Вчера мы ходили смотреть на искусство. Вернее, мы пошли смотреть на людей, которые смотрят на искусство. Это всегда интереснее, чем кажется. Белые стены, правильный свет, гул голосов, смешанный с ароматом кофе из встроенной в холл кофейни, и эти странные объекты, развешанные по стенам или стоящие посреди зала. Ты приходишь, натягиваешь на лицо интеллектуальную мину и начинаешь бродить, периодически замирая у очередного экспоната, делая вид, что ты вот-вот постигнешь замысел творца.
Но в этот раз всё было иначе. Мы пришли не просто зрителями. Мы пришли критиками.
Я люблю это чувство, когда ты еще на пороге, в очереди за билетами, а воздух уже вибрирует от предвкушения. Ты берешь меня под руку, и мы входим в этот храм современности. Сегодня открытие выставки молодой художницы — на афише абстрактные пятна, которые, судя по аннотации, должны символизировать «одиночество города и попытку найти свой путь в неоновых джунглях».
— Ну что, критик, — шепчешь ты мне на ухо, — готова разбирать по косточкам?
Я смеюсь. Мы проходим в первый зал.
Первая картина — огромное полотно, два на три метра. На нём — один-единственный синий мазок, грубый, фактурный, нанесенный, кажется, не кистью, а шпателем или вообще рукой. Остальное пространство — девственно-белое.
— Шедевр, — говорю я, пытаясь сохранить серьезность. — Я чувствую здесь глубину.
— А что художник хотел сказать этим мазком? — подыгрываешь ты, включая режим «искусствовед».
Я подхожу ближе, всматриваюсь, будто ищу ответ в фактуре краски.
— Знаешь, мне кажется, это крик. Одинокий крик человека в пустоте бытия. Этот синий — не просто цвет, это состояние души. Холод, отчуждение, попытка оставить след в мире, который равнодушно бел.
— А мне кажется, она просто уронила кисть, — парируешь ты, и в твоих глазах пляшут чертики. — Причём уронила, когда банка с краской была уже почти пуста. Решила не выбрасывать же деньги, мазнула что осталось, и назвала это «Глубиной».
Я толкаю тебя локтем в бок. Рядом стоящая пара с бокалами шампанского косится на нас с легким осуждением. Им явно не нравится, что кто-то смеет так irreverently (непочтительно) обсуждать сакральное.
— Тише ты, — шиплю я. — Здесь же люди. Они верят.
— А ты не веришь? — шепотом спрашиваешь ты, уводя меня к следующей инсталляции.
Это композиция из старых телевизоров, поставленных друг на друга пирамидой. Все они включены, но показывают только «снег», статические помехи. Рядом на полу валяются смятые газеты.
— О, это я понимаю, — говорю я. — Кризис информации. Поток данных, который не несет смысла. Вавилонская башня масс-медиа.
— Согласен, — киваешь ты. — Но смотри, какой технический нюанс. Как думаешь, сколько времени ушло на эту инсталляцию?
Я оценивающе смотрю на груду телевизоров.
— Ну, найти столько старых ящиков — это квест. Наверное, месяц по блошиным рынкам. Потом настроить, чтобы показывали помехи... Думаю, недели две чистого времени.
— Две недели? — ты приподнимаешь бровь. — Ты серьезно? Да тут максимум день. Позвонил знакомому, у кого склад ненужной техники, погрузил в газель, привез, расставил, включил. А газеты вообще попросил у охраны вчерашние. Весь концептуализм в том, чтобы сделать это максимально быстро и с минимальными усилиями.
— Циник, — констатирую я. — Ты убиваешь всю магию.
— Я просто критик, — поправляешь ты меня. — А критика — это анализ, а не вера.
Мы проходим дальше. Следующий зал встречает нас звуками капели и запахом сырой земли. В центре — огромная куча песка, из которой торчат металлические прутья, а сверху медленно, раз в минуту, падает одна капля воды.
— Смотри, часы, — говорю я. — Песок, вода... Тема времени. Неизбежность. То, как мелочи (капли) меняют ландшафт (гору).
— А я вижу проблему с протекающей крышей, — отвечаешь ты, обходя инсталляцию по кругу. — Просто художник вовремя подсуетился и оформил протечку как арт-объект. Гениально! Сэкономил на ремонте и получил выставку.
— Прекрати, — смеюсь я, но теперь уже громче. — Нельзя быть таким прагматичным! Где полет мысли? Где философия?
— Философия, говоришь? — ты останавливаешься и смотришь на меня. — Хорошо. Вот тебе философия. Почему это должно называться искусством? Потому что это в музее? Или потому что это заставляет нас о чем-то думать?
— Второе, — отвечаю я не задумываясь.
— Но нас заставляет думать всё, — возражаешь ты. — Вон та тетенька в синем платье заставила меня думать о том, удобно ли ей в таких каблуках на каменном полу. Лужа на улице заставляет думать о рефлексах и небе. В чем разница?
Я замолкаю. Это хороший вопрос. Мы подходим к небольшой работе, спрятанной в углу. Маленький холст, на котором маслом написана обычная картофелина. Очень реалистично, почти фотореализм. Со всеми глазками, шероховатостями, тенью. Рядом нет таблички.
— А вот это... странно, — говорю я. — Среди всей этой абстракции и концептуализма — вдруг такой реализм.
— Смогла бы ты нарисовать так же? — спрашиваешь ты.
Я всматриваюсь. Я неплохо рисовала в школе, но это... это уровень бога.
— Нет, — честно признаюсь я. — Это титанический труд. Чтобы передать фактуру, свет... На это ушли недели, если не месяцы. А художник, который это писал, он явно учился десять лет. А тот парень с синим мазком, судя по твоей логике, учился минуту.
— Именно, — киваешь ты. — И вот эта картофелина сейчас стоит в углу, скромно, потому что она «несовременная». А синий мазок — в центре зала. Почему? Потому что искусство давно уже не про мастерство. Оно про идею. А идею, как мы выяснили, можно сгенерировать за минуту.
Мы стоим перед картофелиной, и я чувствую какую-то несправедливость. Мне хочется забрать этого аутсайдера домой, повесить на кухне, над столом, и каждый день восхищаться тем, как человек умел видеть прекрасное в простом. В отличие от синего мазка, который просто констатирует факт своего существования.
Выходим на улицу. Вечерний город встречает нас шумом, огнями вывесок, спешащими людьми. Контраст с белой стерильностью музея разрывает шаблон.
— Знаешь, — говорю я, беря тебя за руку, — я, кажется, поняла. Мы сейчас вышли, а вокруг — сплошная инсталляция.
— В смысле?
— Ну смотри, — я обвожу рукой вокруг. — Витрины магазинов — это ready-made. Рекламные плакаты — поп-арт. А эти люди, которые бегут по своим делам... Они же все часть перформанса под названием «Жизнь в большом городе». У каждого своя роль, свой костюм, свой маршрут.
— То есть мы сейчас внутри самого большого музея современного искусства? — улыбаешься ты.
— Именно! — восклицаю я. — И он бесплатный. И он открыт 24 часа. И здесь нет табличек «Руками не трогать». Здесь всё можно трогать. Более того, нужно трогать, чтобы жить.
И тут меня осеняет. Мы идем к метро, но я резко торможу.
— А давай устроим музей современного искусства прямо у нас дома?
— Что? — ты смотришь на меня с недоумением.
— Ну серьезно. У нас же там куча всего! — я начинаю загибать пальцы. — Твоя старая гитара, которая висит на стене? Это же инсталляция «Ожидание музыки» или «Забытые рифы юности». Моя коллекция камней с моря на подоконнике? Готовая скульптурная композиция «Память воды». А тот дырявый чайник, из которого мы всё никак не выбросим? Это же классический объект в стиле дзен! «Сосуд, потерявший функцию, обретший смысл».
— Гениально, — ты подхватываешь идею. — А кружка с отбитой ручкой, которую ты оставила, потому что она «милая»?
— Это артефакт! «Бытовая травма» или «Хрупкость существования», — хохочу я.
Мы заходим в квартиру, и я смотрю на нее совершенно новыми глазами. Раньше это был просто наш маленький мирок со следами нашей жизни. А теперь — это музейная экспозиция.
— Смотри, — я включаю свет в прихожей. — Наши ключи на крючке. Это ready-made. «Доступ в реальность». А твои кроссовки, которые вечно валяются посреди коридора?
— Это инсталляция «Усталость после работы», — отвечаешь ты. — Очень эмоциональная, между прочим.
Я прохожу на кухню. На столе стоит ваза с фруктами. Одно яблоко немного подгнило с боку.
— О! Натюрморт в стиле голландских мастеров! Vanitas! — восклицаю я. — Напоминание о бренности бытия. Смотри, спелые фрукты соседствуют с увядающими. Время неумолимо.
— Ага, или просто забыли съесть, — усмехаешься ты, но я шикаю на тебя.
— Не мешай работать критику. Так, что у нас в комнате?
В комнате на журнальном столике лежит стопка книг, которую я никак не могу разобрать.
— Скульптурная группа «Интеллектуальный беспорядок», — объявляю я. — Или «Башня знаний». А это что? — я показываю на твой носок, который выглядывает из-под дивана.
— Это... — ты задумываешься, подбирая определение. — Это интерактивный объект. Зритель может вступить с ним во взаимодействие: убрать его на место или оставить, тем самым становясь соавтором произведения.
Мы хохочем, валимся на диван. Я смотрю на люстру. Обычная люстра с тремя плафонами.
— А вот тут, — говорю я, — слабое место экспозиции. Слишком банально. Тут явно не хватает концептуального вмешательства.
— Предлагаешь повесить вместо нее пучок сухой травы? — спрашиваешь ты. — Или старую лейку? Это же сейчас модно.
— Нет, — качаю я головой. — Нужно тоньше. Нужно создать арт-объект своими руками. Помнишь ту картину с синим мазком? Я тоже так могу.
Я встаю, иду к столу, беру лист бумаги и толстый маркер. Ставлю одну жирную точку.
— Вуаля! — говорю я. — Триптих «Точка отсчета». Первая часть.
— Скромно, — оцениваешь ты. — Но где же остальные две части?
Я ставлю рядом вторую точку.
— Часть вторая. «Диалог».
— А третья? — подыгрываешь ты.
Я ставлю третью точку, но не в ряд, а чуть поодаль.
— Часть третья. «Изгой». Или «Нарушитель спокойствия». Или «Свободная личность в несвободном обществе». Что тебе больше нравится?
— Мне нравится идея назвать это «Наши отношения», — вдруг серьезно говоришь ты.
Я смотрю на три точки. Две рядом, одна чуть в стороне. И меня это цепляет.
— Почему? — тихо спрашиваю я.
— Ну смотри, — ты берешь лист в руки. — Эти двое — это мы. Мы всегда рядом, мы вместе. А эта третья — это... ну, не знаю. Это твоя работа, которая тебя иногда отвлекает. Или моя старая привычка уходить в себя. Или просто внешний мир, который пытается вторгнуться. Точка, которая всегда будет существовать на периферии нашего маленького мира.
Я молчу. Мы сидим на диване, в нашей квартире, которая всего за час превратилась в музей. И я понимаю, что сегодняшний поход в галерею был нужен не для того, чтобы увидеть искусство. А для того, чтобы научиться видеть его здесь. В этих стенах, в этих мелочах, в этих трех точках на листе бумаги.
— Знаешь, — говорю я, забирая лист и прикалывая его к холодильнику магнитиком, — это лучшая выставка, на которой я сегодня была. Потому что здесь всё по-настоящему.
— Что именно? — ты обнимаешь меня.
— Вот это всё, — я обвожу рукой комнату. — Это искусство жить. Собирать камни, не выбрасывать дырявый чайник, спотыкаться о твои кроссовки, обсуждать гнилое яблоко. Если вглядеться, каждый предмет в этом доме — это мазок кистью. И мы с тобой — художники. Мы создаем это пространство каждый день. Мы добавляем в него новые смыслы. Мы перевешиваем картины (то есть, передвигаем мебель). Мы создаем инсталляции из грязной посуды в раковине (концепция «Утро понедельника» или «Усталость бытия»).
Мы и есть этот музей. Современный, живой, дышащий, меняющийся. И самое прекрасное в этом музее — то, что он всегда открыт. И вход в него бесплатный. И здесь можно всё трогать руками. И здесь нет снобов с бокалами шампанского, которые осуждают тебя за смех.
Я смотрю на холодильник. Рядом с моим шедевром «Три точки» висит твое смешное фото, наше совместное, открытка от мамы, список покупок и какой-то странный магнит с Эйфелевой башней.
— Это коллаж, — констатирую я. — Называется «Жизнь».
— А кто главный критик в этом музее? — спрашиваешь ты.
— Мы, — отвечаю я. — Только мы. И нам решать, что считать шедевром, а что — мазней. И сегодня, кажется, шедевр — это уметь замечать всё это.
Мы так и сидим на диване, в темноте, при свете уличных фонарей, пробивающемся сквозь шторы. В нашей квартире, в нашем музее. За окном шумит город — огромная инсталляция под открытым небом. А здесь, внутри, тихо и уютно. Искусство требует тишины, чтобы его можно было рассмотреть. Особенно то искусство, которое создается не из красок и холста, а из дней и ночей, из разговоров и молчания, из двух людей, которым хорошо вместе просто так.
Наверное, поэтому мы и ходим в музеи. Не за искусством. А за линзой, через которую потом сможем разглядеть искусство в собственной жизни. Сегодня мы купили билеты, чтобы посмотреть на чужое творчество, а вернулись домой с пониманием, что мы сами — творцы. И наша главная выставка всегда с нами. Она не за белыми стенами под софитами, она за порогом квартиры, куда мы входим каждый вечер, снимая обувь и оставляя за спиной шум большого перформанса.
Список покупок на холодильнике — это поэзия. Дырявый носок — скульптура. Три точки на бумаге — философский манифест. А мы — зрители, критики и художники в одном лице.
И знаешь, это прекрасное чувство. Чувство, что музей современного искусства находится прямо здесь. У тебя дома. И он ждет, чтобы ты наконец его заметил.