— Раньше люди брали кредит на холодильник, чтобы хранить там еду, — вслух произнесла Антонина Васильевна, стоя у почтового ящика в подъезде. — А теперь берут на телефон с тремя камерами, чтобы фотографировать еду, на которую уже не осталось денег.
В руках у нее дрожал цветастый конверт от микрофинансовой организации «Быстрые Деньги — Легко и Радостно!». Конверт был адресован ее единственному сыну, двадцативосьмилетнему Вячеславу. Письмо пришло по месту прописки. Антонина Васильевна, женщина пятидесяти шести лет, заведующая складом готовой продукции, человек с железной логикой и стальными нервами, вскрыла его без зазрения совести.
Из письма следовало, что Славик должен организации тридцать пять тысяч рублей, и каждый день долг пухнет, как дрожжевое тесто на батарее. Процентная ставка вызывала желание перекреститься даже у атеистов.
Поднявшись в свою квартиру, Антонина Васильевна налила себе крепкого чая, открыла ноутбук и пошла в народную разведку — на страничку его невесты Эвелины в социальной сети. Эвелина была девушкой «в ресурсе» и «в моменте». Вся ее лента состояла из бежевых интерьеров, философских цитат о том, что женщина создана для любви, а не для работы, и фотографий подарков.
Тоня надела очки и стала сопоставлять факты.
Фото от 15 марта: Эвелина обнимает огромного плюшевого медведя и корзину роз. Подпись: «Мой мужчина знает, как делать сюрпризы!».
Смс в телефоне Славика (Тоня случайно видела, когда он заезжал в гости): одобрен микрозайм на 15 000 рублей от 14 марта.
Фото от 12 апреля: Эвелина с новым феном, который сушит волосы каким-то невероятно модным потоком ионов.
Письмо из «Быстрые Деньги»: дата договора 10 апреля, сумма 40 000.
«Вот ведь как интересно получается, — философски размышляла Антонина, помешивая сахар в чашке. — Любовь, как в кино: он ей звезды с неба достает, а оплачивают этот банкет коллекторы. Романтика! Прямо Ромео и Джульетта эпохи потребления. Только Ромео в долговой яме, а Джульетта с модным феном».
Ситуация требовала немедленного вмешательства. Обычная мать на месте Тони позвонила бы сыну, устроила истерику, назвала бы его нехорошим словом (тем самым, которое рифмуется с «оболтус», но погрубее) и потребовала бы бросить эту вертихвостку. Но Антонина Васильевна была женщиной мудрой. Она знала: если мужику в состоянии острой влюбленности сказать, что его избранница — меркантильная особа, он только сильнее прижмет ее к груди и уйдет в закат. Защищать свою «принцессу» от злой матери.
План созрел мгновенно.
Тоня достала с антресолей потертый, но крепкий советский чемодан. Положила туда две пары застиранных халатов («чем более сиротский вид, тем лучше»), безразмерные шерстяные носки, огромный ручной тонометр, который накачивался с пугающим звуком, и пакет самых дешевых макарон-рожков.
В дверь съемной студии, где жили Славик и Эвелина, она позвонила ровно в девять вечера.
Дверь открыл Славик. Он был в домашних шортах, а на лице его читалась легкая паника — мать без предупреждения не приезжала никогда. За его спиной, в клубах пара от увлажнителя воздуха, маячила Эвелина. На ней был шелковый пеньюар цвета пыльной розы.
— Мама?! Что случилось? — ахнул сын.
Антонина Васильевна привалилась к косяку, театрально схватилась за грудь (чуть левее центра, для убедительности) и тяжело вздохнула.
— Ох, Славочка… Давление скачет, как сумасшедшее. В глазах темнеет, в ушах звенит, — слабым голосом пропела она. — Врач сказал: «Антонина, вам нельзя одной оставаться. Чуть что — и всё, вызывайте неотложку». А кто мне стакан воды подаст? Кошка Барсик? Так он только корм просить умеет. Вот, приехала к вам. Побуду недельку-другую, пока кризис не минет. Вы же не выгоните больную мать на улицу?
Эвелина побледнела так, что слилась по цвету со своими бежевыми обоями. Ее глаза заметались по студии: здесь был всего один диван, на котором спали молодые, и модное кресло-мешок в углу.
— Конечно, мам! Проходи! — Славик подхватил чемодан. — Мы тебе на кухне… то есть, у окна раскладушку поставим. Я у соседей возьму.
Тоня медленно, шаркая ногами, вплыла в квартиру. Окинула взглядом жилище. На кухонном столе сиротливо лежал один авокадо и стояла баночка с семенами чиа. В раковине грустили две грязные чашки из-под латте на альтернативном молоке. Пахло какими-то палочками, от которых у Тони зачесался нос. Никакой нормальной человеческой еды в доме не наблюдалось. «Голодают, но в шелках», — мысленно усмехнулась свекровь.
— Какая у вас тут… эстетика, — выдавила Тоня, усаживаясь на кресло-мешок. Кресло под ней предательски чавкнуло и облепило со всех сторон, сделав Тоню похожей на гриб-боровик. — Эвелиночка, дочка, а ты мне чайку не нальешь? Только не этого вашего, модного, из сена. А нормального, черного. И сахару ложки три, для глюкозы.
Эвелина, поджав губы, пошла к чайнику. В воздухе повисло густое, осязаемое напряжение. Славик суетился с тонометром, пытаясь измерить матери давление. Тоня незаметно напрягла мышцы руки, чтобы аппарат выдал цифры пострашнее.
— 150 на 100! — ужаснулся Славик. — Мам, лежи, не двигайся!
— Буду лежать, сынок. Буду, — кротко согласилась Антонина Васильевна, кутаясь в привезенный шерстяной платок. — Вы на меня внимания не обращайте. Я тут тихонечко, в уголке. Как мышка.
Она перевела взгляд на спину Эвелины, которая с остервенением размешивала сахар в чашке.
Но наивный Славик, и представить не мог, какую многоходовочку заварила его заботливая, «больная» маменька. И пока он с облегчением выдохнул, решив, что женщины как-нибудь уживутся, он и представить не мог, какую виртуозную подлянку удумала его «больная» маменька, чтобы спасти парня от кредитной кабалы..
Тоне не понадобятся ни скандалы, ни крики. Ей хватит всего пары дней и одной жуткой сказочки из прошлого, от которой гламурная невестка сама сбежит в ужасе...
[ЧИТАТЬ РАЗВЯЗКУ: КАК СВЕКРОВЬ ВЫЖИЛА НЕВЕСТКУ ЗА НЕДЕЛЮ БЕЗ ЕДИНОГО СКАНДАЛА — ПРОДОЛЖЕНИЕ ТУТ]