Утро моего восемнадцатилетия началось не с подарков.
Первая мысль была о том, что мне наконец-то восемнадцать. Вторая — что вчера мы с Димой засиделись допоздна, собирая мои вещи.
Я переехала в эту съёмную квартиру два месяца назад. Маленькая студия в спальном районе, но своя. Свои стены, свои правила, свой кофе по утрам. Дима помогал мне тогда с коробками, а вчера приехал снова — привёз продукты и оставил на столе коробку, перевязанную лентой. Сказал, что это на утро, чтобы я проснулась и сразу вспомнила, что сегодня мой день.
Я улыбнулась, глядя на коробку. Рядом стояли цветы в вазе — пионы, мои любимые. Дима знал, что я не люблю розы, считает их слишком пафосными.
На тумбочке зазвонил телефон. Я глянула на экран — высветилось фото отца. Редкий звонок. Обычно он писал сообщения, если что-то нужно. Коротко и по делу. Я взяла трубку, ожидая услышать поздравление.
Алло, пап, — сказала я бодро. — С добрым утром.
Катя, ты где? — голос отца был хриплым, как будто он только проснулся, но при этом жёстким, без намёка на приветствие.
Дома, — я насторожилась. — Пап, что-то случилось?
Случилось. Собирайся. Через час мы выезжаем на дачу. Я за тобой заеду.
Я села на кровати, прижимая трубку плечом к уху, и посмотрела на часы. Восемь утра.
Пап, какая дача? Сейчас октябрь, там уже холодно.
Картошку копать. В этом году запоздали, дожди залили, только сейчас подсохло. Тётя Нина с дядей Вовой уже собираются, мама едет. Все будут.
У меня сердце упало куда-то в живот. Я посмотрела на цветы, на коробку с подарком.
Пап, сегодня же мой день рождения. Мы с Димой договорились в кафе пойти, потом с девчонками встретиться. Я не могу.
В трубке повисла тишина. Секунда, две. Я слышала, как отец тяжело дышит.
Катя, ты меня слышишь? — голос стал ниже, злее. — Отец сказал, что мы едем копать картошку, значит, мы едем. Мне плевать на твои планы и твой день рождения. Ты часть моей семьи. Ты обязана.
Пап, но как же так...
Никаких но. Собирай вещи, одевайся теплее. Через час буду у твоего подъезда. Если не выйдешь — я сам поднимусь.
Он бросил трубку.
Я сидела несколько минут, глядя в стену. В ушах пульсировало: ты обязана. Ты часть моей семьи. Словно я не дочь, а какой-то придаток, который обязан работать, когда скажут. Даже в день рождения.
Телефон снова завибрировал. Дима.
С добрым утром, именинница! — голос у него был весёлый, с хрипотцой после сна. — Проснулась? Пионы увидела?
Дима, — я пыталась говорить спокойно, но голос дрогнул. — Тут такое дело...
Что случилось? — он сразу насторожился.
Отец звонил. Заставляет ехать на дачу картошку копать. Говорит, что через час будет здесь.
Дима замолчал. Потом выдохнул:
Ты шутишь? Сегодня? В твой день рождения?
Я не шучу. Он сказал, что ему плевать на мой день рождения. Я должна ехать.
Никуда ты не должна, — в голосе Димы появились стальные нотки. — Кать, ты взрослый человек. Тебе восемнадцать лет. Скажи ему нет.
Ты не понимаешь, — я закусила губу. — Если я не поеду, он устроит скандал. Приедет сюда, будет орать на весь подъезд, соседи вызовут полицию. Я не хочу этого.
А чего ты хочешь? — спросил Дима. — Хочешь провести свой день рождения в поле с лопатой?
Конечно, нет.
Тогда давай я приеду. Поговорю с ним. Объясню, что это ненормально.
Нет! — я испугалась. — Не надо. Ты его не знаешь. Он тебя просто пошлёт, ещё и оскорбит. Я не хочу, чтобы вы ругались.
Кать...
Дима, правда. Я съезжу. Отработаю день, а вечером вернусь. Мы всё успеем.
Дима вздохнул. Я слышала, как он ходит по комнате.
Ладно. Но если что — звони сразу. Я приеду в любую минуту.
Хорошо. Спасибо.
Я отключилась и встала с кровати. Подошла к столу, провела пальцем по лепесткам пионов. Красивые, нежные. Открыла коробку — внутри лежал тёплый шерстяной свитер мягкого серого цвета и записка: Чтобы я мог тебя обнимать даже на расстоянии.
Я улыбнулась сквозь слёзы. Надела этот свитер вместо того, чтобы собирать вещи. Свитер был как будто пропитан Димой, его заботой. В нём я чувствовала себя защищённой.
В рюкзак я кинула пару тёплых носков, зарядку, кошелёк и паспорт — на всякий случай. На секунду замерла, глядя на документы. Восемнадцать лет. Теперь я совершеннолетняя. Могу голосовать, покупать алкоголь, выходить замуж. А всё ещё не могу сказать отцу нет.
Звонок в дверь раздался ровно через сорок минут. Я открыла — на пороге стоял отец. Красный, злой, в старом ватнике.
Оделась? — спросил он, окидывая меня взглядом. Свитер он не прокомментировал.
Оделась, — ответила я ровно.
Пошли. Машина внизу.
Я вышла, закрыла дверь и спустилась вслед за ним. В машине уже сидела мама — она отвернулась к окну, когда я села на заднее сиденье. Поздороваться не повернулась.
Привет, мам, — сказала я.
Привет, — буркнула она, не оборачиваясь.
Отец завёл двигатель. Старая «шестёрка» затарахтела, и мы выехали со двора. Я смотрела на свой дом, где на столе остались цветы и подарок, и чувствовала, как внутри закипает злость.
Всю дорогу ехали молча. Только когда выехали за город, мать заговорила:
Нина сказала, что у них картошки в этом году много. Мешков двадцать накопаем.
Двадцать мешков? — переспросила я. — И мы все должны это сделать за выходные?
А ты думала, — хмыкнул отец. — Руками поработать полезно. А то в своём офисе засиделась, скоро совсем от рук отобьёшься.
Я промолчала. Сжимала в кармане телефон и думала о Диме.
На дачу приехали к обеду. Участок стоял в низине, и от него тянуло сыростью и прелой листвой. Калитка была открыта, во дворе дымил мангал — дядя Вова уже жарил шашлык.
А вот и именинница! — крикнул он, увидев меня. — С днюхой! А мы тебе работу приготовили, не ждали?
Он заржал, довольно потирая руки. Рядом стояла тётя Нина в грязном фартуке и смотрела на меня оценивающе.
Худая какая, — сказала она вместо приветствия. — Картошку таскать придётся — надорвёшься. Ладно, проходи, перекуси с дороги. Потом в поле.
Я зашла в дом. Маленькая дачная кухонька, старая мебель, на столе тарелка с салом и хлебом. Мне даже чай не налили — тётя Нина ткнула пальцем в кружку:
Вон чайник, если хочешь.
Я налила себе кипятку, села на табуретку. Отец с дядей Вовой уже выпивали на улице, доносился их громкий смех.
Ты ешь давай, — мама поставила передо мной тарелку с супом. — Вечером сил не будет.
Я взяла ложку. Суп был пересоленный и холодный.
Мам, а где мои вещи? Я сумку в машине оставила.
Так занеси, — пожала она плечами. — Чего спрашиваешь?
Я встала, вышла на улицу. Отец с дядей Вовой сидели за столом, перед ними стояла бутылка.
Ключи от машины дай, — попросила я. — Сумку заберу.
Отец похлопал по карманам, протянул ключи.
Только быстро. Сейчас поедим и в поле.
Я открыла багажник, достала рюкзак. Телефон пиликнул — сообщение от Димы: Как ты? Держишься? Я написала: Пока да. Потом закинула рюкзак на плечо и пошла в дом.
На крыльце столкнулась с тётей Ниной. Она смотрела на мой рюкзак.
Что там? — спросила она, кивая на сумку.
Вещи мои, — ответила я.
Дорогие небось, — хмыкнула она. — Ты смотри, не оставляй тут. У нас тут мыши водятся.
Я ничего не ответила. Прошла в комнату, где стоял старый диван с продавленными пружинами. Бросила рюкзак в угол и села на край.
В окно было видно, как отец разливает по рюмкам водку. Дядя Вова что-то рассказывал, размахивая руками. Мать с тётей Ниной стояли у мангала, переговариваясь и поглядывая в мою сторону.
Я достала телефон. Написала Диме: Я на даче. Всё нормально. Не переживай. Отправила и убрала телефон в карман.
Через полчаса отец зашёл в дом.
Пошли, — сказал он коротко. — Хватит рассиживаться. Работа ждать не будет.
Я встала и пошла за ним.
На огороде уже были разложены вёдра и лопаты. Картофельное поле тянулось до самого забора — ряд за рядом, усыпанные пожухлой ботвой.
Вот твой ряд, — тётя Нина ткнула пальцем в начало грядки. — Копаешь, собираешь в ведро, высыпаешь в мешок. Поняла?
Поняла, — ответила я и взяла лопату.
Земля была сырая и тяжёлая. Лопата входила с трудом. Первые клубни показались через несколько минут — мелкие, грязные. Я нагибалась, собирала их в ведро, разгибалась снова. Спина заныла сразу.
Рядом работала мать — молча, быстро, не глядя на меня. Тётя Нина командовала: Туда сыпь, не мешай, мешки подтаскивай.
Я копала и думала о том, как сейчас Дима, наверное, покупает торт в кафе. Как мы собирались сидеть вечером при свечах. Как я хотела надеть новое платье, которое купила специально для этого дня.
Лопата врезалась в картофелину, разрезав её пополам.
Аккуратнее! — закричала тётя Нина. — Режешь картошку! Её есть потом кто будет?
Я промолчала. Вытащила половинки, бросила в ведро. Пальцы замёрзли, хотя я была в перчатках.
Солнце клонилось к закату. Я прокопала всего три ряда, а их было больше десяти.
Отец подошёл ко мне, посмотрел на ведро.
Мало, — сказал он. — Шевелись быстрее.
Я устала, — ответила я. — И замёрзла. Можно я пойду погреюсь?
Погреешься, когда сделаешь, — отрезал он. — Не ной. Все работают.
Я посмотрела на мать — она разгибалась, держась за поясницу. На тётю Нину — та вообще сидела на ящике и только командовала. На дядю Вову — он уже копал через ряд, но пьяный, то и дело промахивался лопатой.
Я снова воткнула лопату в землю.
Телефон в кармане завибрировал. Дима. Я достала, глянула на экран.
Кто звонит? — спросил отец.
Дима, — ответила я.
Не бери, — сказал отец. — Работай.
Я убрала телефон. Вибрация стихла, но через минуту снова завибрировала — сообщение. Потом ещё одно.
Я не выдержала, открыла: Ты где? Я приеду. Скинь адрес.
Я быстро набрала: Не надо. Всё норм. Потом.
Отец стоял рядом и смотрел на меня.
Я сказал — работать, — голос его стал жёстким. — Убери телефон.
Я убрала. Внутри всё кипело, но я молчала. Не хотела скандала.
Копали до темноты. Когда стемнело, тётя Нина сказала: Хватит на сегодня. Завтра с утра продолжим.
Я пошла в дом, еле передвигая ноги. Спина горела, руки дрожали. В комнате я упала на диван и закрыла глаза.
За стеной гремели тарелками — накрывали ужин. Пахло шашлыком, но меня тошнило от этого запаха.
Заходи есть! — крикнула мать.
Я встала, пошла на кухню. За столом сидели все. Мне указали на место у стены.
Ешь давай, — тётя Нина подвинула тарелку с мясом.
Я взяла кусок хлеба, отломила маленький кусочек.
А почему чая нет? — спросила я.
Чай закончился, — ответила тётя Нина. — Мы вчера допили. Новый купить забыли.
Я посмотрела на отца. Он пил водку, не глядя на меня.
Воды можно попить? — спросила я.
Вон из-под крана, — тётя Нина кивнула на раковину.
Я встала, налила воду в кружку, выпила. Вкус металлический, противный.
Ложись спать, — сказала мать. — Завтра рано вставать.
Я пошла в комнату. Легла на диван, укрылась пледом. Телефон завибрировал — Дима: Спокойной ночи, именинница. Я тебя люблю. Завтра увидимся.
Я написал: Люблю. Споки.
И выключила звук.
За стеной продолжали греметь посудой и смеяться. Никто не вспомнил про мой день рождения. Никто не сказал ни слова.
Я лежала в темноте и смотрела в потолок. Чувство было такое, будто меня выжали и выбросили. Как ту самую картошку, которую я сегодня копала — грязную, никчёмную, просто ресурс.
Но где-то глубоко внутри, под усталостью и обидой, начинала закипать злость. Тихо, но верно.
Я завтра уеду, — сказала я сама себе. — И плевать, что он скажет.
Но я не знала тогда, что завтра будет хуже. Намного хуже.
Утро второго дня на даче началось с холода.
Я проснулась оттого, что замёрзли ноги. Плед сполз на пол, батарея под окном была чуть тёплая. За окном серое небо, моросит дождь. Я села на диване и застонала — спина болела так, будто меня переехали грузовиком. Каждый мускул ныл, ладони горели от мозолей, хотя я была в перчатках.
Телефон показывал половину седьмого. Сообщение от Димы: Доброе утро, солнце. Как ты? Я скучаю. Я набрала ответ: Спина болит, замёрзла. Но держусь. Он ответил сразу: Я приеду сегодня. Скинь адрес. Я замялась, но потом подумала — почему бы и нет. Пусть приедет, хоть увижу его. Написала: Хорошо. Приезжай к обеду. Я скину локацию позже.
С кухни доносились голоса. Я натянула вчерашний свитер Димы, он пах домом, и вышла. За столом сидели отец, дядя Вова и тётя Нина. Мать грела чайник. На столе стояла тарелка с бутербродами — колбаса, хлеб, маргарин.
Проснулась, — сказал отец, даже не взглянув на меня. — Садись, ешь быстро. Через полчаса выходим.
Я села на свободный табурет. Мать пододвинула ко мне кружку с чаем. Чай был жидкий, без сахара.
Сахара нет? — спросила я.
Закончился, — ответила тётя Нина. — Ты вчера весь выпила, что ли?
Я вчера выпила одну кружку, без сахара.
Ну значит, закончился, — отрезала она. — Ешь давай, не капризничай. В поле не до сахара.
Я взяла бутерброд. Колбаса была старая, с белым налётом, но я отрезала этот кусок и съела хлеб с маргарином. Желудок сжался, но я заставила себя проглотить.
Дядя Вова, уже немного навеселе, подмигнул мне:
А жених твой звонил? Чего не приезжает? Пусть помогает, раз такой хозяйственный.
Он работает, — ответила я.
Работает он, — хмыкнула тётя Нина. — Знаем мы эту работу. Сидит в офисе, в носу ковыряет, а деньги капают. Не то что мы, горбатимся с утра до ночи.
Я промолчала. Мать вздохнула, но ничего не сказала.
Отец допил чай, встал:
Всё, выходим. Пока дождь не разошёлся.
Мы вышли во двор. Моросил мелкий холодный дождь. Земля на огороде превратилась в месиво. Я надела капюшон, взяла лопату и пошла на вчерашнюю грядку.
Рядом встала мать. Тётя Нина, как обычно, руководила процессом, стоя под навесом.
Копайте аккуратнее, не режьте картошку, — кричала она. — Вова, ты куда лопату суёшь? Там же ряд!
Дядя Вова матерился сквозь зубы, но продолжал копать. Я вонзила лопату в мокрую землю. Она чавкнула, и я с трудом вытащила ком грязи с картофелинами.
Работа шла медленно. Руки замёрзли, перчатки промокли насквозь. Я то и дело разгибалась, чтобы размять спину.
Не отлынивай, — крикнул отец. — Шевелись.
Я стиснула зубы и продолжала.
Через час дождь усилился. Тётя Нина наконец сжалилась:
Заходите в дом, перекусите. Потом продолжите.
Мы побрели в дом. Грязные, мокрые, злые. В прихожей я сняла куртку и обувь. Носки были мокрые. Я прошла в комнату, чтобы переодеться, но мои вещи остались в рюкзаке. Я достала сухие носки и свитер, переоделась.
На кухне уже кипел чайник. Мать разливала суп по тарелкам. Я села за стол.
Слушай, Катя, — начала тётя Нина, — а чего это твой Дима не приезжает? Стесняется, что ли? Или думает, что мы его тут заставим работать?
Он работает, — повторила я. — У него график.
График у него, — передразнила тётя Нина. — А мы, значит, паши на него? Вы ж поженитесь, он тоже в эту семью войдёт. Должен помогать.
Мы не собираемся пока жениться, — сказала я.
А чего тянуть? — подал голос дядя Вова. — Пока молодой, надо пользоваться. А то разбегутся.
Я промолчала. Мать громко поставила тарелку передо мной.
Ешь.
Суп был горячий, но пустой — вода, картошка, пара кусков мяса. Я ела молча.
Телефон завибрировал. Дима. Я взяла трубку и вышла в коридор.
Алло.
Кать, я выезжаю. Только пробки, буду через час-полтора. Ты как?
Нормально, — сказала я. — Только замёрзла. Дождь идёт.
Я тебе тёплые носки вчера купил, забыл отдать. Везу, — голос у него был весёлый. — Держись, скоро буду.
Я улыбнулась. Положила трубку и вернулась на кухню.
Чего лыбишься? — спросила тётя Нина. — Жених звонил?
Приедет скоро, — ответила я.
Отец поднял голову:
Зачем? У него работы нет?
Есть. Он просто приедет, проведать.
Проведать, — хмыкнул отец. — Тут работать надо, а он проведывать будет. Ладно, пусть приезжает. Поможет хоть.
Я ничего не ответила. Доела суп и пошла обратно в поле.
Дождь почти прекратился, но небо оставалось тяжёлым, серым. Я взяла лопату и снова вонзила её в землю. Мать работала молча, отец переругивался с дядей Вовой.
Через час во дворе заурчал двигатель. Я подняла голову — у калитки стояла знакомая серебристая машина. Дима.
Я бросила лопату и пошла к нему. Он вышел из машины, улыбнулся, раскрыл объятия.
Привет, именинница, — сказал он, обнимая меня. — Прости, что не вчера. Как ты?
Холодно, грязно, спина болит, — ответила я. — Но ты приехал, и уже легче.
Он поцеловал меня в лоб, потом оглядел мой наряд — грязные джинсы, резиновые сапоги, Димин свитер.
Красиво, — усмехнулся он. — Новая коллекция?
Ага, «дача-стайл», — засмеялась я.
Из дома вышли отец и дядя Вова.
А, жених приехал, — сказал отец без улыбки. — Ну заходи, раз приехал.
Дима протянул руку:
Здравствуйте.
Отец руку пожал, но как-то нехотя. Дядя Вова тоже протянул ладонь, липкую от грязи.
Проходи на кухню, — сказала тётя Нина, появляясь в дверях. — Чай будешь?
Буду, спасибо.
Мы зашли в дом. Я села рядом с Димой, чувствуя, как от него пахнет чистотой и свежестью. Он поставил на стол пакет:
Это вам гостинцы. Чай, сахар, печенье. И колбаса.
Тётя Нина заглянула в пакет, лицо её чуть смягчилось:
Ну спасибо. А то у нас тут с припасами туго.
Я заметила, как она быстро убрала пакет в шкаф. Мать налила Диме чай.
Спасибо, — сказал он, отпивая. — Катя, я тебе привёз тёплые носки и термос с горячим чаем. В машине осталось.
Отец сел напротив, уставился на Диму:
Ты где работаешь, Дима?
В логистической компании. Менеджер.
Менеджер, — повторил отец. — Зарплата какая?
Дима спокойно ответил. Я почувствовала, как внутри закипает злость — отец допрашивает его, как следователь.
А машина чья? — продолжил отец.
Моя, в кредит.
В кредит, — хмыкнул дядя Вова. — Значит, ничего своего.
Дима улыбнулся:
Пока в кредит. Но своя.
Тётя Нина подсела ближе:
А квартиру когда купите? Или у Кати жить будете?
Мы пока не планировали, — ответил Дима спокойно. — Катя сейчас снимает квартиру, я живу с родителями. Но думаем.
Думают они, — фыркнула тётя Нина. — Думать не надо, делать надо. Вон сколько лет уже встречаетесь.
Дима посмотрел на меня. Я сжала его руку под столом.
Мы сами разберёмся, — сказала я.
Отец стукнул ладонью по столу:
Ты не разбирайся. Ты ещё молодая, ничего не понимаешь. Дима, ты если серьёзно, то помогай семье. А не просто приезжать чаи распивать.
Я готов помогать, — сказал Дима. — Чем нужно?
Картошку копать, — ответил дядя Вова. — Выходи с нами, покажешь себя.
Дима посмотрел на меня. Я кивнула — мол, не спорь.
Хорошо, — сказал он. — Пойду переоденусь. У меня в машине спортивный костюм есть.
Он вышел. Я осталась на кухне с родственниками. Тётя Нина наклонилась ко мне:
Ничего парень, симпатичный. Но мягкий слишком. Такой не заработает.
Заработает, — ответила я.
Посмотрим, — сказал отец.
Дима вернулся в спортивных штанах и старой куртке. Мы вышли на огород. Я показала ему, что делать. Он взял лопату, вонзил в землю.
Тяжело, — сказал он. — Как вы тут вчера?
Привыкли, — усмехнулась я.
Работали молча. Дима старался, но видно было, что он не привык к такому физическому труду. Лопата входила в землю с трудом, он часто разгибался.
Дядя Вова, проходя мимо, хлопнул его по плечу:
Эх, городской, слабоват. В тренажёрку ходишь, а тут мышцы другие нужны.
Дима улыбнулся, но я видела, что ему обидно.
К обеду мы накопали ещё несколько мешков. Тётя Нина позвала всех в дом. За столом Дима сидел рядом со мной, уставший, но держался.
Хорошо поработали, — сказала тётя Нина. — Дима, ты молодец. Приезжай ещё, помогай.
Спасибо, — ответил он. — Но завтра мне на работу.
А ты отпросись, — предложил дядя Вова. — Дело семейное.
Дима промолчал. Я почувствовала, как он напрягся.
После обеда я вышла проводить его до машины.
Спасибо, что приехал, — сказала я. — Извини за них.
Ничего, — он обнял меня. — Держись. Если что — звони, я приеду снова. Хоть ночью.
Я кивнула. Он уехал, а я вернулась в дом.
Вечером, когда стемнело, мы закончили работу. Я еле доплелась до дома, мечтая только об одном — лечь и уснуть. Но тётя Нина вдруг засуетилась:
А у меня сюрприз есть.
Она достала из холодильника торт. Красивый, с кремовыми розами, в прозрачной коробке.
Ого, — сказала я удивлённо. — Откуда?
Я вчера купила, про запас, — ответила тётя Нина. — Думала, может, пригодятся. А тут именинница у нас. Садись, будем чай пить.
Она поставила торт на стол. Все собрались вокруг. Тётя Нина разрезала торт и положила мне на тарелку маленький кусочек.
Держи. Остальное нам на завтра, — сказала она.
Я смотрела на этот тоненький ломтик и чувствовала, как внутри поднимается волна злости. Но я промолчала. Взяла кусочек, откусила. Торт был вкусный, но в горле стоял ком.
А Диме отвезёшь кусочек? — спросила мать.
Пусть сам приезжает, если хочет, — ответила тётя Нина. — А то приехал на час, и всё. Работы полно.
Я доела свой кусочек и встала:
Я спать.
Иди, иди, — махнула рукой тётя Нина. — Завтра ещё копать.
Я ушла в комнату, легла на диван и уставилась в потолок. За стеной слышались голоса, звон посуды. Они пили чай с моим тортом.
Телефон пиликнул. Дима: Доехал. Ты как? Я набрала: Они дали мне маленький кусочек торта. Остальное себе оставили. Дима ответил не сразу. Потом: Это пиздец. Прости. Я люблю тебя. Держись.
Я улыбнулась в темноте. Написала: Я люблю тебя. Спокойной ночи.
За стеной раздался смех тёти Нины. Мне казалось, они смеются надо мной.
Я закрыла глаза и провалилась в тяжёлый сон без сновидений. Но в груди уже разгоралось пламя. Завтра будет новый день. И я что-то решу.
Утро третьего дня на даче выдалось морозным.
Я проснулась оттого, что зуб на зуб не попадал. Плед сполз на пол, окно за ночь заиндевело изнутри. В комнате было холодно, как на улице. Я села, растирая замёрзшие руки, и закашлялась — горло саднило.
Телефон показывал без четверти семь. Сообщение от Димы, отправленное в час ночи: Спишь? Я всё думаю про этот торт. Кать, это ненормально. Ты должна уехать оттуда. Я приеду за тобой, только скажи.
Я набрала ответ: Всё хорошо. Сегодня доработаю и уеду. Не приезжай, у тебя работа.
Он ответил сразу: Какая работа, я переживаю. Если что — звони.
Я отложила телефон и встала. Спина за ночь не прошла — наоборот, разболелась сильнее. Каждое движение отдавало тупой болью в пояснице. Я натянула вчерашний свитер Димы — он уже пропах сыростью и дымом, но другого не было.
На кухне гремели посудой. Я вышла — за столом сидели отец, дядя Вова и тётя Нина. Мать стояла у плиты, помешивала кашу.
Явилась, — сказала тётя Нина, даже не взглянув на меня. — Проспала всю зарядку. Садись, ешь быстрее — сегодня много работы.
Я села на табурет. Мать поставила передо мной тарелку с жидкой пшённой кашей. Ни масла, ни сахара.
Мам, можно масла? — спросила я.
Масло закончилось, — буркнула она, не оборачиваясь.
А хлеб?
Вчера доели.
Я посмотрела на стол. У отца стояла тарелка с бутербродами — колбаса, сыр, масло. У тёти Нины — варенье в розетке.
А у вас? — спросила я тихо.
А у нас своё, — усмехнулся дядя Вова. — Мы заработали.
Отец поднял голову:
Ешь, что дают. Не ной.
Я сжала ложку. Каша была безвкусная, холодная, но я заставила себя съесть несколько ложек, чтобы хоть что-то было в желудке.
За окном начало светать. Тётя Нина встала:
Всё, подъём. Выходим через полчаса. Сегодня последний рывок — осталось рядов пять.
Мы оделись и вышли во двор. Мороз пощипывал щёки, трава хрустела под ногами. На огороде земля после вчерашнего дождя подмёрзла коркой. Лопата входила с трудом, приходилось бить по ней ногой.
Рядом работала мать — молча, ссутулившись. Отец с дядей Вовой копали с другой стороны, перекрикивались. Тётя Нина стояла на крыльце, пила чай и наблюдала.
Через час я разогнулась, чтобы перевести дух. Пальцы в промокших перчатках замёрзли так, что я их почти не чувствовала.
Мам, можно я схожу погреюсь? — спросила я.
Иди, — мать махнула рукой. — Только быстро.
Я побрела в дом. В прихожей сняла грязные сапоги, прошла на кухню. На плите стоял закопчённый чайник. Я потрогала — холодный. Заглянула в шкаф — чая не было. Дима вчера привозил, но тётя Нина, видимо, спрятала. Налила воды из-под крана в кружку, выпила. Вода была ледяная, с привкусом ржавчины.
В комнате я достала телефон. Связь ловила еле-еле. Я нашла в контактах номер Лены — одногруппницы, которая училась на юрфаке. Мы не очень близко общались, но пару раз вместе готовились к экзаменам. Я набрала сообщение: Лена, привет. Если не сложно, скинь, пожалуйста, статьи про принуждение к труду и про незаконное использование чужого имущества. Очень надо. И ещё — если земля не оформлена, а тебя заставляют работать бесплатно, что делать?
Отправила и убрала телефон.
Вернулась на огород. Отец увидел меня, крикнул:
Долго ходишь! Давай работай.
Я взяла лопату и снова вонзила в мёрзлую землю.
К обеду солнце так и не показалось. Небо затянуло тучами, подул ветер. Мы накопали ещё мешков десять. Руки не слушались, спина ныла не переставая.
Обедать позвали в дом. На столе стояла та же каша, что и утром, только разогретая. И компот из сухофруктов — жидкий, почти без вкуса.
Тётя Нина села во главе стола, наливала компот себе и дяде Вове. Мне досталась половина кружки.
Слушай, Катя, — вдруг начала она, — а ты вчера в мою комнату заходила?
Я подняла голову:
Нет. А что?
Да так, — тётя Нина прищурилась. — У меня из кошелька тысяча рублей пропала. Лежала в тумбочке, а сегодня утром хватилась — нету.
У меня сердце ёкнуло. Мать замерла с ложкой у рта. Отец нахмурился.
Ты кого-то подозреваешь? — спросил он.
Ну кого? — тётя Нина обвела взглядом стол. — Чужих тут нет. Я у себя в кошельке всегда точно знаю, сколько денег. Вчера вечером ещё были. А сегодня — нет.
Она смотрела прямо на меня.
Ты это чего? — сказала я, чувствуя, как краска заливает лицо. — Думаешь, я взяла?
А кто? — тётя Нина пожала плечами. — Вова со мной спит, ему деньги не нужны. Твоя мать целый день на виду. Отец твой — сам бы сказал, если бы взял. А ты шастаешь туда-сюда. Вчера, пока мы все в поле были, ты в дом заходила?
Я заходила, — сказала я. — Погреться. Но в твою комнату не заходила.
А кто видел? — тётя Нина усмехнулась. — Ты одна была.
Мать тихо сказала:
Нина, может, не надо? Может, просто потеряла?
Потеряла? — тётя Нина повысила голос. — Я деньги не теряю. Я их в кошельке держу. А кошелёк в тумбочке. Если б я потеряла, кошелёк бы на месте лежал? А он лежит. Пустой.
Отец посмотрел на меня:
Катя, ты брала?
Нет, — ответила я, глядя ему в глаза.
А сумку твою можно посмотреть? — встрял дядя Вова. — Для очистки совести.
Что? — я вскочила. — Вы серьёзно? Вы хотите мою сумку обыскивать?
А чего ты боишься? — тётя Нина тоже встала. — Если не брала, чего боишься? Покажи.
Я сжала кулаки. Внутри всё кипело.
Это незаконно. У вас нет права обыскивать мои вещи.
Ой, какие мы грамотные, — тётя Нина засмеялась. — Незаконно ей. Тут, милая, семейное дело. Пока не покажешь, мы с этого стола не встанем.
Мать сидела бледная, молчала. Отец качнулся на стуле:
Катя, дай сумку. Если не брала, чего дёргаться?
Я посмотрела на него. Он не защищал меня. Он сидел и смотрел, как его родная сестра обвиняет его дочь в воровстве.
Хорошо, — сказала я тихо. — Смотрите.
Я пошла в комнату, взяла рюкзак, принесла на кухню. Вытряхнула содержимое на стол. Косметичка, паспорт, телефон, зарядка, блокнот, ручка, влажные салфетки, пара носков, термос с чаем (Дима привёз), пустая кружка.
Тётя Нина подошла, стала перебирать. Раскрыла косметичку, высыпала помады и тени. Заглянула в термос. Перетрясла носки. Ничего.
Ну что? — спросила я. — Нашла?
Тётя Нина нахмурилась. Обвела взглядом стол.
Может, в карманах?
Я вывернула карманы джинсов и куртки. Пусто.
Удовлетворена? — голос мой дрожал.
Тётя Нина помолчала. Потом пожала плечами:
Нашла, наверное, пока мы тут сидим. Выкинула куда-нибудь.
Что? — я не поверила своим ушам.
А что? — тётя Нина уже спокойно села за стол. — В окно выбросила, пока никто не видел. Или в печку кинула. Деньги бумажные, быстро сгорают.
Ты с ума сошла? — крикнула я. — Ты обвиняешь меня, а когда ничего не нашла, придумываешь бред?
Тише, — сказал отец. — Не ори.
Я не ору! — я повернулась к нему. — Ты слышишь, что она говорит? Она меня воровкой называет!
А ты докажи, что не брала, — лениво сказал дядя Вова.
Как я докажу? — я почти плакала от бессилия. — У меня ничего нет. Я не брала.
Ладно, — тётя Нина махнула рукой. — Считай, что я ошиблась. Но деньги были. Исчезли. А больше некому.
Она встала и вышла из кухни. Дядя Вова потянулся за сигаретой. Отец молча смотрел в тарелку. Мать убрала со стола пустые миски.
Я стояла посреди кухни, сжимая в руках свой опустошённый рюкзак.
Папа, — сказала я тихо. — Ты правда веришь, что я могла украсть?
Отец поднял глаза:
Кать, Нина зря говорить не будет. Может, ты взяла и забыла?
Я забыла, что украла тысячу рублей? — голос сорвался. — Папа, ты что?
Не знаю, — он отвёл взгляд. — Разбирайтесь сами. Мне работать надо.
Он встал и вышел.
Я осталась одна на кухне. Слёзы наконец потекли по щекам. Я вытерла их рукавом и начала собирать свои вещи обратно в рюкзак. Руки тряслись.
Телефон пиликнул. Лена: Катя, я скинула тебе в личку статьи. Что случилось? Ты в порядке? Если что, могу проконсультировать, у меня папа адвокат.
Я открыла сообщения. Лена прислала ссылки на статьи УК и КоАП, несколько комментариев. Я пробежала глазами. Ст 127.2 УК РФ — использование рабского труда. Ст 4.1 КоАП — принуждение к труду. И ещё — про самоуправство, про нарушение неприкосновенности частной жизни.
Я выдохнула. Вытерла слёзы.
Написала Диме: Они обыскали мои вещи. Обвинили в краже. Ничего не нашли. Я больше не могу.
Он ответил через минуту: Я еду. Бросай всё, выходи к дороге. Через час буду.
Я набрала: Нет, не надо. Я сама. Я должна это закончить.
Я убрала телефон. Подошла к окну. Во дворе отец с дядей Вовой курили, тётя Нина стояла рядом, что-то говорила, размахивая руками. Мать сидела на скамейке, сгорбившись.
Я смотрела на них и чувствовала, как внутри закипает холодная злость. Не та, от которой плачут, а та, от которой хочется действовать.
Я достала телефон и снова набрала Лене: Лена, спасибо. Можно твоего папу на пару слов? У меня тут ситуация сложная. Заплачу, сколько скажу.
Она прислала номер.
Я вышла во двор. Подошла к отцу.
Пап, можно тебя на минуту?
Он нехотя оторвался от разговора:
Чего?
Надо поговорить. Без них.
Он посмотрел на меня удивлённо, но пошёл за мной к калитке.
Что случилось?
Я остановилась, глядя ему в глаза.
Пап, ты знаешь, что я не брала эти деньги. Ты знаешь, что Нина всё выдумала. И ты промолчал.
Он нахмурился:
Кать, не начинай.
Нет, ты послушай, — голос мой был ровным. — Я два дня работала на вас бесплатно. В свой день рождения. Ела то, что вы давали. Терпела ваши насмешки. А когда меня ложно обвинили, ты даже не заступился.
Отец молчал.
Я хочу знать одно, — продолжала я. — Земля, на которой мы копаем, чья?
Чья-чья, — буркнул он. — Бабушкина.
А документы есть? Приватизирована?
А тебе зачем? — насторожился он.
Нужно, — сказала я. — Ответь.
Нет, — нехотя признался он. — Не приватизирована. Бабка в доме престарелых, мы за ней ухаживаем, пользуемся участком.
Я кивнула. В голове складывалась картина.
А картошку продавать собираетесь?
Отец дёрнулся:
Ты чего допрашиваешь?
Просто интересно, — я улыбнулась. — Ладно, пап. Спасибо за разговор.
Я развернулась и пошла в дом. Слышала, как он окликнул меня, но не обернулась.
В комнате я села на диван и набрала номер, который прислала Лена. Трубку взял мужской голос:
Алло.
Здравствуйте, меня зовут Катя. Я подруга Лены. У меня проблема. Вы могли бы проконсультировать?
Говорите, — сказал голос.
Я рассказала всё. Про день рождения, про принуждение к работе, про обыск, про ложное обвинение, про землю. Коротко, по делу.
Он выслушал, задал несколько уточняющих вопросов. Потом сказал:
Катя, по закону они не имеют права вас удерживать и заставлять работать. Обыск без вашего согласия — нарушение. Ложное обвинение — клевета. Если хотите, можете написать заявление в полицию. Но я бы посоветовал сначала собрать доказательства. Аудиозаписи, фото. И желательно свидетелей.
Свидетели — только они сами, — сказала я.
Значит, записывайте. Если они снова начнут разговор про деньги, включите диктофон. И постарайтесь выяснить, кому принадлежит участок и кто распоряжается урожаем.
Спасибо, — сказала я. — Я вам перезвонлю.
Я положила трубку. Руки перестали дрожать. Я знала, что делать.
Вечером, когда стемнело, мы снова собрались на кухне. Тётя Нина жарила картошку, пахло луком и маслом. Отец с дядей Вовой выпивали. Мать молча сидела в углу.
Я села за стол и включила диктофон в кармане.
Тётя Нина поставила сковороду, разложила картошку по тарелкам. Мне досталась маленькая порция.
Тётя Зина, — сказала я спокойно. — Давайте проясним ситуацию с деньгами. Вы всё ещё считаете, что я украла?
Тётя Нина покосилась на меня:
А ты чего вспомнила? Дело прошлое.
Нет, не прошлое, — я смотрела ей в глаза. — Вы меня публично обвинили. Обыскали мои вещи. Я хочу извинений.
Какие извинения? — фыркнула она. — Подумаешь, ошиблась.
Ошиблась? — я повысила голос. — Вы сказали, что я воровка. При всех.
Нина, — подал голос отец. — Извинись, чего тебе стоит.
А ничего, — тётя Нина упёрла руки в бока. — Не буду я извиняться. Мало ли, может, она и правда взяла, да спрятала хорошо.
Я медленно встала.
Значит, не извинитесь?
Нет.
Хорошо. Я поняла.
Я вышла из-за стола и пошла в комнату. Достала телефон и набрала сообщение юристу: Записываю разговоры. Завтра буду собирать документы. Что делать с картошкой, которую мы накопали? Она на участке, который не приватизирован.
Он ответил: Если земля не в собственности, то урожай не принадлежит тем, кто его вырастил, без разрешения собственника. Собственник — либо государство, либо бабушка, если она наследодатель. В любом случае, самовольная продажа может быть квалифицирована как самоуправство или незаконное предпринимательство. Соберите инфо.
Я убрала телефон и легла на диван.
За стеной гремели посудой, смеялись. Меня будто не существовало.
Я смотрела в потолок и улыбалась в темноте. Завтра будет новый день. И они пожалеют о каждом своём слове.
Я проснулась в пять утра. Сама.
Будильник не ставила, но организм словно чувствовал — сегодня важный день. За окном было ещё темно, только редкие фонари освещали пустую деревенскую улицу. Я лежала на продавленном диване и смотрела в потолок, прокручивая в голове план.
Телефон я зарядила ещё ночью, поставив на беззвучный режим. Сейчас проверила — сообщение от Димы: Я люблю тебя. Ты сильная. Напиши, как будешь готова. Я ответила: Скоро начну. Буду на связи.
Я встала бесшумно, стараясь не скрипеть половицами. Оделась в то же, в чём ходила все эти дни — джинсы, свитер Димы, тёплые носки. Рюкзак собрала ещё с вечера, проверив, что паспорт и кошелёк на месте. Отдельно положила телефон и внешний аккумулятор — зарядка могла понадобиться в любой момент.
На кухне было темно и тихо. Я включила свет и заварила себе чай из тех запасов, что Дима привёз вчера. Тётя Нина спрятала их в шкаф, но я знала где. Чай, сахар, печенье — всё лежало в верхнем отделении за кастрюлями. Я взяла немного, оставив остальное. Не хотела давать лишнего повода для скандала.
Пила чай медленно, глядя в окно. Рассвет начинался серый и холодный. Где-то далеко залаяла собака. Я думала о том, что скажу и как скажу. Юрист вчера объяснил главное: не кричать, не угрожать, а задавать вопросы. Вопросы, на которые они не смогут ответить. Вопросы, которые заставят их задуматься.
В половине седьмого на кухню выполз дядя Вова. Помятый, небритый, в старом спортивном костюме. Увидел меня за столом, удивился:
Ты чего так рано? Спалось плохо?
Не спалось, — ответила я спокойно. — Чай будешь?
А есть? — оживился он.
Я кивнула на чайник. Он сел напротив, достал папиросу, но закуривать не стал, только крутил в пальцах.
Слышь, Кать, — начал он неуверенно. — Ты это... насчёт вчерашнего... Нинка, она баба нервная. Ты не принимай близко к сердцу.
Я посмотрела на него. Дядя Вова всегда был слабым звеном. Поддатый, безвольный, идущий на поводу у жены. Но иногда в нём просыпалось что-то человеческое.
А ты сам веришь, что я могла украсть? — спросила я прямо.
Он замялся.
Да нет... ну... мало ли. Всякое бывает.
Не бывает, — сказала я. — Я не брала. И ты это знаешь.
Он вздохнул, почесал затылок:
Да знаю, знаю. Нинка просто деньги теряла уже. У неё пунктик такой.
Я ничего не ответила. Допила чай и встала.
Ты это... — дядя Вова замялся. — Ты отцу ничего не говори про наш разговор. А то Нинка узнает — мне же и влетит.
Не скажу, — пообещала я.
Я вышла на крыльцо. Воздух был холодный, прозрачный. Я глубоко вдохнула и достала телефон. Набрала сообщение юристу: Доброе утро. Я сегодня буду действовать. Можно позвонить, если что?
Он ответил через пару минут: Звоните в любое время. Если не отвечу — пишите. Удачи.
Я убрала телефон и пошла в огород. Земля за ночь промёрзла ещё сильнее, корка стала твёрже. Я взяла лопату и начала копать. Работа помогала успокоиться.
Через час стали просыпаться остальные. Сначала вышла мать, удивлённо посмотрела на меня, но ничего не сказала, пошла в дом готовить завтрак. Потом появился отец, покрутился рядом, закурил.
Рано встала, — заметил он.
Рано, — согласилась я.
Молодец, — сказал он и пошёл умываться.
Я копала дальше. В голове прокручивала сценарий. Сначала спросить про землю. Потом про продажу картошки. Потом про обыск. Спокойно, без истерики.
К завтраку позвали всех. Я зашла в дом, села на своё место. На столе была яичница с салом, хлеб, масло. Тётя Нина сидела во главе стола с видом хозяйки жизни.
Отец налил себе чай, подвинул тарелку:
Сегодня заканчиваем. Осталось немного. К вечерупогрузим мешки в машину, завтра повезу на рынок.
Я подняла голову:
На рынок?
Ну да, — отец удивился вопросу. — Продавать. Куда ещё?
А картошка чья? — спросила я как можно небрежнее.
Тётя Нина насторожилась:
Ты чего это спрашиваешь?
Интересно просто, — я пожала плечами. — Земля-то бабушкина. А картошку вы продаёте. Бабушка знает?
Отец нахмурился:
Бабушка в доме престарелых. Ей всё равно.
А документы на землю есть? — продолжала я. — Приватизация? Разрешение на продажу?
Тётя Нина отложила вилку:
Слушай, ты чего тут допрос устраиваешь? Какое твоё дело?
Я спокойно встретила её взгляд:
Просто интересуюсь. Я же юристом хочу стать. Учусь.
Дядя Вова хмыкнул:
Юристом она хочет. Ну-ну.
А чего ты копаешь? — не унималась тётя Нина. — Думаешь, мы тут незаконным занимаемся?
Я не знаю, — ответила я. — Поэтому и спрашиваю.
Отец стукнул ладонью по столу:
Хватит. Ешь давай и работай. Не твоего ума дело.
Я замолчала. Но внутри всё пело. Они не знают. Они даже не задумывались об этом. Земля не приватизирована, бабушка недееспособна, они просто пользуются участком и продают урожай. Это не совсем законно.
После завтрака мы снова вышли в поле. Я работала молча, но краем глаза следила за отцом. Он отошёл в сторону с тётей Ниной, они о чём-то перешёптывались. До меня долетали обрывки фраз: ...чего она спрашивает... да кому какое дело... проверь документы...
Я усмехнулась. Проверьте, проверьте. Только поздно уже.
В обед, когда мы сели перекусить, пришло сообщение от юриста: Катя, я навёл справки. Если земля не приватизирована, а бабушка признана недееспособной, то распоряжаться участком может только опекун или органы опеки. Самовольное использование и продажа урожая могут быть квалифицированы как самоуправство или даже мошенничество, если докажут, что они вводили покупателей в заблуждение.
Я прочитала несколько раз, убрала телефон. Теперь я знала достаточно.
После обеда к калитке подъехала машина. Я подняла голову и чуть не выронила лопату — серебристый седан Димы. Он вышел, помахал рукой.
Я бросила лопату и пошла к нему. Сердце колотилось.
Ты зачем приехал? — спросила я шёпотом. — Я же просила не надо.
Не мог не приехать, — ответил он, обнимая меня. — Я всю ночь не спал. Решил, что хватит. Забираю тебя.
Дима, я не могу сейчас уехать, — сказала я. — Я должна закончить.
Что закончить? — он нахмурился. — Катя, посмотри на себя. Ты зелёная, под глазами круги. Сколько можно?
Я взяла его за руку:
Послушай. У меня есть план. Я знаю, что делаю. Мне нужно ещё немного времени. Один день. Максимум до завтра.
Дима смотрел на меня и молчал. Потом вздохнул:
Я останусь. Буду рядом. Если что — вмешаюсь.
Хорошо, — я кивнула. — Только, пожалуйста, не лезь без команды. Я должна сделать это сама.
Мы зашли во двор. Отец увидел Диму, нахмурился:
Опять приехал?
Приехал, — спокойно ответил Дима. — Помочь хочу.
Помочь? — тётя Нина вышла на крыльцо. — Помогать надо было вчера. Сегодня почти всё сделали.
Ничего, — Дима улыбнулся. — Лишние руки не помешают.
Он переоделся в машине, взял лопату и встал рядом со мной. Работали молча, но его присутствие придавало сил.
К вечеру мы закончили последний ряд. Во дворе стояло больше двадцати мешков с картошкой. Отец с дядей Вовой перекуривали, довольно оглядывая гору мешков.
Всё, — сказал отец. — Завтра с утра грузим и на рынок.
Я подошла к нему:
Пап, можно поговорить?
О чём? — он посмотрел на меня подозрительно.
О картошке. О земле. Обо всём.
Отец вздохнул:
Ну давай, говори.
Не здесь, — сказала я. — Давай в доме. Без Нины.
Он удивился, но кивнул. Мы зашли на кухню. Дима остался во дворе, но я знала, что он начеку.
Я закрыла дверь и села напротив отца.
Пап, я не буду ходить вокруг да около. Ты должен знать: то, что вы делаете — незаконно.
Он дёрнулся:
Чего?
Земля не приватизирована. Она принадлежит бабушке. А бабушка в доме престарелых и, насколько я знаю, признана недееспособной. У неё есть опекун?
Отец молчал.
Я продолжала:
Вы самовольно пользуетесь участком. Выращиваете и продаёте урожай. Деньги идут мимо бабушки. Если кто-то подаст жалобу, у вас будут проблемы. Большие.
Кто подаст? — отец побелел.
Я, например, — сказала я спокойно. — Или кто-то из соседей. Или органы опеки.
Ты с ума сошла? — отец вскочил. — На родного отца?
А ты? — я тоже встала. — Ты заставил меня работать на себя в мой день рождения. Ты позволил обыскать мои вещи. Ты не защитил меня, когда меня обвинили в воровстве. Ты называл меня обязанной. А теперь удивляешься?
Отец сжал кулаки. Я видела, как в нём борются злость и страх.
Чего ты хочешь? — спросил он тихо.
Я хочу, чтобы ты понял: я не вещь. Не бесплатная рабочая сила. И если ты не изменишь отношение, я пойду до конца. У меня есть юрист. Есть записи разговоров. Есть свидетели.
Какие свидетели?
Дима, — ответила я. — И твоя совесть, если она у тебя ещё есть.
Отец сел. Руки его дрожали.
Ты не посмеешь, — сказал он.
Посмею, — ответила я. — Ты меня не знаешь. Я не та маленькая девочка, которую можно заставить делать что угодно. Мне восемнадцать. Я взрослая. И я буду защищать себя.
В кухню ворвалась тётя Нина:
Что тут происходит? Вова сказал, вы закрылись и орёте.
Я посмотрела на неё. Сейчас или никогда.
Заходите, тётя Зина, — сказала я. — И дядю Вову позовите. Разговор есть ко всем.
Через минуту вся семья собралась на кухне. Я стояла у стола, они сидели напротив — отец, мать, тётя Нина, дядя Вова. Дима зашёл следом и встал у двери.
Я начала говорить. Спокойно, чётко, глядя каждому в глаза.
Я расскажу вам, что произошло за эти три дня. Три дня, которые должны были стать лучшими в моей жизни, потому что мне исполнилось восемнадцать. Но стали худшими.
Меня заставили работать. В свой день рождения. Без права выбора. Меня кормили объедками, в то время как вы сами ели нормальную еду. Мне не дали чаю, сахара, масла. А когда я пыталась возражать, меня затыкали.
Меня обыскали. Обвинили в воровстве. Публично, при всех. И никто, — я повысила голос, — никто из вас не заступился. Даже ты, мама.
Мать опустила голову.
Я не брала эти деньги. Вы это знаете. Но вам удобно было сделать из меня козла отпущения.
Тётя Нина открыла рот, но я остановила её жестом:
Молчите. Я не закончила.
Я три дня копала вашу картошку. Я гнула спину, мёрзла, болела. А вы продадите эту картошку и положите деньги в свой карман. При этом земля, на которой она выросла, вам не принадлежит. Она принадлежит бабушке, о которой вы даже не вспоминаете.
Я перевела дух.
Я не буду писать заявление. Пока. Но если вы ещё раз попытаетесь со мной так обращаться, если хоть пальцем тронете или слова плохого скажете — я пойду в полицию. И в прокуратуру. И в органы опеки. У меня есть записи наших разговоров. Есть юрист. И мне терять нечего.
Тишина. Такая густая, что можно резать ножом.
Первым заговорил дядя Вова:
Кать, ты это... может, не надо?
Надо, — отрезала я. — Очень надо. Чтобы вы поняли раз и навсегда: я не ваша собственность.
Тётя Нина вдруг заплакала. Всхлипывая, закрыла лицо руками:
Боже, что ж ты делаешь... Семью разрушаешь...
Я разрушаю? — я усмехнулась. — Это вы меня чуть не разрушили.
Отец сидел белый, как мел. Он молчал.
Я посмотрела на мать. Она плакала молча, размазывая слёзы по щекам.
Мам, — сказала я тише. — Я тебя не виню. Но ты тоже должна была заступиться.
Она кивнула, не поднимая головы.
Я взяла рюкзак, который стоял у двери. Дима шагнул ко мне.
Мы уезжаем, — объявила я. — Сейчас. Дима, помоги мне.
Я подошла к отцу.
Пап, я тебя прощаю. Потому что ты мой отец. Но если ты хочешь, чтобы у нас были нормальные отношения — запомни этот день. И больше никогда не говори мне, что я кому-то обязана.
Он поднял на меня глаза. В них было что-то, чего я никогда раньше не видела — растерянность и боль.
Катя... — начал он.
Всё, пап. Потом.
Мы с Димой вышли во двор. Я шла и чувствовала, как дрожат ноги. Адреналин схлынул, навалилась слабость.
Дима открыл дверь машины, помог сесть.
Ты гениальна, — сказал он тихо. — Я никогда не видел ничего подобного.
Я ничего не ответила. Откинулась на сиденье и закрыла глаза.
Машина выехала со двора. В зеркале заднего вида я видела, как на крыльце стоят отец, мать, тётя Нина и дядя Вова. Четыре фигуры в сером свете уходящего дня.
Мне не было их жаль.
Телефон пиликнул. Юрист: Как прошло?
Я набрала: Спасибо вам. Я справилась.
Он ответил: Поздравляю. Если что — обращайтесь.
Дима взял меня за руку.
Куда? — спросил он.
Домой, — ответила я. — К нам.
Он улыбнулся.
Мы ехали по пустой вечерней трассе, и с каждой минутой груз на моих плечах становился легче. Я смотрела в окно на пролетающие мимо поля и думала о том, что жизнь только начинается.
Восемнадцать лет. Самое время.
Мы ехали в машине молча. Я смотрела в окно на тёмную трассу, на редкие огни встречных машин, и никак не могла поверить, что всё закончилось. Три дня, которые растянулись в вечность. Три дня ада.
Дима держал меня за руку, периодически сжимая пальцы — словно проверял, что я всё ещё здесь, что не растворилась в темноте за окном.
Ты как? — спросил он, когда мы выехали на освещённый участок трассы.
Не знаю, — честно ответила я. — Кажется, я ещё не до конца осознала. Вроде бы всё позади, а внутри всё дрожит.
Это адреналин отходит, — сказал Дима. — Ты была как тигрица. Я реально испугался, когда ты начала говорить. Думал, они тебя убьют.
Я усмехнулась:
Не убили бы. Они слишком трусливые. Им главное — чтобы всё тихо было.
Дима кивнул.
Слушай, а что теперь будет? Они же не оставят тебя в покое. Особенно тётя Нина.
Посмотрим, — я пожала плечами. — Я сказала всё, что думала. Дальше — их выбор.
Мы заехали в город. Огни витрин, яркие вывески, люди на остановках — обычная вечерняя жизнь. Мне казалось, что я попала в другой мир. Там, на даче, время словно застыло, а здесь оно бежало своим чередом.
Дима припарковался у моего дома. Я посмотрела на знакомый подъезд и вдруг поняла, что ужасно хочу домой. В свою квартиру. В свою постель. В свою жизнь.
Проводить тебя? — спросил Дима.
Да, — кивнула я. — Если честно, мне страшно одной.
Мы поднялись на лифте. Я открыла дверь и замерла на пороге. В прихожей пахло пылью и затхлостью — три дня никто не открывал окна. На столе в комнате всё так же стояли пионы, уже начавшие увядать. Коробка с подарком лежала нетронутая.
Я подошла к столу, провела пальцем по лепесткам. Они были мягкие, но уже безжизненные.
Простите, цветы, — прошептала я. — Я не смогла.
Дима подошёл сзади, обнял.
Ничего. Новые купим. Завтра же купим.
Я развернулась и уткнулась лицом ему в грудь. И тут меня прорвало. Я плакала навзрыд, размазывая слёзы по его куртке, а он гладил меня по голове и молчал.
Я не знаю, сколько мы так простояли. Минут десять, может, больше. Когда слёзы закончились, я отстранилась и вытерла лицо руками.
Всё, — сказала я хрипло. — Всё. Больше ни слезинки.
Дима улыбнулся:
Молодец. Иди в душ, а я пока чай сделаю. И поесть что-нибудь найду.
Я пошла в ванную. Горячая вода текла по лицу, по плечам, смывая грязь и усталость трёх дней. Я смотрела на свои руки — ладони были в мозолях, под ногтями чёрная земля. Я долго оттирала их щёткой, пока кожа не покраснела.
Когда я вышла, в комнате горел свет, на столе стоял чай, бутерброды и тарелка с печеньем. Дима сидел на диване и смотрел телевизор без звука.
Садись, — сказал он. — Ешь.
Я села рядом, взяла бутерброд и откусила. Обычный хлеб с колбасой показался невероятно вкусным.
Спасибо, — сказала я с набитым ртом.
Не за что, — Дима улыбнулся. — Только, Кать, давай договоримся. Если ещё раз такое случится — я приезжаю и забираю тебя силой. Без вариантов.
Хорошо, — согласилась я. — Обещаю.
Мы допили чай, и Дима начал собираться.
Я останусь, если хочешь, — предложил он. — На диване посплю.
Я покачала головой:
Нет, Дима. Ты и так весь день за рулём, устал. Езжай домой, выспись. Завтра созвонимся.
Он недоверчиво посмотрел на меня:
Точно нормально?
Точно. Я уже взрослая. Сама справлюсь.
Он поцеловал меня в лоб и ушёл. Я закрыла дверь на все замки и вернулась в комнату. Легла на диван, укрылась пледом и выключила свет.
В темноте я смотрела в потолок и думала об отце. О его лице, когда я говорила про юриста. О матери, которая так и не подняла головы. О тёте Нине, которая заплакала, но не от стыда, а от страха потерять контроль.
Телефон пиликнул. Сообщение от неизвестного номера: Катя, это тётя Нина. Извини, пожалуйста. Я была неправа. Деньги нашлись, они упали за тумбочку. Прости, дуру.
Я перечитала несколько раз. Потом набрала ответ: Хорошо. И заблокировала номер.
Утром я проснулась от яркого солнца. Часы показывали одиннадцать. Я проспала почти двенадцать часов. Встала, раздвинула шторы — за окном был ясный, холодный день. Обычный городской день.
Я сходила в душ, снова оттирая руки — мозоли болели, но уже не так сильно. Сделала себе нормальный завтрак: яичницу с беконом, кофе, тосты с сыром. Сидела на кухне, пила кофе и чувствовала, как возвращаюсь к жизни.
Телефон зазвонил. Дима.
Проснулась? — голос у него был бодрый.
Ага, — ответила я. — Даже позавтракала.
Молодец. Я сейчас приеду, заберу тебя. Поедем в торговый центр, купим тебе нормальной еды и новые цветы.
Я улыбнулась:
Хорошо. Жду.
Пока я ждала, пришло ещё одно сообщение. На этот раз от матери: Доченька, как ты? Мы переживаем. Позвони, пожалуйста.
Я долго смотрела на экран. Мать. Которая всё это время молчала. Которая видела, как меня унижают, и ничего не сделала. Я набрала ответ: Мам, я в порядке. Позже позвоню. И убрала телефон.
Дима приехал через полчаса. Мы поехали в торговый центр. Ходили по рядам, выбирали продукты, и это было так странно — просто выбирать, что хочешь, не оглядываясь на чужие оценки. Я купила фруктов, хорошего сыра, кофе, шоколад. Простые вещи, которых была лишена три дня.
В цветочном я долго выбирала букет. Взяла не пионы — их уже не было, а нежные белые хризантемы.
Красиво, — сказал Дима.
Спасибо тебе за всё, — ответила я. — Если бы не ты, я бы там свихнулась.
Ты бы справилась, — он улыбнулся. — Ты сильная.
Мы вернулись ко мне, разобрали покупки, поставили цветы в вазу. Сидели на кухне, пили чай, и мне было хорошо. Спокойно. Впервые за долгое время.
Вечером позвонил отец.
Катя, — голос у него был уставший, непривычно тихий. — Можно поговорить?
Говори, — ответила я.
Я... это... Извини меня, дочка. Я дурак. Не понимал, что творю. Нинка мне все мозги запудрила, я как баран за ней шёл. А ты права. Ты во всём права.
Я молчала.
Кать, — продолжал он. — Мы картошку не повезли продавать. Я решил, пусть лежит пока. Может, бабушке отвезём? Она же любит молодую.
Я вздохнула:
Пап, я не держу на тебя зла. Но мне нужно время. Ты меня очень сильно обидел.
Понимаю, — сказал он. — Ты только не пропадай. Звони, если что.
Хорошо, пап. Я позвоню.
Я положила трубку. Дима смотрел на меня вопросительно.
Отец извинялся, — пояснила я. — Сказал, что картошку продавать не повезёт.
Дима удивился:
Серьёзно? Вот это поворот.
Посмотрим, — ответила я. — Время покажет.
На следующий день я поехала в институт. Лена встретила меня в коридоре:
Катя! Ты как? Я так переживала! Папа сказал, ты звонила. Всё хорошо?
Я кивнула:
Всё нормально. Спасибо твоему папе, очень помог.
Лена обняла меня:
Ты держись, если что. Мы с тобой.
После пар я зашла в юридическую консультацию. Адвокат, папа Лены, оказался приятным мужчиной лет пятидесяти. Он выслушал меня, задал несколько вопросов и сказал:
Катя, вы всё сделали правильно. Если они больше не беспокоят — и не надо. Но на всякий случай держите мою визитку. Если что — звоните в любое время.
Спасибо, — я взяла визитку. — Сколько я вам должна за консультацию?
Он улыбнулся:
Нисколько. Вы подруга моей дочери. И потом, я просто дал советы, это не работа.
Я поблагодарила и вышла. На душе было легко.
Прошла неделя. Я ходила на учёбу, встречалась с Димой, приходила в себя. Мать звонила каждый день, но я отвечала через раз. Отец позвонил ещё пару раз, мы говорили о погоде, об учёбе, но не о том, что случилось. Я чувствовала, что между нами стена, и её не разрушить одним извинением.
В субботу я решила съездить к бабушке в дом престарелых. Давно не была, совесть мучила. Купила фруктов, печенье, тёплые носки и поехала.
Бабушка обрадовалась. Она плохо видела и слышала, но меня узнала по голосу.
Катенька, внученька, — она обнимала меня сухими, тёплыми руками. — Редко приезжаешь. А отец был недавно, привозил картошку. Говорит, с тобой копали.
Я удивилась. Значит, правда привёз.
Да, бабушка, копали, — ответила я. — Как вы тут?
Да ничего, кормят, не жалуемся. Только скучно одной. Подружка у меня тут есть, Клавдия, мы с ней в карты играем. А так всё хорошо.
Я просидела с ней часа два. Рассказывала про учёбу, про Диму, про планы. Бабушка слушала, кивала, иногда переспрашивала. Когда я уходила, она заплакала:
Приезжай ещё, внученька. Не забывай.
Не забуду, бабушка, — пообещала я.
Вечером того же дня позвонил дядя Вова. Я удивилась — он никогда не звонил.
Кать, — голос у него был пьяный, но не агрессивный. — Ты это... я хочу сказать... Нинка дура, конечно. Но ты не думай, я на твоей стороне.
Спасибо, дядя Вова, — ответила я осторожно.
Я ей сказал, — продолжал он. — Хватит, говорю, командовать. Ты посмотри, до чего довела. Она плачет теперь, переживает. Но ты не думай, я за неё не прошу. Сама виновата.
Дядя Вова, вы пьяны, — сказала я. — Ложитесь спать.
Ага, — согласился он. — Пойду лягу. Ты только не сердись.
Я положила трубку. Странная семья. Странные отношения. Но, кажется, что-то начало меняться.
Через две недели я созрела. Набрала отца сама.
Пап, привет.
Катя! — он обрадовался. — Здорово, что позвонила. Как ты?
Нормально, пап. Слушай, я хочу приехать. Поговорить.
Когда хочешь?
Да хоть завтра. В субботу.
Хорошо, — он помолчал. — Я буду ждать.
В субботу Дима отвёз меня к родителям. Я попросила его не заходить, сказала, что сама.
Родительский дом я не видела два месяца. С тех пор, как съехала. Всё было по-прежнему: старая дверь, ободранный звонок, запах щей из квартиры.
Открыла мать. Она посмотрела на меня, и губы у неё задрожали.
Катенька, доченька...
Я обняла её. Крепко, как в детстве.
Мама, всё хорошо, — сказала я. — Я не сержусь.
Она заплакала. Мы стояли в прихожей, обнявшись, и я чувствовала, как она дрожит.
Прости меня, — шептала мать. — Прости, дуру старую.
Всё, мам. Хватит.
Мы прошли на кухню. Отец сидел за столом, смотрел в окно. Увидел меня, встал.
Катя...
Я подошла и села напротив.
Пап, давай поговорим. Спокойно.
Он кивнул.
Я сказала всё, что думала. Что мне было больно и обидно. Что я хочу, чтобы меня уважали. Что я не буду терпеть такое отношение. Отец слушал, не перебивая.
Когда я закончила, он вздохнул:
Я понял, дочка. Я много думал эти дни. Ты права. Я вёл себя как... как последний дурак. Прости.
Я прощаю, пап. Только давай договоримся: больше никаких ты обязана. Я сама решаю, что я должна, а что нет.
Договорились, — кивнул он.
Мать налила чай. Мы сидели втроём и разговаривали о всякой ерунде. О том, как у меня учёба, как у них дела. Тётя Нина не пришла, и я была рада.
Перед уходом отец сказал:
Кать, ты заходи. Мы всегда рады. И Диму приводи. Он парень хороший, я дурак, что сразу не разглядел.
Я улыбнулась:
Приду, пап.
Дима ждал меня в машине. Я села, и он спросил:
Ну как?
Нормально, — ответила я. — Поговорили. Кажется, мир.
Он поцеловал меня:
Я горжусь тобой. Ты смогла.
Я посмотрела в окно на родительский дом. Вспомнила те три дня — грязь, холод, унижение. И поняла, что они были нужны. Чтобы я проснулась. Чтобы поняла, кто я и чего стою.
Поехали домой, — сказала я. — К нам.
Мы уехали. А в небе зажигались первые звёзды.
Прошло два месяца.
Декабрь выдался снежным и морозным. Я сидела в своей квартире, пила горячий шоколад и смотрела, как за окном падают крупные хлопья. Сессия закончилась, все экзамены сданы, впереди каникулы. Дима был на работе, и я наслаждалась тишиной.
Телефон зазвонил неожиданно. Отец.
Кать, привет, — голос у него был какой-то непривычно взволнованный. — Ты сегодня занята?
Привет, пап. Вообще-то нет, а что?
Приезжай к нам. Бабушку привезли из дома престарелых, погостить на неделю. Она тебя очень хочет видеть.
Я удивилась. Бабушку не возили домой уже года два — с тех пор, как она стала совсем плохо ходить.
Привезли? Как?
Я договорился, — отец кашлянул. — Ну, оформил опеку временную. Она же скучает. Да и мы... В общем, приезжай, если можешь.
Я подумала секунду.
Хорошо, пап. Сегодня вечером буду.
Я набрала Диму:
Дима, я сегодня к родителям еду. Бабушка приехала.
Он ответил сразу:
Я тебя отвезу. Во сколько?
В шесть, нормально?
Давай в шесть. Я заеду.
В шесть мы уже стояли у дверей родительской квартиры. Я нажала звонок, и дверь открыла мать. Она улыбалась — по-настоящему, не натянуто, как иногда бывало.
Заходите, заходите, — засуетилась она. — Бабушка заждалась. Дима, проходи, раздевайся.
В комнате было тепло и пахло пирогами. Бабушка сидела в кресле, укрытая пледом, и смотрела телевизор. Увидев меня, она всплеснула руками:
Катенька! Внученька! Иди сюда, дай я на тебя посмотрю.
Я подошла, обняла её. Бабушка пахла старостью и чем-то родным, забытым.
Худая какая, — покачала она головой. — Не кормят тебя там? Дима, ты кормишь её?
Кормлю, бабушка, — засмеялся Дима, подходя. — Здравствуйте.
И ты здравствуй, — бабушка протянула ему руку. — Красивый парень. Ну садитесь, рассказывайте.
Мы сели на диван. Из кухни доносились голоса — мать с отцом готовили ужин. Потом хлопнула входная дверь, и я услышала голос тёти Нины.
Она пришла? — спросила я шёпотом у бабушки.
Пришла, — кивнула та. — Куда ж она денется. Но ты не бойся, я ей скажу, если что.
Я улыбнулась. Бабушка всегда была на моей стороне.
Через минуту тётя Нина вошла в комнату. Увидела меня, остановилась на пороге. Повисла неловкая пауза.
Здравствуй, Катя, — сказала она тихо.
Здравствуйте, тётя Зина, — ответила я ровно.
Она прошла к столу, поставила какую-то коробку. Потом повернулась ко мне:
Кать, можно тебя на пару слов?
Я посмотрела на Диму. Он чуть заметно кивнул. Я встала и вышла за тётей Ниной в коридор.
Она закрыла дверь в комнату и тяжело вздохнула.
Катя, я знаю, что ты меня не простила. Имеешь полное право. Но я хочу сказать... я дура. Старая, злая дура. Завидовала тебе. Молодая, красивая, умная, с парнем хорошим. А у меня ничего. Вова пьёт, денег нет, жизнь прошла. Вот и срывала злость на тебе.
Я молчала.
Ты прости меня, если сможешь, — продолжала она. — Я не заслуживаю, но... я правда раскаиваюсь. Деньги те, помнишь? Они правда за тумбочку упали. Я когда нашла, чуть не взвыла. Поняла, что натворила.
Я смотрела на неё. Лицо у тёти Нины было усталое, глаза красные. Она действительно переживала.
Я не буду говорить, что всё забыто, — сказала я медленно. — Потому что это неправда. Но я принимаю ваши извинения.
Тётя Нина всхлипнула.
Спасибо, Катя. Спасибо.
Она обняла меня неловко, быстро и отошла.
Пойду, помогу накрывать.
Я вернулась в комнату. Бабушка посмотрела на меня вопросительно.
Извинялась, — сказала я. — Вроде искренне.
Ну и ладно, — бабушка махнула рукой. — Все мы не святые. Главное, что ты себя уважать заставила. Молодец, внучка.
Дима улыбнулся мне. Я села рядом с ним на диван.
Через полчаса всех позвали к столу. Большой, праздничный, с кучей еды. Отец во главе, мать суетится с тарелками, дядя Вова уже с рюмкой, тётя Нина рядом с ним. Мы с Димой сели рядом с бабушкой.
Отец встал, поднял рюмку:
Я хочу сказать тост. За семью. За то, чтобы мы ценили друг друга. И простили обиды.
Он посмотрел на меня.
За тебя, дочка. Ты нас научила, как надо.
Я почувствовала, как защипало в глазах. Дима под столом сжал мою руку.
За нас, — сказала я тихо.
Все выпили. Бабушка отпила компот и довольно закивала.
Хорошо сидим, — сказала она. — Давно так не собирались. А картошка, кстати, удалась. Ту, что вы копали, отец мне привозил. Вкусная.
Я посмотрела на отца. Он слегка смутился, но улыбнулся.
Да, бабушка, для тебя старались.
Тётя Нина вдруг встала и подошла ко мне с какой-то коробкой.
Кать, это тебе. Не за то, что извинилась, а просто. Я её давно купила, да всё не решалась отдать.
Я открыла коробку. Там лежал красивый шерстяной платок, мягкий, тёплый.
Спасибо, — сказала я искренне. — Очень красивый.
Носи на здоровье, — тётя Нина улыбнулась и вернулась на место.
Ужин продолжался. Говорили о разном, смеялись, вспоминали бабушкины молодые годы. Дядя Вова рассказывал анекдоты, мать подкладывала всем еду. Отец разливал чай.
Я смотрела на них и думала о том, что семья — это сложно. Это не только кровь, но и боль, и прощение, и умение признавать ошибки. Те три дня на даче были адом, но они изменили всех. Меня — сделали сильнее. Отца — заставили задуматься. Тётю Нину — увидеть себя со стороны.
Дима наклонился ко мне:
Ты как?
Хорошо, — ответила я. — Правда хорошо.
После ужина мы с бабушкой сидели вдвоём на кухне. Она пила чай, я смотрела на снег за окном.
Бабушка, а ты не хочешь к нам переехать? Ну, не ко мне, а к отцу? Совсем?
Она покачала головой:
Нет, внученька. Мне там хорошо. Подруги, уход. А сюда приезжать — в самый раз. Соскучиться успеваю, и не надоедаю никому.
Ты нам не надоедаешь, — сказала я.
Знаю, — она улыбнулась. — Но так лучше. Ты за меня не переживай. Я старая, но не глупая. Всё понимаю.
Мы помолчали.
А ты, Катя, счастлива? — спросила бабушка.
Я подумала.
Да, бабушка. Кажется, да.
Это главное, — кивнула она. — А остальное приложится.
Дима заглянул на кухню:
Нам пора, если хотим до метро успеть.
Отец вызвался нас отвезти. Мы оделись, попрощались с бабушкой. Она обняла меня крепко:
Приезжай, внученька. Я буду ждать.
Обязательно, бабушка.
В машине отец молчал, но перед тем, как мы вышли, сказал:
Кать, я горжусь тобой. Правда.
Спасибо, пап.
Мы с Димой поднялись ко мне. В квартире было тихо и тепло. Я заварила чай, мы сели на диван.
Ну как ты? — спросил Дима.
Знаешь, — я задумалась. — Мне кажется, всё на свои места встало. Наконец-то.
Дима обнял меня:
Я рад. Ты это заслужила.
Я посмотрела на платок, который подарила тётя Нина. На цветы, которые Дима купил вчера. На фотографию нас двоих на полке.
Знаешь, о чём я думаю? — сказала я.
О чём?
О том, что иногда нужно пройти через ад, чтобы понять, кто ты есть. И кто рядом с тобой.
Дима поцеловал меня в висок.
Ты справилась. Ты сильная.
Не сильная, — я улыбнулась. — Просто знаю себе цену. Теперь знаю.
За окном падал снег. Город засыпал. А я сидела рядом с любимым человеком и чувствовала себя дома. Впервые за долгое время — по-настоящему дома.
Телефон пиликнул. Сообщение от Лены: Катя, с наступающим! Давай встретимся на каникулах?
Я набрала ответ: Обязательно. Созвонимся.
Дима глянул на экран:
Друзья?
Подруга. Лена, помнишь, я рассказывала? Дочь того юриста.
А, да. Хорошая девушка, кажется.
Хорошая, — согласилась я.
Мы допили чай и легли смотреть фильм. Я прижалась к Диме и чувствовала, как уходит напряжение последних месяцев. Всё позади. Всё наладилось.
Утром я проснулась от звонка. Отец.
Катя, бабушка просила передать: спасибо тебе за вчерашнее. И платок тот, что Нина подарила, он её, бабушкин. Она Нине давно отдала, а та тебе вернула. Символично, да?
Я посмотрела на платок, висящий на стуле.
Да, пап. Символично.
Ладно, дочка. С наступающим тебя. Мы любим тебя.
Я улыбнулась:
И я вас, пап. Всех.
Я положила трубку и подошла к окну. Снег всё шёл. Белый, чистый, словно заново укрывал город.
В комнату заглянул Дима:
Проснулась? Кофе будешь?
Буду.
Я накинула платок на плечи — мягкий, тёплый, с бабушкиной любовью внутри — и пошла на кухню. К новому дню. К новой жизни. К себе.