ЧАСТЬ 4
ПРЯМОЙ ВЫЗОВ
С тех пор как Мартина увидела Инкогнито в своём видении в начале осени, он стал неотъемлемой частью её жизни без её согласия, не спросив разрешения.
Мартина пыталась с этим бороться, но всё было безрезультатно. Она решила, что живёт параллельно в каком-то другом измерении, незаметно для окружающих (ведь не пропадала надолго). Но на пару часов могла и исчезнуть, даже однажды оказавшись затем в больнице. Иногда она помнила всё отчётливо, иногда — нет. Но это была её жизнь! Жизнь, как ни странно, вне семьи, которую она очень любила и дорожила ею: бдительно, как говорят, хранила свой очаг.
Больше всех праздников зимой она любила Крещение Господне. В этом году она ждала его с надеждой отчаявшейся. На Крещение всегда день был солнечным. Мартина окуналась в проруби не из церковных соображений, а по вере души в добро и всемогущество высших сил. После этого всегда ощущала душевный подъём. В этом году она жаждала не подъёма. Она жаждала изгнания. Выкурить этого беса из души, смыть с кожи память о чужих прикосновениях, чтобы вернуть себе былую спокойную понятную жизнь.
Для этого она в Крещенский сочельник съездила в три монастыря и заказала сорокоуст о здравии и очищении. Возвращалась домой с ощущением лёгкости, будто сделала важное, правильное дело. Она выбрала мужа. Выбрала семью. Выбрала реальность. И целые сутки продержалась без видений, без навязчивых мыслей. Воцарилась хрупкая, звенящая пустота. Но эта пустота была хуже любой боли. В ней не было его. И она с ужасом понимала, что боится не его присутствия, а его отсутствия. Что её душа, как и тело, уже зависела от этой параллельной реальности.
А потом наступила ночь. И душа, как и тело, испытала мытарства настоящей ломки. «Ты» был в отчаянии и муках; она чувствовала это явственно, физически, будто рядом рыдал и бился в истерике близкий человек, а она не могла его утешить. Это была не просто тоска. Это была боль разрыва живой связи, которую она сама, добровольно, пыталась перерубить. И эта боль была сильнее любой церковной благодати.
Именно тогда, сквозь слёзы и это невыносимое чувство вины перед ним, пришли стихи. Не как красивые строки, а как крик:
Вернись ко мне, прошу тебя!
Не буду больше измываться
Ни над тобой, ни над собой:
Хочу в любви твоей купаться!
Хочу единственною быть!
Желанной и неповторимой.
Любви восторг хочу вкусить
С тобой,
с единственным,
любимым!
Она сделала паузу, вслушиваясь в тишину. Казалось, сама тьма в углу комнаты сгустилась и затаила дыхание. И тогда прозвучала последняя строфа — та, что ставила точку в её сопротивлении. Капитуляция была полной и безоговорочной:
Пусть всё мираж, нет ничего!
Придумали с тобой друг друга.
Я чувствую твоё тепло...
Пусть в голове бушует вьюга...
Последние слова повисли в воздухе. Она сказала «пусть». Пусть бушует. Она больше не пыталась утихомирить внутренний шторм. Она разрешила ему быть. Разрешила безумию стать её климатом, а видению — её правдой.
На душе не стало спокойно. Стало тихо. Тишина, как после долгой битвы, когда сложено оружие и наступил мир. Она легла на подушку и смотрела в потолок, по которому уже ползли первые сизые полосы рассвета. Параллельный мир её не отпускал. И она больше не хотела, чтобы он отпускал.
Это была капитуляция перед силой, которая оказалась сильнее её воли, сильнее святой воды, сильнее долга. Она не смогла выбрать. Она сдалась им обоим. Мужу будет отдавать тело и заботу. Ему — душу и сны. Так будет жить. В параллельных мирах. В вечной измене и одному, и другому.
И все же это не могло длиться бесконечно без попытки дать имя происходящему.
Мартина в очередной раз достала с дальней полки подаренную книгу профессора Винницкого «Мозг и парапсихология». Она пахла тайной чего-то очень умного и запредельного. Она листала эту книгу днём, когда оставалась одна. Изучала ночью, стараясь не потревожить мужа (он переселился спать в свой кабинет из-за ее частых подъемов к записной книжке). Научные термины — «телепатия», «внушённые образы», «расщепление сознания» — кружились в голове, не давая ответа, а лишь подтверждая: то, что с ней происходит, не укладывается в норму. Но, разве она сомневалась в том, что это не норма? Нет. Она искала рамочное соглашение для своего безумия. Теорию, которая позволила бы ей спокойно продолжать жить дальше.
Однажды, после очередной правки в её тексте, которая пришла так же естественно, как дыхание, она села и написала новый стих. Писала осознанно, но с оглядкой на внутреннего цензора. Каждая строфа рождалась в споре: её отчаяние сталкивалось с его требованием формы. Получилось напряжённое, почти истеричное, но безупречно выстроенное стихотворение. Она прочла его вслух, будто отчитываясь перед невидимым соавтором:
Какие страсти, боже мой,
Умело разжигаешь!
Боюсь, смеёшься надо мной,
Во что со мной играешь?
Пытаешь и ласкаешь враз,
«Казнишь», блаженство даришь.
В любви, конечно, ты горазд —
Прицельно сердце ранишь!
Игрушка я в твоих руках:
«Волчок», смеясь, вращаешь.
А я живая, кровь в висках.
Зачем меня пытаешь?
Хочу я отплатить с лихвой:
Любить тебя так страстно,
Чтоб ты забыл и облик свой
И как зовут, — подвластный
Стал этой страсти с головой!
Она выдохнула. Это была не просто жалоба. Это был аналитический отчёт о состоянии системы, отправленный главному инженеру. «Вот видишь, — мысленно обратилась она к нему. — Я понимаю правила. Я знаю, что я «волчок» в твоих руках. Но у меня тоже есть воля. Я хочу отплатить с лихвой. Ты слышишь?»
Ответ пришёл не словами. В тот же вечер, готовя ужин, она поймала себя на том, что напевает незнакомую мелодию. Простую, минорную. И в голове, чётко и ясно, возникла строчка, которая идеально ложилась на этот мотив:
«Твой смех — моя капель. Твоя печаль — моя метель».
Это была пара. Ответная строфа к её стиху. Он не просто принял её «отчёт». Он продолжил его. На своём языке.
В этот момент книга профессора упала со стола с глухим стуком. Мартина даже не нагнулась её поднимать. Теория больше не была нужна. У неё был практикум. Живой, дышащий, требовательный. Её «одержимость» обрела педагогический уклон: он учил её чувствовать, формулировать, творить. И плата за эти уроки была одна — полная вовлечённость. Отныне она не была пациенткой. Она была студенткой в самом странном университете на свете, где лекции читало её собственное подсознание, отредактированное любовью незнакомца.
Параллельный мир её не отпускал.
И она не хотела больше, чтобы он отпускал.
Она повторяла уже известный катрен вслух шёпотом:
Метет метель – на сердце холодно,
Метет метель – душа болит,
Метет метель, а мне так боязно
Любить тебя и не любить…
На последней строке она закусила губу. «Любить тебя и не любить…», — будто у неё был выбор.
Февраль выдался морозным и снежным. Однажды, когда город встал в пробках, она, наконец, добравшись до заснеженного дачного леса, шла на лыжах по целине, пока не свалилась в сугроб. Лежала, глядя в пронзительную синь неба, и сочиняла шуточный стих про автомобильные пробки в городе. Но мысли, как всегда, возвращались к нему. К человеку, устроившему в её жизни бедлам. К химере, которой она служила. Она встала, отряхнулась и поехала обратно, к даче, к компьютеру, к их общему файлу.
Дома, за чашкой чая, она открыла документ «Странная любовь», чтобы дописать новую сцену — ту, где героиня падает в сугроб. Она напечатала: «Мир перевернулся с ног на голову, и в этом опрокинутом состоянии...» И тут курсор сам прыгнул на новую строку. Мартина замерла, уставившись на экран. Курсор мигал. Раз. Два. Три. И... начал печатать. Самостоятельно. Не её почерком мысли. Это была чужая боль, чужой упрёк. Она не дышала, наблюдая, как на экране рождается его исповедь. Буквы складывались в слова, слова — в строчки, с чужим, нервным, мужским ритмом. Она не дышала, наблюдая, как на её территории, в её романе, возникает чужое, законченное послание. Это был не диалог. Это был монолог, врывающийся в её реальность. Только голос.
Когда стих был закончен, курсор замигал снова — как вызов.
Ну, как не стыдно быть такой:
Отравы всякой хуже —
Украла, напрочь, мой покой,
Каннабиса,* ты, круче!
Забыть стараюсь я тебя:
Когтями рву из сердца,
Но только раню тем себя,
Ведь души наши — в терции!
Прошу, поверь, ты мне нужна,
Как солнце всем — для жизни,
Как воздух — для меня важна.
С тобой — до самой тризны!
Не веришь больше?! Ты права!
Не разрубить, поверь, сплеча…
Ух, как порой судьба сложна:
«Свела зачем?» — кричу, шепча.
* — официальное название марихуаны
Текст закончился. Курсор замигал в конце последней строки, как ожидание. В комнате стояла абсолютная тишина, нарушаемая лишь тихим гудением системного блока. Мартина медленно откинулась на спинку кресла. В ушах стучала кровь. Она перечитала. Раз. Два. Три.
Это был упрёк. Мужской, горький, полный той же безысходности, что жила в ней самой. «Украла покой». «Души наши — в терции». Не разрубить сплеча». Это была не любовная лирика. Это была констатация тупика из его уст. И в этой констатации было больше подлинности, чем во всех её изысканных стихах о химерах и параллелях.
«Это уже упрёк, — наконец выдавила она из себя, и голос прозвучал хрипло. — Чисто по-мужски: «Cherchez la femme!» Или... или крик о помощи?»
Она не стала ничего удалять. Не стала отвечать. Она сохранила файл. Выключила экран. Встала и подошла к окну. Стемнело. Зажигались фонари. В стекле отражалось её бледное лицо с широко раскрытыми глазами.
Игра изменилась. Он перестал быть незримым редактором. Он обнаружил себя. Показал свою боль, свою зависимость, свой тупик. Он сделал шаг из параллельного мира в её цифровое пространство, оставив чёткий, нестираемый след.
Теперь молчать было нельзя. Теперь нужно было отвечать. Но не стихом. Ответ должен быть действием. И она, глядя в ночное стекло на своё отражение, уже знала, каким будет это действие.
P. S.
«Сначала это было похоже на тиннитус — фантомный звон в ушах. Потом звон обрёл тепло и вес, поселился под рёбрами и стал биться в такт её собственному сердцу. Она пыталась диагностировать это как болезнь. Безуспешно».\
Желаю приятного прочтения!
С уважением, Татьяна - автор и ведущая этого канала.
Тэги:
#рассказыиистории #фэнтези #новеллы #любовь #игра #творчество #отношения #киберы #мужчинаиженщина #длявзрослых #чувства #параллельныймир #реальность #дляженщин #длямужчин #дзенФедотоваМосковская #каннабис #отрава #покой #судьба