Мороз в тот день был пробирающий до костей, и ветер гнал по асфальту колючую снежную крупу, которая больно секла щеки, но то, что происходило сейчас за старыми гаражами, было в сто раз больнее, чем любая природная стихия. Лешка Щукин лежал лицом в сугробе, и ему казалось, что тонкие льдинки впиваются прямо в глазные яблоки, забиваются в уши, в нос, лишая возможности дышать. Кто-то, кажется, Пашка Горелов, навалился на него сверху всем своим весом, вдавливая затылок глубже в снежную массу, а двое других — Димон Корж и Витёк Лютый — держали его за руки, выкручивая их.
— Шевелись, Щура! — орал Витёк прямо над ухом. — Ты чё замер, как дохлый? Давай, брыкайся, так интереснее!
Леша не брыкался. Он затаил дыхание, стараясь не обращать внимания на ледяную корку на волосах. Он замер, притворившись тряпичной куклой, обмяк, расслабил мышцы, надеясь, что это дурацкое развлечение им скоро надоест. Ну сколько можно? Пять минут, десять? В голове стучала одна мысль: «Только бы не разреветься, не показать им, как страшно и обидно».
Это сработало. Пашка, которому надоело давить на неподвижную спину, ослабил хватку первым.
— Да ну на фиг, — лениво протянул он, слезая с Лешки. — С ним неинтересно, он как вареный. Пошли, там пацаны из параллельного класса колеса жгут.
Димон с Витьком отпустили руки, и Лешка, не медля ни секунды, дернулся всем телом, выныривая из сугроба. Он не стал искать шапку, не стал оглядываться. Он просто рванул с места, петляя между гаражами, поскальзываясь на льду, и слышал за спиной свист и улюлюканье.
— Гляди, гляди, Щура побежала! — заливался смехом Корж. — Щура, вернись, мы тебе косички заплетем!
Щура. Эта кличка прицепилась к Леше с того дня, как он, низкий и тощий, пришел в первый класс. Кто-то, кажется Лютый, тогда еще просто Витька, крикнул: «Гляньте, девчонка в очках!» А фамилия Щукин как нельзя лучше подходила для трансформации. Так и пошло: Щура, Щура, а потом и вовсе — баба Щура. И ведь не объяснить, что ты не девчонка, что ты просто более тихий и книжки любишь больше, чем гонять мяч до потери пульса.
Родители Лехи, интеллигентные люди, твердили ему одно и то же: «Лешенька, не опускайся до их уровня. Ты умнее, ты должен решать конфликты словом, а не кулаками. Поговори с ними, объясни, что так нельзя».
Леша пытался. Однажды он подошел к Пашке Горелову, главному зачинщику, и спокойным, как учила мама, голосом сказал: «Паша, мне неприятно, когда ты меня так называешь. Давай общаться нормально». Паша посмотрел на него, как на говорящего таракана, а потом отвесил подзатыльник такой силы, что у Леши очки упали и треснули. «Общайся, Щура, — сказал Паша, — ты теперь моя новая игрушка».
Игрушка. Вот кем он был все эти пять лет, до самого выпускного. Игрушкой, которую можно было макнуть головой в школьный сортир, написав предварительно на лбу фломастером «лох» . Игрушкой, которую заставляли на глазах у всего класса встать на стул и прокукарекать, чтобы получить обратно свой дневник. Игрушкой, которой никто не хотел помогать. Одноклассники отводили глаза, боясь, что гнев Пашкиной компании перекинется и на них. А учителя? Учителя видели, но закрывали глаза. «Дети есть дети, — говорила классная руководительница, Марья Ивановна, поправляя очки. — Сами разберутся. А ты, Щукин, учись давать сдачи». Лекарство хуже болезни. Как давать сдачи, если ты слабее физически?
И он учился. Только не давать сдачи, а терпеть. Но учился отлично. Золотая медаль ему была обеспечена чуть ли не с восьмого класса. Родители светились от гордости, показывая его грамоты друзьям и знакомым, и совершенно не замечали, как сын превращается в запуганного зверька, который шарахается от любой громкой компании на улице. А когда он пытался рассказать про унитаз, мать морщилась: «Леша, не выдумывай, они просто шалят. Ты главное на учебу налегай, поступишь в хороший вуз, и все это забудется».
На выпускной он не пошел. Просто не мог заставить себя войти в зал, где столько раз его унижали. Он пришел за медалью на торжественную линейку, схватил красную корку и бегом выбежал на улицу, сжимая в кармане перцовый баллончик, который купил тайком от родителей, надеясь, что он придаст хоть каплю уверенности. Баллончик был дебильной надеждой, но он грел душу.
В университете Лешка решил: всё. Конец старому Лешке. Он поступил в юридический на бюджет, и первым делом записался в тренажерный зал. Первые полгода были тяжелы: мышцы болели, руки тряслись от усталости, но он упрямо таскал железо, чувствуя, как вместе с мышцами растет внутри стержень, которого никогда не было. Он снял очки, сделав операцию на глаза, на которую угрохал все свои сбережения от репетиторства с младшими классами. Родители ахали, видя преображение сына. Удивлялись его широким плечам, уверенному взгляду и дорогой стрижке. «Сынок, ты так изменился!» — махала руками мать. Лешка усмехнулся про себя: изменился, да. Только вот внутри, глубоко внутри, все еще жил тот тощий очкарик Щура, который боялся окрика за спиной.
Но учеба шла отлично. Он был умен, цепок, обладал аналитическим складом ума, и преподаватели это видели. Лешка грезил карьерой следователя по особо важным делам. Ему хотелось наказать всех, кто смеется над слабыми, кто чувствует свою безнаказанность. Он и сам не до конца осознавал, что мечтает увидеть Пашку Горелова, Димку Коржа и Витька Лютого на скамье подсудимых. Чтобы они сидели в клетке, а он по ту сторону, при галстуке, с папкой в руках, и спокойно зачитывал приговор. Хотя бы в мечтах это согревало.
На втором курсе он встретил Марину. Она была яркая, громкая, с заразительным смехом, вокруг которой вечно крутилась толпа таких же веселых и беззаботных ребят. Марина была душой компании, ее любили и преподаватели за острый ум, и студенты за легкость характера. Лешка смотрел на нее и понимал: они из разных миров. Он тень, молчун, она солнце. Но тянуло к ней неимоверно. Он сидел сзади на лекциях и смотрел на ее светлые волосы, записывал за ней лекции, когда она опаздывала, и был готов принести ей кофе, даже если она об этом не просила.
И случилось чудо. Марина сама подошла к нему после пары.
— Слушай, Леш, — сказала она, заправляя прядь волос за ухо, — ты вечно один сидишь, такой бука. А мы тут с девчонками в кино собираемся на выходных. Составишь компанию?
Лешка чуть не подавился воздухом.
— В кино? Со мной? — переспросил он, тупо ткнув пальцем себе в грудь.
— Ну не с пальмой же, — рассмеялась Марина. — С тобой, конечно. Или ты занят?
— Нет-нет, — замахал он руками, чувствуя, как краснеет. — Не занят. Я с удовольствием. Просто неожиданно.
В кино он чувствовал себя полным идиотом. Молчал, сжимал подлокотники, боялся лишний раз пошевелиться, а когда их руки случайно соприкасались в темноте зала, его бросало в дрожь. Марина, выходя из кинотеатра, весело толкнула его плечом.
— Эй, чувак, ты чего как неродной? Будь проще! Расслабься, это просто кино.
«Будь проще». Легко сказать, когда внутри тебя сидит Щура. Но Марина не отступала. Она будто задалась целью вытащить его из панциря. Они начали встречаться, сначала раз в неделю, потом чаще. Она таскала его по шумным вечеринкам, знакомила с кучей народа, учила трепаться ни о чем, смеяться над глупыми шутками. И Лешка, к своему удивлению, начал понемногу оттаивать. Рядом с ней он чувствовал себя почти нормальным.
Как-то поздним вечером они шли через парк, сокращая дорогу до общаги. Навстречу выползли трое поддатых парней, явно не из студентов — рабочие с ближайшего завода, судя по засаленным спецовкам. Один из них, с горбатым носом, при виде Марины осклабился:
— О, какие люди! Девушка, дашь закурить? Или не только закурить? — он противно захихикал, оглядывая ее с ног до головы.
Марина дернулась, хотела что-то ответить, но Лешка вдруг шагнул вперед, заслоняя ее собой. Это вышло неосознанно. Как будто какой-то тумблер щелкнул внутри. Он не думал о том, что их трое, что они пьяны и агрессивны.
— Отвали от неё, — сказал он жестко, глядя в глаза «перебитому носу». Голос прозвучал низко и уверенно.
— О, кто тут заговорил, — удивился мужик. — А че сразу отвали? Девка твоя? Ну извини, не знал. Может, вместе погуляем?
— Я сказал: отвали, — повторил Лешка, делая еще шаг вперед. — Быстро.
Спортивный зал дал о себе знать: он был выше этого парня, шире в плечах, и взгляд у него был сейчас не испуганный, а злой. Руки сжались в кулаки сами собой.
Второй парень, потише, дернул «перебитого» за рукав.
— Слышь, Степан, пойдем, не связывайся, — забормотал он.
— Да я ничё, — сбавил тон Степан, косясь на Лешкины кулаки. — Я ж пошутил просто. Пошли, пацаны. Студентики, блин, нервные пошли...
Они прошли мимо, бурча что-то себе под нос. А Лешка стоял, и только сейчас почувствовал, как колотится сердце, и мелкая дрожь пробегает по спине — отходняк от адреналина.
— Лешка! — Марина повисла у него на шее. — Ты гонишь? Ты их просто взглядом размазал! Я думала, драка будет, а они сдулись. Ты мой герой! С тобой я как за каменной стеной!
Он обнял ее в ответ и вдруг почувствовал себя... огромным. Настоящим мужиком. Не Щурой, а Лешкой. Это было невероятное чувство силы, которое он раньше знал только понаслышке.
Отношения развивались стремительно. К концу университета они уже жили вместе, снимали квартиру. Леша получил распределение в следственный комитет, Марина пошла работать в юридическую консультацию. Жизнь налаживалась. И вот, сидя в уютном кафе «Кофеин» на набережной, они обсуждали детали предстоящей свадьбы. Марина была в ударе: разложила на столике образцы приглашений, каталоги свадебных платьев и обсуждала список гостей.
— Леш, я тут подумала, — говорила она, водя пальцем по списку в телефоне. — У меня с моей стороны будет человек тридцать, не меньше. Тети, дяди, двоюродные сестры, подруги по институту, школьные подруги. А у тебя? Смотри, я вижу только твоих родителей, бабушку и двоюродного брата из Новгорода. Ну это же совсем ничего. Неужели у тебя совсем нет друзей? Ну школьных, дворовых, хоть кого-то?
Лешка поморщился, отпивая остывший кофе. Разговор был неприятный, но неизбежный.
— Марин, ну ты же знаешь, — устало ответил он. — Не было у меня друзей в школе. Так, одноклассники. Я тебе рассказывал.
— Да знаю я, — вздохнула она. — Но все равно как-то странно. У всех есть хоть один друг детства. Ладно, проехали. Может, с работы кого позовешь? Из отдела?
— С работы рано еще, — пожал плечами Лешка. — Мы только полгода работаем. Не настолько мы с ними близки.
— Ну ладно, ладно, — примирительно сказала Марина, но в ее глазах читалось легкое недовольство. Ей, привыкшей быть в центре внимания и собирать вокруг себя людей, казалось диким, что у жениха нет даже пары приятелей.
В этот момент дверь кафе звякнула, и в помещение ввалились двое парней, громко разговаривая и оглядываясь по сторонам. Они были в потертых куртках, джинсах, один с короткой стрижкой, второй с длинными сальными волосами, собранными в хвост. Их взгляды уперлись в столик, за которым сидели Лешка и Марина. Длинноволосый, тот, что был пониже ростом, вдруг расплылся в узнавающей ухмылке.
— Ну ни хрена себе! Щура! Какая встреча! — рявкнул он на весь зал.
Лешку будто током ударило. Он не оборачивался, но голос узнал сразу. Это был тот голос, который он слышал в самых страшных своих снах. Витёк Лютый. А рядом с ним, конечно же, его верный оруженосец — Димон Корж. Они выглядели старше, потрепаннее жизнью, но глаза были те же — наглые, с хищным блеском.
Они, не спрашивая разрешения, подтащили стулья от соседнего столика и плюхнулись прямо напротив.
— Здорово, Щура! — лыбился Витёк, демонстрируя щербатые зубы. — Ты чё, не рад старым друзьям? А мы тебя сразу узнали, хоть ты и разбух, как на дрожжах.
— А вы кто? — нахмурилась Марина, переводя взгляд с одного на другого. — Мы знакомы?
— С тобой нет, красавица, — лениво ответил Корж, окидывая ее оценивающим взглядом, от которого Лешке захотелось врезать по роже. — А вот со спутником твоим мы с первого класса вместе учились. Верно, Щура? Помнишь, как мы с тобой в «снежки» играли? Классные были времена!
— В снежки? — переспросила Марина с любопытством.
— Ага, — осклабился Витёк. — Мы его в сугроб закапывали. Он у нас был главный снеговик в классе. Щурой его звали. Прикольно, да?
Марина рассмеялась. Смех ее прозвучал легко и непринужденно, как будто ей рассказывали забавную детскую шалость. Лешке показалось, что этот смех разрезает его пополам. Он смотрел на нее и не верил своим глазам. Почему она смеется?
— Ой, ну вы даете! — сквозь смех сказала Марина. — А Лешка мне ничего такого про школу не рассказывал. Говорил, что друзей не было. А вы, значит, те самые «друзья»? Которые в сугроб закапывали?
— Друзья, не друзья, а весело было, — поддакнул Корж. — Ты, главное, на него не смотри, что он сейчас такой здоровый. В школе он дохлый был, в очках. Мы его, можно сказать, сделали человеком, закалили. Спасибо должен сказать, Щура.
Лешка сидел, вцепившись пальцами в край стола, и молчал. Он смотрел на сахарницу, и внутри него все леденело. Тот самый мерзкий страх снова поднимался откуда-то из желудка, сковывая горло, не давая пошевелиться. Он снова был Щурой. Снова был тем пацаном, который лежит лицом в сугробе и боится пискнуть. Годы спортзала, линзы, работа — все это исчезло, сдулось, как мыльный пузырь. Перед ним сидели Витёк и Димон, и он снова чувствовал себя ничтожеством.
— А ты, я смотрю, девушку себе отхватил, — продолжал Витёк, нагло разглядывая Марину. — Красивая. И небось не знает, как мы тебя в сортир макали? Помнишь, Щура, унитаз? Классика! — он заржал, хлопая себя по колену.
Марина снова засмеялась, но уже чуть настороженнее, глядя на Лешку.
— Леш, это правда? — спросила она. — Что они тебя в туалете... того?
Лешка промолчал. Из горла вырвался только сдавленный хрип.
— Да ладно тебе, Щура, не тушуйся, — Корж дружески хлопнул его по плечу. — Мы ж пацанами были, дурь несусветная. Сейчас-то мы нормальные. Ты же не злишься на нас, а? Простишь старых друзей?
— Конечно, простит, — ответила за него Марина. — Что ж теперь, старые обиды вспоминать? Это же в прошлом. Я сама в школе не ангел была. У нас была девочка в классе, Ленка Рябинина, из бедной семьи, одевалась плохо. Мы с подружками ее тоже чморили по-страшному. Сейчас вспомнить стыдно, а тогда казалось норм. Думаю, она бы меня простила, если бы я нашла ее. Ведь простила бы, Леш? — она посмотрела на него с надеждой, ожидая поддержки.
Лешка смотрел на нее и видел чужого человека. Она только что сравнила его мучения с какой-то Ленкой Рябининой, которую, видите ли, дразнили за плохую одежду. Она поставила знак равенства между детской глупостью и систематическим, изощренным насилием, которое длилось годами. И она смеялась вместе с его палачами.
— Марин, нам пора, — выдавил он из себя деревянным голосом, не глядя на нее. — У меня совещание через час.
— Леш, какие совещания, мы свадьбу обсуждаем! — возмутилась она. — И потом, мы же встретили твоих старых знакомых! Это же знак! Парни, — обратилась она к Витьку и Димону, — У нас тут свадьба намечается, а у жениха друзей нет. Приходите!
— Марина, нет! — выдохнул Лешка, но его голос прозвучал жалко, почти по-бабьи. Он сам себе стал противен.
— А что? — удивилась Марина. — Ты против? Парни нормальные, веселые. Не хочешь, чтобы они на свадьбе были? Можем просто посидеть сейчас, пообщаться, зарыть топор войны. Я считаю, тебе это нужно.
— Да мы с удовольствием, — расплылся в улыбке Витёк, глядя на Лешку с победным видом. — Мы с Димоном всегда за примирение. Давай, Щура, доставай приглашения.
Марина, не дожидаясь реакции жениха, достала из сумочки два приглашения , вписала ручкой имена «Витя» и «Дима» и вручила им.
— Вот, держите. Ресторан «Золотой лев», следующая суббота, ждем!
Витёк взял приглашение, повертел в руках и, глядя прямо в глаза Лешке, медленно проговорил:
— Ну, бывай, Щура. До встречи на свадьбе,— и подмигнул.
Они встали и, гогоча, направились к выходу. На пороге Витёк обернулся и крикнул на весь зал: — Эй, Щура, смотри, штаны не промочи от радости!
Лешка сидел, не шевелясь. Марина допивала свой латте и что-то говорила про то, как хорошо, что они встретились, и что теперь свадьба будет душевной, с шутками и воспоминаниями.
— Марина, ты идиотка? — тихо спросил Лешка, не поднимая глаз.
— Что? — не расслышала она. — Ты что-то сказал?
Он поднял на нее взгляд. В глазах была такая смесь злости и отчаяния, что Марина отшатнулась.
— Ты зачем их позвала? — спросил он, чеканя каждое слово. — Ты слышала, что они рассказывали? Что они делали? А ты смеялась. Ты пригласила их на нашу свадьбу. Ты зачем это сделала?
— Леш, ты чего? — растерялась Марина. — Я думала, ты обрадуешься. Ну было и было, ты же теперь сильный, успешный. Это они сейчас никто. Ты должен быть выше этого, проявить великодушие, показать, что ты их простил. Это же красиво!
— Я не хочу их прощать! — Лешка стукнул кулаком по столу, чашки подпрыгнули. — Я хочу, чтобы они сдохли! Ты понимаешь? Они меня унижали годами, они сломали мне детство, они сделали меня тем, кем я был! А ты приглашаешь их на свадьбу, чтобы они сидели и ржали надо мной? Чтобы называли меня Щурой перед твоими родственниками?
— Ах, вот оно что, — Марина тоже повысила голос, ее глаза сверкнули обидой. — Значит, я идиотка? А ты просто трус, который не может разобраться со своими тараканами! Ты боишься двух алкашей, которых раскатаешь одним мизинцем! Ты не мужик, ты тряпка! Я хотела как лучше, хотела, чтобы ты изжил свои детские комплексы, а ты... ты просто ноешь!
— Я не буду с ними встречаться, — отрезал Лешка, вставая. — И с тобой — тоже. Свадьбы не будет, Марина. Я передумал.
Он бросил на стол деньги за кофе и пошел к выходу, чувствуя спиной ее ошарашенный взгляд.
Лешка вылетел из кафе, и холодный ветер ударил в лицо, но это не помогло — внутри всё горело, будто его ошпарили кипятком. Он шёл быстро, почти бежал, не разбирая дороги, и перед глазами стояла ухмылка Витька, рожа Коржа и смех Марины. Её смех резал сильнее всего. Она смеялась вместе с ними. Она слушала, как они рассказывали про унитаз, про сугроб, про «бабу Щуру» — и смеялась. Для неё это было забавным воспоминанием, какой-то детской шалостью, о которой можно потрепаться за чашечкой кофе.
И тут до него дошло окончательно, бесповоротно: она такая же, как они. Она сама рассказывала, как травила какую-то Ленку Рябинину за плохую одежду, и в её голосе не было раскаяния — так, лёгкое сожаление, мол, были молодыми, глупыми. Для неё унижение другого человека было нормой, игрой, способом самоутвердиться. Просто она делала это по-девчачьи, а Витёк с Коржом — по-пацански. Суть одна.
Они с Мариной из разных миров. Вернее, из одного, но по разные стороны баррикад. Он всегда был жертвой, а она — охотником. И охотник никогда не поймёт жертву, как ни старайся. Для неё его боль — просто смешной эпизод из прошлого. Для него — шрамы на всю жизнь.
Остановившись посреди улицы, Лешка достал телефон. Марина уже названивала, он сбросил два вызова, на третьем принял.
— Леш, ты где? Ты чего убежал? — затараторила она в трубку. — Ну извини, если что не так, но они же нормальные пацаны, просто шутят. Ты слишком близко всё к сердцу принимаешь. Вернись, давай всё обсудим.
— Не вернусь, — сказал он глухо. — Свадьбы не будет, Марин. Я не женюсь на тебе.
— Чего? — в её голосе прорезались металлические нотки. — Ты с дуба рухнул? Из-за каких-то двух алкашей? Ты мужик или тряпка?
— Я не тряпка, — ответил он устало. — Я просто понял, что ты не на моей стороне. Ты с ними заодно. Ты смеялась, когда они рассказывали, как меня годами унижали. Для тебя это весело. Значит, нам не по пути.
— Дурак! — выкрикнула она. — Пожалеешь!
— Возможно, — согласился Лешка и отключился.
Он побрёл домой, но не в их квартиру, а к родителям. Шёл и думал, что всё правильно. Лучше сейчас, чем после свадьбы, чем через пять лет и двоих детей. Он вычеркнет её из жизни, как вычеркнул школу. Начнёт сначала.