— А теперь, дорогие дети, поднимите бокалы. Мы с вашим папой наконец-то внесли последний платеж, закрыли эту проклятую ипотеку, и поэтому в понедельник мы... разводимся.
Звон хрусталя над столом повис такой, словно кто-то ударил вилкой по рельсу.
Тридцатилетие совместной жизни, в народе именуемое «жемчужной свадьбой», отмечали чинно. На столе теснились салат «Оливье» в парадной хрустальной ладье, запеченная курица с румяной корочкой, шпроты на гренках и сырная нарезка, где кусочки маасдама грустили о своей неадекватной магазинной стоимости.
Людмила Ивановна, женщина пятидесяти восьми лет с проницательным взглядом бывшего товароведа, аккуратно промокнула губы бумажной салфеткой. Она чувствовала себя полководцем, который только что объявил о капитуляции противника.
Напротив нее сидел муж, Николай. Он как раз занес над тарелкой кусок холодца, да так и замер. Холодец слегка подрагивал, символизируя хрупкость семейного бытия.
Сын Денис, тридцатилетний менеджер среднего звена, поперхнулся маслиной. Дочь Алена выронила из рук телефон — аппарат шлепнулся прямо в тарелку с селедкой под шубой, украсив экран свекольным майонезом.
— Мам, ты чего? — хрипло выдавил Денис, постучав себя по грудине. — Какая ипотека? Какой развод? Вы же идеальная пара! Вы за всю жизнь ни разу посуду не били!
Людмила Ивановна мысленно усмехнулась. «Идеальная пара». Если бы молодежь знала, из чего куется этот идеал. Посуду они не били по одной простой причине: сервизов было жалко. Хорошая тарелка стоит денег, а денег в этом доме не было три десятилетия. Вся их жизнь была подчинена одному божеству — Графику Платежей.
Тридцать лет назад, в суровые девяностые, они ввязались в жилищную кабалу, которая позже плавно перетекла в ипотеку на эту четырехкомнатную квартиру. Проценты тогда были такие, что их впору было писать на заборах вместо матерных слов. Чтобы гасить долг, они питались пустыми макаронами, штопали носки до состояния рыболовной сети и ездили в отпуск исключительно на дачу — полоть чужие грядки за мешок картошки.
— Идеальная пара, сынок, — это когда два человека одинаково сильно боятся банковских пени, — спокойно пояснила Людмила Ивановна, подкладывая себе куриного филе. — Вы знаете, почему мы с вашим отцом спали под одним одеялом? Не из-за пылкой страсти. А потому что второе одеяло мы не покупали из экономии.
Она перевела взгляд на Николая. За тридцать лет она изучила его лучше, чем собственную кардиограмму. Она знала, что он сопит во сне с присвистом, похожим на закипающий чайник. Знала, что он складирует ржавые шурупы в баночки из-под детского питания — «авось пригодится». Знала его манеру смотреть телевизор, щелкая пультом каждую секунду, из-за чего новости плавно перетекали в передачу про рыбалку, а оттуда — в концерт народной песни.
Она терпела его привычку оставлять чайные пакетики на столешнице. Он терпел её любовь к проветриванию квартиры до состояния морозильной камеры. Их брак скреплял не Купидон, а кредитный инспектор.
— Люд, ты это... серьезно? — Николай наконец отправил холодец в рот и начал медленно, задумчиво жевать. Челюсти его двигались с размеренностью тракторных гусениц.
— Серьезнее некуда, Коленька. Справка из банка о снятии обременения лежит в серванте. Мы свободные люди. Я больше не обязана смотреть, как ты ешь сушеную воблу прямо на диване, стряхивая чешую на ковер. А ты больше не обязан слушать, как я по выходным включаю пылесос в восемь утра. Мы выполнили свой долг перед обществом и Сбербанком.
— Но как же так?! — взвизгнула Алена, вытирая телефон от свеклы. Ее муж, меланхоличный Слава, называющий себя «свободным художником» (что в переводе означало «безработный философ»), сидел тихо и лишь испуганно моргал. — Вы же душа в душу! Мы же на вас равнялись! Вы — оплот стабильности!
Людмила Ивановна вздохнула так, что качнулась чешская хрустальная люстра — еще один артефакт их сложной молодости.
— Оплот стабильности, доченька, это железобетонная свая. А я живая женщина. Я тридцать лет мечтала о том дне, когда смогу купить себе нормальное дорогое мыло, а не то, которое по акции три куска в одной упаковке и пахнет хозяйственным складом. Я хочу завести кота. Коля ненавидит котов. Коля хочет купить резиновую лодку с мотором и поставить ее в коридоре. Я ненавижу лодки в коридоре. Мы разменяем эту жилплощадь на две шикарные «однушки» в разных концах города. И будем видеться по праздникам.
Денис и Алена переглянулись. В их взглядах читался не просто шок, а неподдельный, липкий ужас.
Дело в том, что «оплот стабильности» в виде родительской четырехкомнатной квартиры был для детей запасным аэродромом. Денис, несмотря на хорошую должность, умудрился влезть в автокредит за огромный черный внедорожник, который поглощал бензин с аппетитом взрослого слона. Его жена уже два месяца пилила его за то, что им не на что купить зимнюю резину, и грозилась выгнать его на улицу.
Алена и Слава жили на съемной квартире, оплату которой Слава в очередной раз просрочил, потому что вложил деньги в «духовное саморазвитие» на каком-то марафоне желаний.
Размен квартиры означал крушение их негласных планов. Где им прятаться от жизненных невзгод, если родительский бастион распадется на две крошечные «однушки», куда даже с чемоданом не пустят?
— Пап, ну скажи ей! — Денис толкнул отца в плечо. — Ну какой развод в вашем возрасте? Людям смешно будет!
Николай почесал затылок, взъерошив седеющие волосы. Он посмотрел на жену. В его глазах не было паники. Там было странное, почти мальчишеское любопытство.
— А что я скажу? Справка действительно в серванте. Лодку я уже присмотрел. Китайская, из армированного ПВХ... — он мечтательно закатил глаза. — Значит, разводимся, Людок?
— В понедельник заявление подаем через Госуслуги. Без скандалов, без дележа ложек. Квартиру выставляем на продажу. Я уже клининг заказала на вторник, чтобы фото для объявления красивые сделать.
Дети поняли: дело пахнет катастрофой.
Под предлогом того, что нужно порезать еще хлеба, Денис и Алена ретировались на кухню. На кухне пахло ванилью, средством для мытья посуды и надвигающимся финансовым крахом.
— Слушай, этого нельзя допустить, — яростно зашептал Денис, нарезая батон так, словно это был его злейший враг. — Если они разъедутся, куда я пойду, когда Ритка меня из дома попрет за долги по машине? Мне к отцу в однушку ехать? Он меня на балконе поселит!
— А мне что делать? — чуть не плакала Алена. — Нас хозяин со съемной через неделю выставляет! Я думала, мы к родителям на пару месяцев перекантоваться приедем... В мою старую комнату. А тут — размен! Надо их помирить. Срочно. У них просто этот... синдром опустевшего гнезда! Бесятся с жиру от свободы! Надо вернуть им смысл жизни!
Дети еще не знали, что их гениальный план по примирению родителей обернется самым эпичным провалом десятилетия.
Николай, спокойно доедающий свой холодец, тоже представить не мог, какую грандиозную, жестокую и совершенно непредсказуемую многоходовочку уже удумала и запустила в действие его пока еще законная жена...
А Славик и вовсе с облегчением выдохнул, решив, что теща с тестем просто ломают комедию и никуда из обжитого гнезда не денутся. Но наивный зять и представить не мог, какую многоходовочку уже запустила «милая» Людмила Ивановна. Чтобы спасти свою свободу и законные квадратные метры, ей не нужны скандалы. Ей хватит одного звонка и пары «сюрпризов» в холодильнике, после которых дочь и зять будут сверкать пятками в сторону вокзала...