдыхать, — так вот, вчера я подумал: а ведь я сорок лет боялся засыпать. А здесь не боюсь. И ради этого можно потерпеть тишину.
Он посмотрел на Артёма внимательно, будто оценивая.
— Ты как, держишься? Вчера девушку нашу видел? Которая с гитарой?
— Видел, — коротко ответил Артём.
— Она хорошая, — Валентин кивнул своим мыслям. — Тяжело ей. Она себя простить не может. А мы все здесь такие. Кто себя, кто других. Я вот других простил давно. И меня вроде простили. А себя... себя никак.
За соседним столиком кто-то засмеялся. Артём обернулся и увидел женщину, которую вчера показывал мужчина с сигарой — ту, что выбросилась из окна. Она сидела с двумя пожилыми мужчинами и оживлённо рассказывала что-то, размахивая руками. Смеялась она звонко, по-молодому.
— Света, — перехватил его взгляд Валентин. — Наркоманка с двадцатилетним стажем. В окно шагнула, когда поняла, что всё, ловить нечего, детей нет, мужа нет, одна осталась. Тоже думала, что в ад попадёт. А тут. Уже пять лет живёт. Весёлая, всё время поёт, пляшет. Ты на неё не смотри, что она смеётся. Она по ночам тоже плачет. Просто днём держится.
Света вдруг обернулась, будто услышала, что говорят о ней, и, увидев Артёма, широко улыбнулась.
— О, новенький! — крикнула она через весь зал. — Иди к нам, не стесняйся!
Артём вопросительно посмотрел на Валентина. Тот махнул рукой:
— Иди, если хочешь. Я тут ещё посижу, добулкаю.
Артём взял кружку и пересел за столик к Свете. Пожилые мужчины тут же поднялись, кивнули ему и отошли к окну.
— Не обращай внимания, — засмеялась Света. — Они уходят всегда, когда я с новенькими начинаю говорить. Думают, что я опять страсти начну рассказывать. А я сегодня добрая. Ты как, освоился?
— Стараюсь, — Артём улыбнулся в ответ. Её энергия была заразительной.
— А чего стараться? Тут стараться не надо. Тут надо просто быть. Сидеть и быть. Трудно, да?
— Трудно, — признался Артём.
— Ещё бы, — Света отхлебнула из своей кружки. Чай, судя по запаху, с мятой. — Я первый месяц вообще с ума сходила. Всё ждала, что кто-нибудь придёт и скажет: "А ну, признавайся, сколько лет кололась, сколько денег на дозу спустила, скольких подставила". А никто не идёт. Сидят, улыбаются. Я даже злилась сначала. Думала, что им просто всё равно. А потом поняла: им не всё равно. Просто они не лезут. Понимаешь разницу?
— Кажется, да, — неуверенно сказал Артём.
— Не кажется, а точно, — Света поставила кружку на стол. — Лезут — это когда тебе говорят: "Ты плохая, ты виновата, ты заслужила". А не лезут — это когда молчат и ждут, пока ты сама захочешь рассказать. Я вот не хочу рассказывать. Я хочу про погоду, про то, какое сегодня небо, про то, что Валентин опять бублик полчаса мажет, а всё съесть не может. Смешно же!
Она действительно засмеялась, и Артём невольно улыбнулся.
— А ты не боишься, что я тебя осужу? — спросил он вдруг.
Света перестала смеяться, посмотрела на него внимательно, чуть склонив голову набок.
— А ты попробуй, — сказала она тихо. — Осуди меня. Скажи вслух: "Ты наркоманка, ты сама виновата, что так жизнь прожила". Скажи.
Артём молчал. Он понимал, что эти слова уже вертятся у него где-то внутри, привычные, готовые сорваться с языка. Ведь так и есть, думал он, сама выбрала, сама и виновата.
— Не можешь? — Света усмехнулась. — Или можешь, но боишься?
— Не знаю, — честно ответил Артём.
— А я знаю, — она подалась вперёд. — Ты можешь. Ты уже осудил. Только вслух не говоришь. У тебя в глазах это написано. И это нормально. Ты же человек. Точнее, был человеком. Все так делают. Я сама так делала. Мы все судьи. Нам это нравится. Приятно же чувствовать, что ты лучше кого-то. Что ты не такой, не пил, не кололся, не изменял. А тут... тут это не работает. Тут ты смотришь на меня и видишь не наркоманку, а просто Свету, которая чай пьёт. И тебе от этого неудобно. Потому что непонятно, кто ты тогда такой, если я не хуже тебя.
Она откинулась на спинку стула и снова стала весёлой.
— Ладно, не парься. Привыкнешь. Все привыкают. Некоторые, правда, не привыкают и уходят. Вон, Петрович твой ушёл. Два года продержался. А вчера собрался и ушёл. Я его понимаю. Он всё ждал сына, а сын не идёт. А здесь ждать — самое тяжёлое. Потому что время не идёт. Его просто нет. И ты висишь в этом "никогда" и ждёшь.
Дверь зелёного домика распахнулась, и впустила утренний свет и человека. Высокого, в строгом костюме, при галстуке, с кожаным дипломатом в руке. Он огляделся растерянно, явно не понимая, куда попал.
— Простите, — обратился он ко всем сразу. — Где здесь можно найти администрацию? Мне нужно отметиться, получить направление.
В зале стало тихо. Кто-то фыркнул в кружку, кто-то отвернулся к окну, пряча улыбку. Света толкнула Артёма локтем.
— Смотри, новенький. Справка у него, наверное, есть, что не грешил.
Мужчина в костюме растерянно моргал, переводя взгляд с одного лица на другое.
— Я серьёзно, — сказал он громче. — Должен же быть какой-то порядок. Кто здесь главный?
— Никто, — ответил Валентин из угла, даже не обернувшись. — Иди вон к тому, с сигарой, на веранде спроси. Если найдёшь.
Мужчина в костюме заметался взглядом, потом резко развернулся и вышел. Дверь за ним хлопнула.
— Убежит, — уверенно сказала Света. — Сегодня же к тропе побежит. Такие не задерживаются. Им же надо командовать. А тут не над кем.
Артём проводил взглядом удаляющуюся фигуру в окне и вдруг замер. Что-то кольнуло в памяти. Походка. Поворот головы. То, как он поправил галстук, прежде чем войти.
— Ты чего? — спросила Света.
Артём не ответил. Он смотрел, как мужчина в костюме идёт по дороге к веранде, где вчера сидел человек с сигарой. И с каждым его шагом внутри Артёма поднималось что-то тёмное, давно забытое, но всё ещё живое.
Он узнал его. Игорь Сергеевич. Бывший начальник. Тот самый, который три года назад вызвал его в кабинет и сказал: "Либо ты берёшь вину за ошибку отдела на себя и увольняешься по собственному, либо я тебя уволю по статье, и ты вообще никуда не устроишься". И Артём взял. Подписал бумаги, собрал вещи и ушёл. А Игорь Сергеевич остался. Получил премию за "очищение рядов".
— Знакомый? — тихо спросил Валентин, подходя к их столику.
Артём кивнул. Говорить не хотелось. Внутри всё кипело.
— И что теперь? — спросил он, глядя на Валентина. — Он здесь будет?
— Будет, пока сам не уйдёт, — пожал плечами Валентин. — А что тебя беспокоит? Боишься, что встретишься с ним?
— Я хочу, чтобы он ушёл в ад, — выдохнул Артём. — Ему там место. Там, где можно судить и где судят других. Он там свой.
Валентин и Света переглянулись.
— Ну вот, — вздохнула Света. — А говорил, что не судья. Ты прямо сейчас его приговорил. Без суда и следствия. И даже не знаешь, может, он за этой дверью другим стал. Может, он тоже мучается. Может, он сюда за тем же пришёл, что и ты — покоя искать.
— Не может, — отрезал Артём. — Я его знаю.
— Ты его знал, — поправил Валентин. — Там, на земле. А здесь всё по-другому. Здесь люди становятся теми, кем они могли бы быть, если бы не боялись. Или не хотели. Здесь сходят маски.
Артём молчал, сжимая кружку так, что пальцы побелели. В окно было видно, как Игорь Сергеевич подходит к веранде, как останавливается в нерешительности, как поправляет галстук.
— Ладно, — сказал Артём, поднимаясь. — Пойду я.
— Куда? — спросила Света.
— К себе. В оранжевый. Подумать надо.
Он вышел из зелёного домика и быстро зашагал прочь, стараясь не смотреть в сторону веранды. Но краем глаза всё же увидел, как Игорь Сергеевич садится напротив человека с сигарой и начинает что-то оживлённо говорить, размахивая руками.
Артём вошёл в оранжевый домик, закрыл за собой дверь и сел на диван. В голове было пусто и шумно одновременно. Он нащупал в кармане письмо Петровича, развернул и перечитал последние строчки: "Там много таких, как мы. Тех, кому нужен шум".
За окном снова заиграла гитара. Артём закрыл глаза.
Он не знал, сколько просидел так. Может, минуту, может, час. Время здесь действительно не чувствовалось. Но когда он снова открыл глаза, за окном уже смеркалось, а гитара всё играла ту же мелодию.
Артём встал, подошёл к окну и посмотрел на тропу, уходящую вниз. Там, вдалеке, мерцали огни. Много огней. И оттуда доносился едва слышный гул — шум города, голоса, музыка, смех, споры. Всё то, к чему он привык за сорок лет жизни.
Он перевёл взгляд на разноцветные домики, на тихие улицы, на людей, которые медленно шли по дороге, не спеша, никуда не торопясь.
Выбор всё ещё был за ним. Тропа ждала. И человек в костюме, сидящий сейчас где-то на веранде, тоже ждал, сам не зная, что его приход стал для Артёма самым трудным испытанием.
За стеной снова кто-то заплакал. Артём вздрогнул, но на этот раз не зажал уши. Он прислушался. Плач был тихим, почти беззвучным, и в нём не было отчаяния. Так плачут, когда уже выплакали всё и осталась только усталость.
Артём подошёл к стене, приложил к ней ладонь и замер. Через минуту плач стих. Стало совсем тихо.
— Я здесь, — сказал Артём в пустоту. — Если что, я здесь.
Ответа не было. Но ему показалось, что тишина стала чуть теплее.
Глава 3. Призрак прошлого
Артём просидел в оранжевом домике до глубокой ночи. Вернее, до того времени, которое здесь можно было назвать ночью, — за окном просто стало темнее, и на дороге зажглись фонари. Он не зажигал свет, сидел в темноте на диване и смотрел в одну точку на стене, где висели старые часы с маятником. Часы не шли. Стрелки застыли на без четверти пять.
Мысли о бывшем начальнике не отпускали. Артём вспоминал тот день в кабинете, когда Игорь Сергеевич, поправляя галстук, говорил спокойным, почти дружеским тоном: "Ты же понимаешь, Артём, отдел должен работать. Кто-то должен ответить. Я не могу уволить Иванову, у неё двое детей. Петров сам на тебя показывает. А ты один, молодой, тебе легче новую работу найти". И Артём согласился. Подписал бумагу, чтобы не создавать скандала, чтобы не портить себе репутацию спорами. А потом полгода искал новую работу, соглашался на меньшую зарплату, экономил на всём. И злился. Злился на себя, на начальника, на ту дурацкую ситуацию. Но больше всего — на себя.
Артём встал, подошёл к окну. Тропа вдалеке светилась огнями — там, внизу, действительно кипела жизнь. Гул оттуда был слышен даже здесь, в тихом посёлке, — приглушённый, но настойчивый, как шум большого города за закрытым окном.
Он решил, что так сидеть нельзя. Нужно поговорить с кем-то, кто знает это место. С тем самым мужчиной с сигарой, который с первого дня казался здесь главным, хоть и говорил, что главных нет.
Артём вышел на дорогу. Фонари горели ровным жёлтым светом, никого вокруг не было, только где-то далеко слышались голоса и смех — в той стороне, где стояли фиолетовый и синий домики. Там, как говорили, часто собирались компаниями, пили чай, слушали музыку.
Он пошёл к зелёному домику, надеясь застать там кого-нибудь, но здание было тёмным и пустым. Тогда Артём направился к веранде, где они сидели в первый день. И не ошибся.
Мужчина с сигарой был там. Он сидел в том же кресле, с той же кружкой в руке, только сейчас не курил, а просто смотрел на звёзды. Услышав шаги, он обернулся и кивнул, будто ждал Артёма.
— Проходи, садись, — сказал он, указывая на соседнее кресло. — Чай будешь? Я могу сходить, налить.
— Нет, спасибо, — Артём сел и замолчал, не зная, с чего начать.
— Тяжёлый день? — спросил мужчина. — Я видел, ты утром с Валентином и Светой разговаривал. А потом быстро ушёл.
— Вы всё видите? — спросил Артём.
— Не всё, но многое. Здесь, знаешь, наблюдать — это главное развлечение. Событий мало, а люди интересные. Вот ты, например, сегодня увидел кого-то из прошлой жизни. И это тебя зацепило. Я прав?
Артём кивнул.
— Он мой бывший начальник, — сказал он. — Тот, который в костюме, с дипломатом. Он меня три года назад подставил. Заставил уволиться, чтобы самому выйти сухим из воды. Я его ненавидел всё это время. А сейчас он здесь. Ходит, ищет администрацию, порядок. И я...
— И ты хочешь, чтобы он ушёл в ад, — закончил за него мужчина. — Ты уже говорил это сегодня утром, Валентин мне передал.
— Хочу, — признался Артём. — Ему там место. Там, где можно строить из себя начальника, судить, наказывать. Там он будет счастлив.
Мужчина с сигарой усмехнулся, неторопливо достал новую сигару, прикурил от странной зажигалки, в которой не было видно огня, — просто щелчок, и кончик сигары затеплился.
— Скажи, Артём, — начал он, выпустив облако дыма, — а ты не думал, что, может быть, именно из-за этой обиды ты здесь? Не потому, что ты плохой или хороший. А потому, что тебе дали шанс перестать быть судьёй. Начать с чистого листа. А теперь появляется он, и ты снова готов надеть мантию.
— Я не надеваю, — возразил Артём. — Я просто знаю, какой он человек.
— Ты знал, — снова поправил мужчина. — А теперь не знаешь. Здесь люди меняются. Не становятся другими, нет. Но они видят себя без прикрас. И это многих ломает. А некоторых — строит заново. Ты не дал ему шанса даже дня пробыть здесь. Ты уже вынес приговор.
Артём молчал, глядя на тлеющий кончик сигары.
— Пойди к тропе, — вдруг предложил мужчина. — Просто посмотри на тех, кто уходит. Это помогает понять.
— Что понять?
— Что выбор есть всегда. И что каждый уходит по своей воле. Никто их не гонит, не тыкает пальцем. Они сами решают, что им тишина невыносима. Или что они не готовы простить себя. Или что им нужен шум, споры, возможность доказывать. Посмотри и возвращайся.
Артём поднялся.
— А вы? — спросил он. — Вы почему не уходите?
Мужчина улыбнулся в темноте.
— А я уже нагляделся. И на шум, и на тишину. Мне здесь хорошо. Я, можно сказать, на пенсии.
Артём пошёл по дороге в сторону, противоположную от посёлка. Туда, где за последними домиками начиналась тропа. Он ни разу не был там, только слышал о ней.
Тропа оказалась не такой, как он представлял. Это была обычная грунтовая дорога, уходящая под уклон. По краям росли кусты, какие-то цветы, даже деревья. Никаких указателей, никаких предупреждений. Просто дорога вниз.
Но в том, внизу, действительно горели огни. Много огней. Они переливались, мерцали, создавали причудливые узоры. И оттуда доносился звук — смесь музыки, голосов, смеха, споров, сигналов машин. Всё вместе сливалось в ровный, чуть вибрирующий гул. Шум жизни.
Артём сделал несколько шагов по тропе. Сразу стало теплее, будто он приблизился к огромному костру. И звуки стали отчётливее — можно было различить отдельные голоса, обрывки фраз, чей-то громкий смех.
Он остановился. Нельзя уходить далеко. Он просто хотел посмотреть.
Мимо него прошли двое — мужчина и женщина, пожилые, держась за руки. Они не взглянули на Артёма, сосредоточенно глядя вниз. Лица у них были спокойные, даже радостные. Они явно знали, куда идут.
За ними, чуть поодаль, шёл парень лет двадцати, в наушниках, откуда грохотала тяжёлая музыка — здесь, на тропе, звуки не смешивались, каждый оставался самим собой. Парень покачивал головой в такт и довольно улыбался.
Потом Артём увидел детей. Двое мальчишек, лет десяти-двенадцати, бежали вниз, перегоняя друг друга, и смеялись. Они тоже не оглядывались.
— Что, удивлён? — раздался голос сбоку.
Артём обернулся. Рядом стоял Валентин. Как он здесь оказался — Артём не заметил.
— Дети? — спросил Артём растерянно. — Они же... они же маленькие. Они что, уже выбрали?
— А ты думал, взрослым легче? — Валентин сунул руки в карманы. — Детям тут тяжелее всех. Они не понимают, почему нельзя играть, шуметь, спорить. Им тишина — как наказание. Они хотят бегать, кричать, драться даже. А здесь нельзя. Вернее, можно, но никто не будет драться в ответ. Представляешь, каково пацану, который привык, что если толкнуть — толкнут в ответ, а тут все уворачиваются и улыбаются? Они быстро устают. И уходят. Там, внизу, есть и детская площадка, и школа, и всё, что нужно. Только без этой... тишины.
Валентин помолчал, глядя вслед убегающим мальчишкам.
— Я сам сюда каждый день хожу, — признался он. — Стою, смотрю. И думаю: а не пойти ли? Там, внизу, я бы мог найти того, кого сбил. Попросить прощения. Или он бы меня проклял — и то легче. А здесь... здесь прощения просить не у кого. Он тоже там, внизу. Я знаю. Я его видел однажды. Он стоит у самого края, смотрит сюда. Но не поднимается. Не хочет.
Валентин развернулся и пошёл обратно, в сторону посёлка.
— Долго не стой, — бросил он на ходу. — А то затянет. Она затягивает, эта тропа. Особенно когда знаешь, что там кто-то ждёт.
Артём остался один. Он смотрел на огни, на людей, которые всё шли и шли вниз, и вдруг почувствовал, что его кто-то разглядывает.
Он обернулся.
В трёх шагах от него стоял Игорь Сергеевич. Без пиджака, в одной рубашке с закатанными рукавами, галстук ослаблен и съехал набок. Дипломата не было. В руке он держал какую-то бумажку и растерянно озирался.
Увидев Артёма, он вздрогнул, вгляделся, и лицо его изменилось — сначала непонимание, потом узнавание, потом что-то похожее на страх.
— Ты? — спросил он хрипло. — Ты... Артём? Тот самый?
Артём молчал, чувствуя, как внутри всё сжимается.
— Слушай, — начал Игорь Сергеевич, делая шаг вперёд, — я знаю, что ты обо мне думаешь. Я и сам... я тут поговорил с одним, с сигарой. Он мне объяснил, как здесь всё. И я... я не знал, что ты здесь будешь. Честно.
— А куда же вы шли? — спросил Артём, и голос его прозвучал чужим, холодным. — Вниз? Решили, что там лучше?
— Там структура, — выпалил Игорь Сергеевич, и в глазах его мелькнуло что-то знакомое — та самая деловитость, с которой он когда-то увольнял Артёма. — Там есть порядок. Мне сказали: там люди, там можно работать, строить, организовывать. А здесь... что здесь? Сиди и молчи. Я так не могу. Я всю жизнь строил, управлял, отвечал. Я без этого не умею.
— Вы умеете только подставлять других, — сказал Артём.
Игорь Сергеевич побледнел.
— Я знаю, — тихо сказал он. — Я знаю, что ты не простил. Я и сам себя не простил. Там, на земле, я потом часто думал о тебе. Даже хотел найти, извиниться. Но боялся. Думал, пошлёшь. И правильно бы сделал. А теперь... теперь я здесь. И ты здесь. И я не знаю, как мне быть.
Он замолчал, глядя вниз, на огни.
— Там, внизу, я смогу быть полезным, — продолжил он тише. — Там, говорят, даже города строят. И люди там... они хотят, чтобы ими управляли. Они привыкли. Я пойду туда. А ты... ты, наверное, останешься? Ты всегда был тихим, спокойным. Тебе здесь должно понравиться.
Артём смотрел на него и вдруг понял простую вещь. Игорь Сергеевич не изменился. Он искал не прощения, не покоя, не возможности стать другим. Он искал работу. Должность. Возможность командовать. И там, внизу, он это получит. Он будет счастлив в этом шуме, в этих спорах, в этой вечной грызне за право быть главным.
И Артём понял, что может ему помочь. Одной фразой.
— Там, внизу, — сказал Артём медленно, — вы сможете строить карьеру. Вечность. Представляете? Никто не уйдёт на пенсию, никто не умрёт. Вы будете подниматься по лестнице бесконечно. Или падать. Как на земле, только дольше.
Глаза Игоря Сергеевича загорелись. В них появился тот самый блеск, который Артём помнил по совещаниям — азарт, желание действовать.
— Точно, — выдохнул он. — Точно! А я и не подумал. Здесь же вечность. Значит, там можно... можно построить империю! Настоящую!
Он схватил Артёма за руку, сжал её.
— Спасибо, — сказал он горячо. — Ты не представляешь, как ты мне помог. Я пойду. Прямо сейчас. А ты... ты если передумаешь — приходи. Я тебя устрою. У меня всегда найдётся место для своих.
Он отпустил руку и быстро зашагал вниз по тропе, почти побежал, спотыкаясь на кочках, но не сбавляя шага.
Артём смотрел ему вслед, пока фигура не скрылась в огнях. Потом перевёл взгляд на свою руку, которую только что сжимал начальник. На коже будто остался след — горячий, липкий.
И вдруг его пронзило.
Он только что отправил человека в ад. Своими словами. Своей подсказкой. Он не толкал его, не приказывал. Он просто сказал то, что тот хотел услышать. Направил. Подтолкнул.
Но разве это не то же самое? Разве он не стал судьёй, который вынес приговор и привёл его в исполнение?
Артём почувствовал, как подкашиваются ноги. Он отошёл в сторону, сел прямо на траву у края тропы. Внизу горели огни, играла музыка, люди смеялись и спорили, строили свои города и империи. А он сидел здесь и не мог пошевелиться.
— Ты сделал это, — прошептал он сам себе. — Ты сделал.
Сколько он просидел так — неизвестно. Может, минуту, может, час. Время снова потеряло смысл.
Очнулся он от того, что кто-то сел рядом. Артём повернул голову и увидел мужчину. Незнакомого, лет тридцати, с усталыми глазами и небритым лицом. В руках он держал гитару, но не играл.
— Ты новенький? — спросил мужчина тихо. — Из оранжевого?
Артём кивнул.
— А ты тот, который за стеной плачет? — спросил он вдруг, сам не зная, зачем.
Мужчина вздрогнул, но не отвернулся.
— Услышал, да? — спросил он. — Прости. Я не специально. Здесь стены тонкие. А я не могу сдержаться иногда. Привык на земле орать, когда больно. А здесь не на кого орать. Вот и плачу.
Они помолчали.
— Меня Сергей зовут, — сказал мужчина. — Я под поезд бросился. Дурак был. Молодой, девушка бросила, работа достала, денег нет. Решил, что легче так. А оказалось, что легче не стало. Здесь ещё тяжелее. Потому что поздно что-то менять. Хотя... говорят, не поздно. Говорят, можно остаться и научиться жить по-новому. Я пытаюсь. Но иногда накатывает.
Он посмотрел на Артёма.
— А ты чего тут сидишь? Тоже собрался вниз?
— Не знаю, — честно ответил Артём. — Я только что человека туда отправил. Бывшего начальника. Сказал ему, что там он сможет карьеру сделать. И он побежал.
Сергей усмехнулся невесело.
— А он бы и сам побежал, — сказал он. — Рано или поздно. Такие, как он, здесь не задерживаются. Ты просто ускорил. Это не суд, это... подсказка. Хотя, если хочешь себя виноватым чувствовать — чувствуй. Это твой выбор.
Он положил гитару на колени и тронул струны. Полилась та самая мелодия, которую Артём слышал каждый вечер.
— Это я играю, — сказал Сергей. — По ночам. Чтобы не плакать. Помогает.
Он играл долго, а Артём сидел рядом и слушал. И постепенно отпускало. Не до конца, но хотя бы перестало давить так, что дышать трудно.
Когда Сергей закончил, было уже совсем темно. Только огни внизу горели ярко, и звёзды на небе, непривычные, чужие, перемигивались с ними.
— Пойдём, — сказал Сергей, поднимаясь. — Провожу тебя. А то заблудишься.
— Я не заблужусь, — ответил Артём. — Дорога одна.
— Не в том смысле, — Сергей протянул руку, помогая встать. — В смысле — не оставайся тут один. Здесь главное — не оставаться одному, когда плохо. Иначе утянет. Я знаю.
Они пошли обратно, к посёлку. По дороге Сергей молчал, и Артём был благодарен ему за это молчание. Рядом с ним было спокойно, будто они знали друг друга давно.
У оранжевого домика Сергей остановился.
— Ты это, — сказал он, — если что — стучи. Я в жёлтом, за углом. Необязательно в дверь. Просто по стене постучи, я услышу. Я вообще всё слышу.
Он улыбнулся, махнул рукой и ушёл.
Артём зашёл в дом, лёг на диван и закрыл глаза. Впервые за эти дни он не зажимал уши, не ждал плача. Он просто лежал и слушал тишину.
И тишина больше не давила. Она была просто тишиной. Пустой и чистой.
За стеной кто-то тихо заиграл на гитаре. Ту же мелодию. Артём улыбнулся в темноте и наконец провалился в сон — первый настоящий сон здесь, без сновидений, без страха, просто отдых.
А за окном горели огни тропы, и кто-то внизу строил свою вечную империю, не зная, что на самом деле строит только свою тюрьму. Но это была его дорога. Его выбор. Как у каждого здесь — свой.
Артём проснулся оттого, что кто-то тихо постучал в окно. Он открыл глаза и увидел за стеклом Свету. Она улыбалась и махала рукой, показывая на дверь.
Он поднялся, потянулся и пошёл открывать. Тело чувствовало себя отдохнувшим — впервые за всё время здесь.
— С добрым утром, соня, — сказала Света, входя без приглашения. — Я тут мимо шла, думаю, дай загляну. Ты как вчера? Валентин сказал, ты к тропе ходил, потом с Серёгой сидел. Не замёрз?
— Здесь не бывает холодно, — улыбнулся Артём.
— Это да. Но привычка спрашивать осталась. Ты есть хочешь? Пойдём в зелёный, там Валентин уже бублики свои терзает. И новости есть.
— Какие новости?
— Тот, в костюме, ушёл вниз. Вчера вечером. Бегом бежал, как на работу. Некоторые видели. Говорят, счастливый был.
Артём помолчал. Вчерашнее чувство вины снова шевельнулось, но уже не так остро.
— Я знаю, — сказал он. — Я его встретил у тропы. Поговорил с ним.
Света внимательно посмотрела на него.
— И что сказал?
— Сказал, что внизу он сможет карьеру сделать.
— А он что?
— Обрадовался. И побежал.
Света покачала головой, но ничего не сказала. Только похлопала Артёма по плечу.
— Пойдём, чаю попьём. А то Валентин один там скучает.
Они вышли из оранжевого домика и направились к зелёному. Утро было тихим, солнечным, по дороге никто не спешил. Где-то вдалеке слышалась гитара Сергея — он играл что-то новое, более весёлое.
В зелёном домике было людно. За несколькими столиками сидели люди, пили чай, негромко переговаривались. Валентин сидел на своём обычном месте у окна и действительно ел бублик. Рядом с ним стояла кружка с чем-то дымящимся.
Увидев Артёма, он кивнул и указал на свободный стул.
— Садись. Света, ты тоже садись. Слушайте, я вчера думал.
— Опасно, — усмехнулась Света, усаживаясь.
— Думал я, — продолжил Валентин, не обращая внимания, — про того мужика с сигарой. Который нас тут встречает. Вы никогда не задумывались, кто он?
— Думали, — ответила Света. — Все думают. Он тут с самого начала. Ещё до того, как я пришла. До Валентина. До всех.
— А кто он? — спросил Артём.
— Не знает никто, — пожал плечами Валентин. — Он не рассказывает. Но я вчера вечером видел, как он в фиолетовый домик пошёл. К Нине. И долго там сидел. А Нина, она не со всеми разговаривает. Только с ним иногда. И со Светой.
— С Ниной? — переспросил Артём. — Это та, которая при родах умерла?
— Да, — Света посерьёзнела. — Она тяжёлая. Совсем сюда не выходит. Сидит в своём фиолетовом, ни с кем не общается. Только я к ней захожу иногда. И он, мужик с сигарой, заходит. Утешает, наверное.
— А почему она не уходит вниз? — спросил Артём. — Если ей так тяжело?
— Ребёнка ждёт, — тихо сказала Света. — У неё мальчик родился мёртвым. Она думает, что он здесь где-то. Или придёт. Она не знает точно, но ждёт. Уже много лет ждёт. И не уходит, потому что боится, что он придёт, а её не будет.
Артём посмотрел в окно на фиолетовый домик. Тот стоял чуть поодаль от других, окружённый кустами, и казался тёмным даже в солнечный день.
— А что за человек с сигарой? — спросил он. — Почему он ко всем ходит? И к Нине, и к Серёже, и к вам?
— Потому что он тут главный, — сказал Валентин. — Хотя сам говорит, что главных нет. Но без него бы мы, наверное, разбежались. Он как... как смотритель. Не судит, не учит, а просто рядом. Всегда.
— Я хочу с ним поговорить, — сказал Артём. — Не здесь, а наедине. Спросить кое-что.
— Так пойди к веранде, — пожала плечами Света. — Он там почти всегда сидит. Редко куда уходит.
— Нет, я хочу не на веранде. Я хочу... не знаю. По-другому.
Валентин и Света переглянулись.
— Ну, смотри сам, — сказал Валентин. — Он если захочет — сам подойдёт. А если нет — значит, не время.
Артём допил чай, поблагодарил и вышел. Он направился не к веранде, а к фиолетовому домику. Сам не зная зачем. Просто ноги понесли туда.
Он обогнул кусты и увидел, что дверь фиолетового домика приоткрыта. Изнутри доносились голоса — мужской и женский. Артём остановился. Подслушивать было нехорошо, но он не мог заставить себя уйти.
— ...ты понимаешь, Нина, что так нельзя, — говорил мужской голос. Это был тот самый, с сигарой. — Ты закрылась здесь и не выходишь. Это не жизнь.
— А что здесь жизнь? — ответил женский голос, тихий, усталый. — Сидеть на веранде и делать вид, что всё хорошо? Я не могу. Я каждую минуту помню, как он лежал на простыне и не дышал. Маленький, сморщенный, ещё тёплый. Я его даже не увидела толком, сразу забрали. А потом мне сказали: "Выписка завтра, а ребёнок... извините, не спасли". И всё. И я пошла домой с пустыми руками. И через месяц умерла сама. Сердце остановилось. Врачи сказали — от стресса. А я знаю — от пустоты.
— Он не здесь, — тихо сказал мужчина.
— Откуда ты знаешь?
— Знаю. Я видел всех, кто сюда приходит. За много лет. Детей здесь мало, но они есть. Твоего нет.
— Может, он не хочет приходить? — в голосе Нины послышались слёзы. — Может, он там, внизу? В аду?
— Там не ад, ты знаешь. Просто другой выбор. Но дети редко выбирают вниз. Они не умеют судить. Они не знают, что это такое. Они идут туда, где шумно и весело. Но твой... твой бы пришёл. Если бы мог. Он бы почувствовал маму.
— Тогда где он?
Мужчина молчал долго. Артём затаил дыхание.
— Я не знаю, — наконец сказал он. — Есть вещи, которые я не знаю. Я только открываю ворота. А что за ними — не моё дело.
— Ты открываешь ворота? — переспросила Нина. — Ты же говорил, что они всегда открыты.
— Они всегда открыты, потому что я их открыл однажды и не закрыл. Давно. Очень давно. Я пришёл сюда первым.
Артём вздрогнул. Первым?
— Первым? — Нина, видимо, тоже удивилась. — Ты был здесь один?
— Сначала да. Потом стали приходить другие. Я думал, надо навести порядок. Построил храм. Не здесь, подальше. Думал, люди захотят молиться, просить, каяться. Знаешь, что вышло?
— Что?
— Люди приходили в храм и начинали судить друг друга. Кто больше грешен, кто чище. Они молились, а потом выходили и шептались: "А этот убийца, а эта блудница, как они смеют стоять рядом?" Я разрушил храм. Понял, что порядок — это и есть ад. Людям нужен не порядок, а тишина. Чтобы никто не лез. Я перестал строить. Просто сижу на веранде и смотрю.
— А зачем ты мне это рассказываешь?
— Чтобы ты знала: я не Бог. Я просто тот, кто открыл дверь. И теперь жду.
— Чего?
— Когда придёт тот, кто сможет закрыть ворота. Не запереть, а просто перестать их открывать. Чтобы люди перестали искать рай или ад, а просто жили там, на земле, по-человечески. Но это, наверное, никогда не случится.
— Ты устал? — спросила Нина.
— Устал, — просто ответил мужчина. — Очень. Но не могу уйти. Потому что если я уйду, ворота закроются сами. А это неправильно. Они должны быть открыты. Всегда. Чтобы любой мог войти. Даже тот, кто не знает, зачем.
Артём стоял за кустами и чувствовал, как внутри всё переворачивается. Первый. Он был здесь первым. Тысячи лет назад. И все эти годы сидел на веранде и курил сигару, глядя на приходящих и уходящих.
— Ты можешь войти, — вдруг громко сказал мужской голос. — Хватит подслушивать.
Артём вздрогнул и чуть не выругался вслух. Он сделал шаг вперёд и толкнул дверь фиолетового домика.
Внутри было сумрачно. У окна, занавешенного плотной тканью, сидела женщина лет тридцати, худая, бледная, с огромными глазами. Напротив неё, на табурете, сидел мужчина с сигарой. Он не курил сейчас, просто держал её в руке.
— Заходи, — сказал он, не оборачиваясь. — Я знал, что ты придёшь. Рано или поздно.
Артём переступил порог.
— Извините, — сказал он. — Я не хотел... я просто шёл мимо и услышал.
— Это рай, детка, — усмехнулась Нина невесело. — Здесь все ходят мимо и все всё слышат. Стены тут прозрачные, хоть и кажутся толстыми. Садись, раз пришёл.
Артём сел на край кровати. В комнате было почти пусто — только кровать, табурет, маленький столик с кружкой. Никаких личных вещей. Никаких следов жизни.
— Ты много узнал, — сказал мужчина, глядя на Артёма. — Может, даже слишком. Теперь тебе будет труднее.
— Почему?
— Потому что знание — это груз. Ты знаешь, что я здесь с самого начала. Ты знаешь, что я не Бог. Ты знаешь, что ворота никогда не закроются. И теперь тебе придётся решать: остаться здесь с этим знанием или уйти вниз, где можно обо всём забыть в шуме и спорах.
— Я не уйду, — твёрдо сказал Артём.
— Пока не ушёл, — поправил мужчина. — Но ночь ещё не настала. А ночи здесь длинные.
Он поднялся.
— Пойдём, Артём. Нине нужно отдохнуть. Мы поговорим с тобой на веранде.
Они вышли из фиолетового домика и медленно пошли по дороге. Мужчина молчал, и Артём не решался заговорить первым.
У веранды они остановились. Мужчина сел в своё обычное кресло, достал сигару, прикурил всё той же невидимой зажигалкой.
— Садись, — сказал он, указывая на соседнее кресло. — Спрашивай.
Артём сел. Вопросов было много, но все они куда-то разбежались.
— Кто вы? — спросил он наконец.
— Человек, — пожал плечами мужчина. — Был человеком, им и остался. Просто очень старым.
— Но вы говорили, что пришли сюда первым. Что строили храм. Это же тысячи лет назад!
— А здесь нет времени, Артём. Ты ещё не понял? Здесь нет времени. Есть только моменты. Они длятся вечно. Для меня каждый день — как первый. И как последний. Я помню всё, но это ничего не меняет.
— Зачем вы мне это рассказали?
— А ты сам пришёл. Ты искал ответы. Я дал тебе то, что у меня есть. Не всё, конечно. Но достаточно.
Мужчина вынул из кармана что-то маленькое, блестящее и протянул Артёму.
Артём взял в руки — и замер.
Это был ключ. Обычный ключ от квартиры, немного ржавый, с потёртостями на бородке. На кольце болтался маленький пластмассовый брелок — фигурка слона, когда-то жёлтого,但现在 почти белого от времени.
— Это мой ключ, — прошептал Артём. — От моей квартиры. Я его потерял... я потерял его в день смерти. Помню, шёл домой, сунул руку в карман, а его нет. Думал, выпал где-то. Потом уже было не до ключа.
— Он выпал, — кивнул мужчина. — В лужу. Ты шёл и смотрел на небо, на облака, и не заметил, как ключ выскользнул. А я шёл следом. Подобрал.
— Вы были рядом? В тот день?
— Я рядом со всеми, кто умирает, — просто сказал мужчина. — Не всегда, но часто. Стою в стороне, смотрю. Если человек готов — я провожаю до ворот. Если нет — он идёт вниз сам. Ты был готов. Ты не боялся. Ты просто шёл и смотрел на небо.
Артём сжал ключ в ладони. Металл холодил кожу.
— Зачем вы сохранили его?
— Чтобы отдать, когда придёт время. Время пришло. Теперь это твой выбор — хранить его или выбросить. Как память о том, что было. Или как якорь, который тянет назад. Решай сам.
Артём долго смотрел на ключ. Потом перевёл взгляд на тропу, на огни внизу, на тихие разноцветные домики, на человека с сигарой, который спокойно курил, глядя куда-то в небо.
— Я не знаю, что с ним делать, — признался он.
— И не надо знать прямо сейчас, — ответил мужчина. — Положи в карман. Подержи. А когда поймёшь — сделаешь. Здесь никто не торопит.
Артём сунул ключ в карман куртки, рядом с письмом Петровича. Тяжесть была приятной, знакомой.
— Скажите, — спросил он, — а вы верите, что придёт тот, кто закроет ворота?
Мужчина усмехнулся, выпустил клуб дыма.
— Я уже не верю и не надеюсь. Я просто жду. Это моя работа. А работа, знаешь, она не про веру. Она про то, что надо делать.
— Но вы же устали.
— Устал. Но это ничего не меняет. Ворота должны быть открыты. Всегда. Чтобы каждый мог войти. Даже тот, кто придёт через тысячу лет.
Он затушил сигару и поднялся.
— Иди, Артём. Подумай. А завтра, если захочешь, приходи, поговорим ещё. Если не захочешь — тоже приходи. Я всегда здесь.
Он медленно пошёл по дороге, и вскоре его фигура растворилась в сумерках.
Артём остался один. Он сидел в кресле, сжимая в кармане ключ, и смотрел, как зажигаются звёзды. Где-то заиграла гитара. Сергей играл ту же мелодию, но теперь в ней слышалось что-то новое — может, надежда, может, просто усталость, ставшая привычной.
Артём вспомнил Нину в фиолетовом домике, её пустые глаза. Вспомнил Петровича, который ушёл, не дождавшись сына. Вспомнил Валентина, который каждый день стоит у тропы и смотрит вниз. Вспомнил Свету, которая смеётся днём и плачет ночью. Вспомнил Сергея, который играет, чтобы не плакать.
Их было много. И все они остались. Не потому, что им легко. А потому, что они выбрали тишину вместо шума. Выбрали быть просто соседями, а не судьями.
Артём встал и пошёл к оранжевому домику. Ключ в кармане тихо позвякивал в такт шагам.
У крыльца он остановился. За стеной, в жёлтом домике, Сергей всё играл. Мелодия лилась в открытое окно, и Артём вдруг понял, что это та же самая песня, которую он слышал в первую ночь. Только теперь она не казалась грустной.
Он вошёл в дом, лёг на диван и положил руку на карман, где лежал ключ.
— Я подумаю завтра, — сказал он вслух.
И тишина ответила ему согласием.
Артём проснулся от тишины. Не от звука, не от стука в окно, а именно оттого, что тишина стала другой. Раньше она давила, вязла в ушах, заставляла прислушиваться к каждому шороху. Сейчас она просто была — ровная, спокойная, как дыхание спящего человека.
Он сел на диване и первым делом сунул руку в карман куртки. Ключ был там. Маленький, ржавый, с потёртым слоном на брелоке. Артём вытащил его, повертел в пальцах, потом спрятал обратно.
Рядом с ключом лежало письмо Петровича. Артём развернул его и перечитал в последний раз. «Здесь слишком тихо. Я привык, чтобы рядом кто-то спорил, доказывал, кричал, что я не прав». Он сунул письмо обратно.
За окном светало. Артём подошёл к подоконнику, провёл пальцем по знакомой царапине. Она никуда не делась. Как и всё остальное в этом доме, который был точной копией его земной квартиры. Но теперь это не пугало. Теперь это казалось почти уютным.
Он вышел на крыльцо. Солнце только поднималось над разноцветными домиками, окрашивая их в тёплые тона. На дороге было пусто, только где-то вдалеке маячила фигура Валентина, который, судя по всему, снова шёл к тропе.
Артём глубоко вздохнул и направился туда же.
Он шёл медленно, разглядывая знакомые уже домики. У жёлтого, где жил Сергей, было открыто окно, и оттуда доносилась тихая гитара. У фиолетового было закрыто всё — Нина, наверное, ещё спала или просто не выходила. У синего, где жила Света, на крыльце стояла кружка с недопитым чаем.
Артём дошёл до того места, где посёлок кончался и начиналась тропа. Валентин стоял на краю, засунув руки в карманы, и смотрел вниз. Рядом с ним, чуть поодаль, сидел на траве Сергей с гитарой. Он не играл, просто держал инструмент на коленях и тоже смотрел на огни.
— Утро, — сказал Артём, подходя.
— Утро, — отозвался Валентин, не оборачиваясь. — Сегодня решил?
— Решил, — ответил Артём. — Кажется.
— А мы вот смотрим, — Сергей кивнул в сторону тропы. — Каждое утро смотрим. Валентин — туда, на того мужика, которого сбил. Я — просто так. Наверное, тоже кого-то ищу. Сам не знаю.
Внизу горели огни. Днём они были видны хуже, чем ночью, но всё равно заметны — сотни, тысячи маленьких огоньков, переливающихся, мерцающих. И гул оттуда доносился постоянный, ровный, как дыхание огромного зверя.
Из-за поворота дороги показалась Света. Она шла быстро, размахивая руками, и ещё издали закричала:
— А меня не позвали? Я тоже хочу проводить!
Она подбежала, запыхавшись, и встала рядом с Артёмом.
— Ты правда уходишь? — спросила она, заглядывая ему в глаза. — Решил?
— Я ещё не решил, — сказал Артём. — Стою и думаю.
— Думает он, — фыркнула Света. — Тут думать нечего. Тут или терпишь тишину, или бежишь в шум. Ты какой человек?
— Не знаю, — честно ответил Артём. — Раньше думал, что знаю. А теперь... теперь не знаю.
Они стояли вчетвером на краю тропы и смотрели вниз. Каждый думал о своём.
— Смотрите, — вдруг сказал Сергей и показал рукой.
По тропе поднимался человек. Медленно, с трудом переставляя ноги, он шёл вверх, в сторону посёлка. Это был пожилой мужчина, совершенно седой, в простой одежде. Он останавливался каждые несколько шагов, переводил дух и снова шёл.
— Давно такого не видел, — тихо сказал Валентин. — Обычно только вниз идут. А этот наверх.
Они молча смотрели, как мужчина приближается. Наконец он дошёл до них, остановился, вытер пот со лба и оглядел всех усталыми, но светлыми глазами.
— Здравствуйте, — сказал он хрипло. — Это здесь? Рай?
— Здесь, — ответил Артём. — Ворота вон там, за поворотом. Но они открыты, заходите.
— Я не заходить, — мужчина покачал головой. — Я искать. Сын мой здесь? Или внизу? Он два года назад ушёл. Я всё думал, может, вернётся. А потом понял: надо самому идти.
— Как зовут сына? — спросила Света.
— Петровичем звали. Он здесь жил, в оранжевом доме. Письмо мне оставил, когда уходил. Я его получил только сейчас. Время там, внизу, по-другому идёт. Я как прочитал, сразу наверх пошёл. Думал, может, ещё застану.
Артём вздрогнул. Он вытащил из кармана письмо, развернул, показал мужчине.
— Это? — спросил он. — Это письмо?
Мужчина взял листок, поднёс близко к глазам, прочитал несколько строк, и глаза его наполнились слезами.
— Оно, — прошептал он. — Сына почерк. Значит, не застал. Ушёл.
— Он недавно ушёл, — тихо сказал Артём. — Дня три назад. Может, четыре. Здесь время не чувствуется.
— Я знаю, — мужчина бережно сложил письмо и спрятал за пазуху. — Я внизу два года был. Два года? Или двести лет? Не разобрать. Но как письмо получил — сразу сюда. Думал, успею.
— А зачем вы искали его? — спросил Сергей. — Вы же внизу были. Там, говорят, жизнь.
— Жизнь, — согласился мужчина. — Шумная, весёлая. Можно спорить, можно доказывать, можно правым быть. Я там два года только и делал, что доказывал всем, какой я хороший. А потом понял: никому это не нужно. Им нужно только, чтобы ты слушал, что они хорошие. Я устал. Решил: лучше тишина, чем эта вечная ярмарка тщеславия. А сын... сын, наверное, тоже устал. Только не здесь, а там.
Он посмотрел на тропу, уходящую вниз.
— Пойду обратно, — сказал он. — Раз его здесь нет, значит, там. Буду искать.
— Подождите, — остановил его Артём. — Вы можете здесь остаться. Дом свободен. Ваш сын там жил.
Мужчина покачал головой.
— Нет, милый. Я за ним пришёл. Не найду — так хоть рядом буду. Вдруг он тоже ищет? Мы при жизни всё ссорились, я начальником был, он подчиняться не хотел. А теперь... теперь я не начальник. Я просто отец. Пойду.
Он развернулся и медленно, но твёрдо зашагал вниз по тропе.
Они смотрели ему вслед, пока фигура не скрылась в огнях.
— Вот так, — сказал Валентин. — Кто-то ищет, кто-то ждёт. А время идёт, хоть его и нет.
Света всхлипнула и быстро вытерла глаза.
— Ладно, — сказала она. — Ты, Артём, давай решай. А мы пойдём, наверное. Не будем мешать.
— Останьтесь, — попросил Артём. — Я хочу, чтобы вы были рядом. Когда я решу.
Они остались. Стояли вчетвером на краю тропы и молчали. Сергей тихо перебирал струны, извлекая едва слышную мелодию.
Артём смотрел вниз, на огни, и вспоминал. Вспоминал свою жизнь. Как осуждал жену за то, что она не так гладит рубашки. Как злился на водителя в автобусе, который резко затормозил. Как ненавидел начальника все эти три года после увольнения. Как внутри всегда кипело что-то, требовало выхода, требовало доказательств, что он лучше, правее, чище.
А здесь ничего не кипело. Здесь было пусто и тихо. И в этой пустоте вдруг начало проступать что-то другое. Не злость, не обида, не желание судить. А просто... усталость. Усталость быть судьёй.
— Я только что понял, — сказал Артём вслух. — Осуждать легко. Это как дышать. Привычка, которой не замечаешь. А здесь, чтобы не осуждать, нужно учиться заново. Как после болезни ходить.
— Научишься, — сказал Валентин. — Я научился. Почти.
— И я учусь, — добавила Света. — Тяжело, но учусь. Иногда срываюсь, думаю про кого-то плохо. А потом вспоминаю: ты сама такая же. И отпускает.
— А я не учусь, — вдруг сказал Сергей. — Я просто играю. Это помогает не думать.
Они снова замолчали.
Артём сунул руку в карман и нащупал ключ. Ржавый, холодный, с потёртым слоном. Он вытащил его и посмотрел на свою ладонь.
— Что это? — спросила Света.
— Ключ от моей квартиры, — ответил Артём. — Тот самый, который я потерял в день смерти. Мне его вернули.
— Кто?
— Человек с сигарой. Он был рядом, когда я умирал. Подобрал ключ и хранил всё это время.
Света и Валентин переглянулись.
— Он много чего хранит, — тихо сказал Валентин. — Я думаю, он хранит всех нас. Просто молча.
Артём сжал ключ в кулаке, чувствуя, как металл впивается в кожу. Потом разжал пальцы и посмотрел на тропу.
— Если я уйду вниз, — сказал он медленно, — я снова начну судить. Там без этого нельзя. Там это главное развлечение. Я буду спорить, доказывать, искать правых и виноватых. И мне будет казаться, что я живу. А на самом деле... на самом деле я просто не выдержал тишины.
Он перевёл взгляд на разноцветные домики, на тихую дорогу, на людей, которые уже начинали появляться на улицах — кто-то шёл в зелёный домик завтракать, кто-то просто сидел на крыльце и смотрел на небо.
— А если останусь, — продолжил Артём, — мне придётся всё время помнить: я не судья. Я просто сосед. И те, кто рядом, — они не плохие и не хорошие. Они просто есть. Как этот ключ. Он не хороший и не плохой. Он просто ключ.
— И что ты решил? — спросила Света шёпотом.
Артём размахнулся и бросил ключ вниз по тропе. Тот мелькнул в воздухе, блеснул на солнце и исчез в огнях.
— Я остаюсь, — сказал Артём. — Не здесь, на тропе. А там.
Он повернулся спиной к огням и пошёл в сторону посёлка.
Валентин, Света и Сергей пошли следом. Молча. Только гитара тихо звенела на плече у Сергея, и этот звук смешивался с тишиной, не нарушая её, а дополняя.
Они дошли до оранжевого домика. Артём остановился у крыльца.
— Заходите, — сказал он. — Чайник есть, турка есть. Правда, я кофе варить только учусь.
— Научишься, — улыбнулась Света. — Здесь времени много.
Они зашли в дом. Артём включил свет, поставил чайник, достал чашки. Валентин сел на диван, Света устроилась на подоконнике, Сергей примостился на полу, прислонившись спиной к стене.
— Хорошо у тебя, — сказал Валентин, оглядываясь. — По-домашнему.
— Это не у меня, — поправил Артём. — Это у нас. Я теперь здесь живу.
Он разлил чай по кружкам, себе налил кофе. Сел на единственный стул, потому что больше мебели не было.
— Слушайте, — сказал он, — а ведь здесь действительно хорошо. Не сразу понимаешь. Сначала кажется, что тишина давит. А потом... потом начинаешь слышать себя. По-настоящему.
— Это да, — кивнул Сергей. — Я вот впервые за много лет перестал бояться. Не знаю почему. Просто перестал.
— А я перестала злиться, — добавила Света. — На себя, на других, на жизнь. Точнее, злюсь иногда, но быстро отпускаю.
— А я всё жду, — сказал Валентин. — Того, кого сбил. Вдруг поднимется? Я его прощения попрошу. Не для того, чтобы он простил, а чтобы он знал: я помню. Я не забыл.
Они сидели в оранжевом домике, пили чай и кофе, разговаривали о всякой всячине. О том, какая сегодня погода, о том, что в синем домике кто-то новенький поселился, о том, что Нина из фиолетового вчера улыбнулась первый раз за много лет.
Время шло. Или не шло. Здесь это было неважно.
Когда стемнело, они разошлись по своим домам. Артём вышел на крыльцо проводить их и увидел вдалеке фигуру человека с сигарой. Тот стоял на веранде и смотрел в их сторону. Артём помахал рукой. Человек поднял сигару в ответном жесте и скрылся в темноте.
Артём вернулся в дом, лёг на диван. За стеной тихо заиграла гитара — Сергей играл свою вечернюю мелодию. Она лилась мягко, успокаивающе, и Артём закрыл глаза.
Ему не снилось ничего. Просто была темнота и покой. А когда он открыл глаза, за окном снова светало.
Он встал, умылся, сварил кофе. Вышел на крыльцо. Солнце поднималось над разноцветными домиками, и они светились, как игрушечные.
По дороге шла девушка. Молодая, растерянная, она озиралась по сторонам, явно не понимая, куда попала. Увидев Артёма, она остановилась и несмело подошла.
— Простите, — сказала она. — Вы не подскажете, где здесь... ну, где принимают? Куда идти?
Артём улыбнулся.
— Никуда не надо идти, — сказал он. — Вы уже здесь.
— Да, но... — она замялась. — Мне сказали, что будет суд. Или проверка. Я готовилась. А тут никого.
— Суда нет, — Артём отхлебнул кофе. — Есть только выбор. Хотите чаю? У меня есть турка, могу сварить. Официантов тут нет, сами себе наливаем.
Девушка растерянно улыбнулась.
— Я Аня, — сказала она. — А вы давно здесь?
— Достаточно, — ответил Артём. — Чтобы понять: здесь неважно, кем ты был. Важно, кем ты готов стать сейчас.
Она посмотрела на него с надеждой.
— А как понять? — спросила она. — Как выбрать?
— Никто не скажет, — Артём покачал головой. — Здесь каждый решает сам. Но вы не торопитесь. Посмотрите, подумайте. Вон там домики, можете выбрать любой свободный. Там, за посёлком, тропа вниз. Там шумно, весело, можно спорить и доказывать. А здесь... здесь тихо. Привыкайте.
Аня посмотрела на разноцветные домики, на дорогу, на небо.
— Я так боялась умереть, — сказала она тихо. — Думала, будет страшно. А оказалось... просто тихо.
— Тишина не страшна, — сказал Артём. — Страшно, когда внутри шумно. А здесь он утихает. Со временем.
Где-то вдалеке заиграла гитара. Солнце поднялось выше, осветив крыши домиков.
— Я, наверное, пойду посмотрю, — сказала Аня. — На домики. Вы не против, если я потом зайду? Ещё поговорим?
— Заходите, — кивнул Артём. — Я всегда здесь.
Она улыбнулась и пошла по дороге, разглядывая разноцветные строения.
Артём смотрел ей вслед и вдруг поймал себя на мысли, что улыбается. Просто так. Без причины.
Он допил кофе и поднял глаза к небу. Там, высоко, зажигались первые звёзды, хотя было ещё светло. Они мерцали тихо, спокойно, как старые знакомые.
Артём вспомнил свою первую ночь здесь, когда тишина давила, а звёзды казались чужими. Теперь они были своими.
За спиной скрипнула дверь оранжевого домика. Она была открыта. Как и ворота рая. Всегда открыты.
Артём поставил пустую кружку на перила крыльца и пошёл в дом. Впереди был день. Или вечность. Какая разница, если внутри наконец-то перестал жужжать будильник.