ЧАСТЬ 3
СОАВТОРСТВО
А по ночам, чаще на рассвете, Ты продолжал приходить. Теперь это не было шоком. Это было продолжением дневного состояния. Сны стали ярче, телеснее, но и... привычнее. Как будто её мозг, приняв новые правила, просто начал поставлять материал для её второй жизни. Она пришла к твёрдому убеждению, что с ней не всё в порядке, что стала неадекватной, одержимой. Но разве одержимость может быть такой... естественной? Разве безумие может приносить такое ощущение полноты?
Во сне пришёл ты как виденье.
Ты страстным был, всё целовал.
Исчезло всё в одно мгновенье,
Глаза открыла – ты пропал!
Ты всё играешь и играешь
Со мною в пылкую любовь…
И каждый раз меня ты манишь,
Уводишь в сказку за собой!
Проснувшись однажды не от видения, а от остаточного эха — будто в комнате только что прозвучал и затих низкий голос, — она не смогла спать дальше. Тихо, чтобы не разбудить мужа, взяла телефон и быстро открыла в нём блокнот. Рифмы складывались без участия воли, легко и чётко, будто их продиктовало само эхо от его ухода. Она была уже не автором, а секретарём на их общем тайном совещании.
Приходит ночью он ко мне,
Целует молча. В темноте
Он пальцы наших рук сплетает,
И обнимает, всё ласкает,
А на прощанье шепчет мне:
«Моей ты будешь не во сне!
Раз по судьбе моей прошла,
Моей ты станешь навсегда!»
Это было похоже на трансляцию из его мира, где он существовал по-настоящему.
Следующие дни она ловила себя на этом постоянно. Пишет строку — и тут же слышит альтернативный вариант где-то на задворках сознания. Иногда она спорила, оставляла своё. Чаще — соглашалась, потому что его вариант был точнее. Так, незаметно, её творчество стало совместным проектом. Она ловила себя на мысли, что иногда пишет не то, что чувствует, а то, что, как ей кажется, понравится ему. И это больше не было игрой в одержимость. Это была игра в соавторство.
А однажды, работая за компьютером над главой романа «Странная любовь», она набрала фразу: «Его присутствие было, как туман». И рука сама потянулась удалить «как туман». Вместо этого пальцы вывели: «было туманом, в котором терялись границы реальности». Тут же пришли строки:
Синей пеленою лег туман.
Как живой он шевелит боками.
Вот возьму и ухвачу руками:
Ускользает хитрый, вот, шаман!
Она откинулась в кресле, ошеломлённая. Это была не её метафора. Это был его способ мыслить, перешедший прямо в моторику, в память её собственных рук.
Зачерпнув, я наберу в ладонь.
Иль набью рюкзак себе туманом.
Свел с ума, в бреду я будто пьяном:
В нем мне видится моя юдоль*.
МАнит и пугает он порой,
Вязкий: ни конца ему, ни крАю.
От любви, как есть, я пропадаю:
Сгинь дурман и отпусти домой!
И незамедлительно пришли финальные строки. Последний катрен также был бесспорным резюме и её душевных мытарств:
Без надежды на ответ – любовь,
Зыбкая, сродни того тумана:
В лике жгучем черного тюльпана
Страсть, мои мечты — сплошная боль...
*- Жизнь со всеми ее невзгодами/проблемами
Именно тогда она сформулировала для себя новую гипотезу, уже без иронии: «Вирус памяти» не разрушал систему. Он апгрейдил (модернизировал) её. Устанавливал новое ПО. И называлось это ПО — «Соавтор».
Стихи чаще приходили на рассвете, в том состоянии между сном и явью, где её воля была нулевой, а восприятие обострённым до боли. Она поняла, что стихи «Сон на рассвете», «Ты по судьбе моей прошла» были не творчеством. Мартина уже не сомневалась — это были прямые включения из того мира, в котором жил Инкогнито. Она была лишь приёмником.
Мартина окончательно перестала делить происходящее на «реальное» и «придуманное». Эти категории потеряли смысл. Она жила в двух потоках одновременно, и оба были подлинными. В одном — запах пирога с капустой, разговор с мужем о ремонте, планы на дачный сезон. В другом измерении — фоновый гул его присутствия, вспышки чужих метафор в голове и тихая, непрекращающаяся творческая работа над их общим текстом. Она не «заболела» двойной жизнью. Она обрела её. И теперь этот дар (или проклятие) требовал осмысления.
Однажды, глядя на своё отражение в окно поверхностным, «социальным» взглядом, она поймала себя на мысли: «А что, если это и есть настоящая я? Та, что там, внутри, в параллельном потоке? А эта — лишь удобная оболочка, аватар для мира?» Вопрос не пугал. Он будто открывал дверь. Она села и написала стих-вопрос, адресованный уже не ему, а самой конструкции своей реальности.
Что происходит в этом мире,
Не понимаю я себя.
Служим одной мы вместе лире,
Где осмотрительность моя?
К тебе же, молча, привыкаю:
Как эхо ты моё, как тень,
При этом я тебя не знаю:
Твоё — я утро, ты — мой день!
Здесь она сделала паузу, и рука сама вывела поправку: не «твоё я утро», а «твоё — я утро». Запятая, расставленная не ею, меняла всё: теперь это было не смутное признание, а формула. Она была его утром — началом, тишиной, предвестием. А он — её днём, воплощением и реалией. Это была не правка стиля. Это была правка философии их связи.
Я не забыла о приличьях:
Сделав условностям поклон
(Я без тебя вдруг гибну лихо),
Всех подняла на мнимый трон!
Ты холоден, как зимний ветер,
И маску не снимаешь ты —
Забыть бы мне про всё на свете:
На службе я химер любви...
Она смотрела на строку «На службе я химер любви». Это было точнее любого научного термина. Служба химере. Вот её диагноз. И её призвание. От этой мысли стало и горько, и торжественно.
Мне психиатру б показаться,
Может, осилить йоги курс?
Нет сил моих, с мечтой расстаться…
И ждёт меня, боюсь, конфуз!
Стих был закончен. Она перечитала его и поняла: это не крик о помощи. Это констатация. Да, она на службе у химеры. Да, она не может (и не хочет) с этой мечтой расстаться. А «конфуз» — это всего лишь страх того самого «мнимого трона»: быть осмеянной, неправильно понятой, стать нелепой в глазах обычного мира. Но разве её мир теперь — обычный? И у неё было нечто иное. Крах. Крах семьи, доверия, своей целостной личности.
Она закрыла блокнот. Внешний мир требовал её внимания: нужно было ехать в город, в банк. Но внутри, на самом дне сознания, зародилась новая, спокойная уверенность. Она больше не спрашивала «что это?». Она спрашивала «как с этим жить дальше?». И ответ приходил сам собой: жить, как жила последние недели. Принимать правки. Ловить намёки. Вести диалог. И ждать. Потому что если есть служба, то должен быть и господин, который рано или поздно явится за отчётом.
А за окном фонарь качает
Бездушно так мои печали.
Она нашла выход, как ей казалось. Если нельзя изгнать — нужно легализовать. Превратить наваждение в проект. Так родилось их соавторство.
Как пала пред соблазном Зевса
Прекраснейшая Мнемозина,
Так я сдалась любви на милость:
Достигнув цели, она скрылась.
А за окном фонарь качает
Печали пряные, с горчинкой,
Под песню тихую, как в зыбке,
Качает той любви ошибки.
Так то, что начиналось как отчаянный внутренний проект под кодовым названием «Соавтор», теперь обрело плотность и распорядок. Соавторство стало её второй работой, второй жизнью...
Но именно в этот миг — миг её внутренней капитуляции перед логикой собственного безумия — связь изменила характер. Из творческого соавторства она стала готовиться перейти во что-то более прямое, более требовательное. Он почувствовал, что она приняла его правила, и теперь можно было предъявить счёт.
Дорогие друзья, наша фэнтези-новелла о необычной любви Мартины продолжается. Не пропустите новые главы — подпишитесь на канал!
Тэги:
#фэнтези #новелла #читать #любовь #отношения #дзенпроза #литература #авторская #творчество #автор #соавтор #счастье #проект #читатель