Стамбул дышал пряностями и морем. В садах Топкапы, под сенью гранатовых деревьев, воздух был густым и сладким, но для Нигяр-калфы он горчил несбывшимися надеждами. Каждый раз, когда она видела Рустема-пашу, ее сердце, подобно испуганной птице, замирало в груди, а затем начинало биться так сильно, что, казалось, его стук слышен всем вокруг.
Она любила его. Любила не за титул и не за близость к султану, а за его редкую улыбку, за умный, пронзительный взгляд серых глаз, за то, как он хмурил брови, обдумывая государственные дела. Она знала его лучше, чем кто-либо другой: знала его амбиции, его страхи, его одиночество, которое он так тщательно скрывал за маской холодного расчета.
Для него же она была просто Нигяр. Верный друг, надежный соратник, умная женщина, чьему совету он доверял. Он делился с ней своими планами, сомнениями, но никогда – своими чувствами. Он смотрел на нее с уважением, с теплотой, но без той искры, которая зажигала в ее душе пожар.
— Скоро все изменится, Нигяр, — говорил он ей однажды, глядя на купола мечетей, золотившиеся в лучах заходящего солнца. — Повелитель и Хюррем-султан желают моего союза с Михримах-султан. Этот брак вознесет меня на вершину власти.
Нигяр почувствовала, как ледяная рука сжала ее сердце. Брак с дочерью султана. Конечно. Это было логично, правильно, выгодно. Но так больно.
— Это великая честь, паша, — сумела выдавить она, пряча глаза. — Михримах-султан прекрасна, как луна в полночь.
Рустем хмыкнул.
— Прекрасна, но холодна ко мне, как мрамор ее дворца. Да и мое сердце… оно молчит. Но долг превыше всего. Этот брак — ступень, а не пристань. Ты же понимаешь.
Она понимала. И от этого понимания становилось лишь горше.
Дни тянулись, как караван в пустыне. Дворец гудел, готовясь к свадьбе, которой не суждено было состояться. Михримах-султан, своенравная и гордая, обладала волей, не уступающей воле ее матери, Хюррем. Она видела в Рустеме лишь амбициозного вельможу, вдвое старше ее, и ее сердце принадлежало другому — молодому и пылкому поэту Орхану, чьи стихи заставляли ее душу трепетать.
Втайне от всех, рискуя головой, она добилась аудиенции у отца. Султан Сулейман, безмерно любивший свою единственную дочь, не смог устоять перед ее слезами и мольбами. Решение было изменено. К изумлению всего двора, Михримах-султан была обручена с Орханом.
Рустем воспринял эту новость как пощечину. Его тщательно выстроенный план рухнул в одночасье. Он был унижен, его гордость была растоптана. В тот вечер он пришел в покои Нигяр, мрачный, как грозовая туча. Он не говорил, лишь мерил шагами комнату, сжимая и разжимая кулаки. Нигяр молча налила ему щербета, поставила рядом. Она не лезла с утешениями, зная, что сейчас слова лишь разозлят его. Она просто была рядом, и ее тихое, понимающее присутствие было для него единственным спасением в этом море унижения.
— Они смеются надо мной, Нигяр, — наконец хрипло произнес он, останавливаясь у окна. — Весь двор шепчется за моей спиной. Паша, которого отвергла султанша ради какого-то стихоплета!
— Они шепчутся от зависти, паша, — тихо ответила она. — Ваша звезда еще взойдет. Повелитель ценит вас не за родство, а за ум и преданность.
Он горько усмехнулся, но в его взгляде мелькнула благодарность. В тот вечер он впервые увидел в ней не просто верную калфу, а женщину, чья преданность была скалой, о которую разбивались волны его отчаяния.
Шло время. Рустем, оправившись от удара, с головой ушел в государственные дела, доказывая свою незаменимость. А потом в его жизни появилась она. Эсмеральда. Цыганка из табора, что раскинулся у стен Стамбула. Она была дикой, свободной и обжигающе красивой. Ее черные как смоль волосы украшали звенящие монеты, а глаза метали искры. Она пела песни, от которых замирало сердце, и танцевала так, словно в ее жилах текла не кровь, а огонь.
Рустем, уставший от дворцовых интриг и холодного расчета, был очарован. Эсмеральда была полной противоположностью всему, что его окружало. Она не просила власти и не плела заговоров. Она дарила ему забвение, страсть, иллюзию простой, земной жизни. Вскоре по столице поползли слухи: великий визирь Рустем-паша потерял голову от цыганки и собирается на ней жениться.
Для Нигяр это известие стало ударом страшнее, чем новость о помолвке с Михримах. То был брак по расчету, понятный и объяснимый. Это же… это было чувство. То самое, которого она так жаждала для себя. Ее сердце разбилось на тысячи осколков. Она видела, как Рустем дарит Эсмеральде дорогие украшения, как его глаза светятся при виде нее. Он смеялся ее шуткам, слушал ее песни, и в эти моменты он казался ей чужим, незнакомым человеком.
Нигяр страдала молча, сгорая в аду ревности и боли. Но даже сквозь пелену собственных чувств ее острый ум и наблюдательность не дремали. Она стала замечать странные вещи. Эсмеральда, такая простая и бесхитростная на вид, слишком уж часто расспрашивала Рустема о делах Дивана. Ее брат, мрачный и молчаливый цыган, то и дело встречался с людьми, которые были известны как враги Рустема-паши. Мелкие детали, обрывки фраз, случайные взгляды — все это складывалось в тревожную картину.
Нигяр поняла: цыганка — не та, за кого себя выдает. Ее любовь была лишь маской, а страсть — приманкой. Ею двигали не чувства, а холодный расчет и, скорее всего, чьи-то приказы.
Нигяр оказалась перед мучительным выбором. Рассказать Рустему — значит, рискнуть. Он был ослеплен, опьянен своей страстью. Он мог не поверить ей, обвинить в ревности и навсегда оттолкнуть от себя. Промолчать — значит, позволить врагам уничтожить человека, которого она любила больше жизни. И она выбрала действие.
Действуя с присущей ей осторожностью, Нигяр начала собственное расследование. Она использовала свои старые связи во дворце и за его пределами, платила шпионам из своего скромного жалованья, ночами не спала, сопоставляя факты. Правда, которую она раскопала, оказалась еще страшнее, чем она предполагала. За Эсмеральдой и ее «табором» стоял один из давних и могущественных соперников Рустема, паша, который давно метил на его место. План был прост и дьявольски хитер: цыганка должна была выведать у Рустема государственные тайны, подставить его, обвинив в предательстве, и, возможно, даже отравить в брачную ночь. Их свадьба должна была стать для Рустема эшафотом.
Собрав неопровержимые доказательства — перехваченное письмо, показания подкупленного слуги, — Нигяр поняла, что медлить больше нельзя. Свадьба была назначена через два дня.
Она дождалась позднего вечера, когда Рустем вернулся в свои покои после встречи с Эсмеральдой — расслабленный, с мечтательной улыбкой на губах. Увидев бледное, решительное лицо Нигяр, он нахмурился.
— Что случилось, калфа? У тебя такой вид, будто рухнула Османская империя.
— Она может рухнуть для вас, паша, — твердо сказала Нигяр, глядя ему прямо в глаза. Она выложила перед ним на стол все, что ей удалось узнать. Письмо, в котором черным по белому излагался план его уничтожения. Имена. Даты. Суммы.
Рустем слушал молча, его лицо каменело с каждым ее словом. Улыбка давно сползла с его губ, сменившись ледяной яростью. Он взял письмо, пробежал его глазами. Костяшки его пальцев, сжимавших пергамент, побелели. Он не сомневался ни секунды. Он слишком хорошо знал почерк своего врага и слишком доверял Нигяр, чтобы усомниться в ее словах. Унижение от сорвавшейся свадьбы с Михримах было ничем по сравнению с тем, что он чувствовал сейчас. Его использовали, играли на его самых искренних чувствах, как на дешевой базарной лютне. Ярость и холодный, звенящий стыд боролись в нем. Он поднял глаза на Нигяр. В ее взгляде не было ни злорадства, ни упрека, только тревога за него и бесконечная преданность. В этот миг он наконец увидел ее по-настоящему. Не как верную слугу, не как умного советника, а как единственного человека во всем этом змеином клубке интриг, кто был на его стороне без всякой выгоды для себя.
— Что ты предлагаешь? — его голос был глухим и опасным.
— Они ждут, что вы разоблачите их, устроите скандал, казните, — ответила Нигяр, и в ее глазах блеснул стальной огонек, так знакомый Рустему. — Это будет шумно и даст вашим врагам повод говорить о вашей неосмотрительности. Нужно сыграть их же краплеными картами.
План, который она предложила, был дерзким и рискованным, но Рустем сразу оценил его изящество. Это был не просто план спасения, это был план мести.
День свадьбы настал. Табор гулял с самого утра. Эсмеральда была ослепительна в алом шелковом платье, расшитом золотом, — щедрый подарок жениха. Она улыбалась, принимала поздравления, но в глубине ее темных глаз затаился хищный блеск. Все шло по плану. Сегодня вечером великий визирь Рустем-паша выпьет отравленное вино из ее рук, а ее «брат» уже передаст подложные письма его врагам.
Рустем играл свою роль безупречно. Он был влюбленным женихом, не сводил с невесты восхищенных глаз, говорил ей комплименты и щедро одаривал ее родственников. Никто, глядя на него, не мог бы заподозрить, что под праздничным кафтаном его сердце бьется ровно и холодно, как маятник часов, отсчитывающих последние минуты его врагов.
Когда наступил вечер и молодожены остались одни в роскошно убранном шатре, Эсмеральда наполнила два кубка рубиновым вином. В один из них она незаметно добавила порошок из крошечного медальона на своей шее.
— За нашу любовь, мой паша, — пропела она, протягивая ему отравленный кубок.
Рустем взял его, посмотрел ей в глаза. Его взгляд был долгим, пронзительным, и на мгновение ей стало не по себе. В нем не было ни любви, ни страсти, только холодная, как сталь клинка, оценка.
— За нашу любовь, — медленно повторил он, но кубок к губам не поднес. Вместо этого он сделал едва заметный жест рукой.
Полог шатра с шелестом откинулся, и на пороге, словно тени, выросли стражники во главе с его самым верным янычаром. Одновременно с этим снаружи раздались крики, звон стали и предсмертные вопли — это стража Рустема расправлялась с фальшивым «табором».
Лицо Эсмеральды исказилось. Улыбка сползла, обнажив звериный оскал страха и ненависти. Она метнулась было к кинжалу, спрятанному в складках платья, но Рустем был быстрее. Он схватил ее за запястье с такой силой, что она вскрикнула, и кубок с вином выпал из ее руки, расплескавшись по персидскому ковру темным, зловещим пятном.
— Ты думала, я так глуп? — его голос был тихим, но от этого еще более страшным. — Думала, твои дешевые песни и фальшивые клятвы могут ослепить меня?
— Ты… ты все знал? — прошипела она, пытаясь вырваться.
— Я знаю больше, чем ты думаешь, — он кивком указал на второй кубок, нетронутый, стоявший на столе. — Я знаю, кто послал тебя. Я знаю, что в этом вине яд. И я знаю, что твой хозяин сейчас ждет вестей о моей смерти. Но он их не дождется. Вместо этого он получит твою голову. А пока… — Рустем с ледяным спокойствием взял второй кубок. — Ты так хотела выпить за нашу любовь. Так выпей. За свою.
Он поднес кубок к ее губам. Эсмеральда отчаянно мотала головой, ее глаза расширились от ужаса. Она знала, что в кубке яд — медленный, мучительный.
Стражники разжали ей челюсти, и Рустем медленно влил вино ей в горло. Затем он отшвырнул ее на ковер, как сломанную куклу.
— Уведите ее, — бросил он янычарам. — Пусть умрет там, где место таким, как она — в грязи у дороги. А ее хозяину передайте мой привет. Скажите, что я жду его в Диване. Завтра.
Когда шатер опустел, Рустем еще долго стоял неподвижно, глядя на темное пятно на ковре. Чувство триумфа смешивалось с горечью. Его снова предали. Снова использовали его доверие, его… одиночество. Он так хотел поверить в эту простую, огненную страсть, что позволил себе на время ослепнуть. И если бы не Нигяр…
Он резко развернулся и вышел из шатра. Ночь была прохладной, воздух пах пылью и угасшим костром. Он не поехал во дворец. Вместо этого он направил коня к скромному дому у старой мечети, где жила Нигяр-калфа.
Она не спала. Когда он вошел, она сидела у окна, и лунный свет серебрил ее волосы. Она не спросила ни о чем, лишь подняла на него свои большие, тревожные глаза. В них он увидел все: бессонные ночи, страх за его жизнь, боль от его увлечения другой. Все то, чего он упрямо не замечал годами.
— Все кончено, — глухо сказал он, останавливаясь посреди комнаты.
Она медленно кивнула.
— Я рад, что вы в безопасности, паша.
Он сделал шаг к ней, потом еще один. Он остановился так близко, что мог чувствовать тепло ее дыхания. Он смотрел на ее лицо — такое знакомое, родное, и впервые видел не просто преданную соратницу, а женщину. Женщину, которая спасла его не только от яда и кинжала, но и от самого страшного врага — его собственной слепоты.
— Нигяр… — его голос дрогнул. — Почему? Почему ты это сделала? Ты могла промолчать. Ты могла бы радоваться, что я совершил ошибку, которая уничтожит меня.
Она горько усмехнулась, и в ееглазах блеснули непролитые слезы.
— Как я могла радоваться смерти своего сердца?
Эти простые слова ударили его сильнее, чем любое предательство. Он вдруг понял. Понял все. Ее молчаливую любовь, ее тихую боль, ее безграничную преданность. Он искал власть в браке с султаншей, искал страсть в объятиях цыганки, а настоящее сокровище — верное, любящее сердце — все это время было рядом, терпеливо ожидая, когда он прозреет.
Он медленно, почти благоговейно, поднял руку и коснулся ее щеки. Она вздрогнула, но не отстранилась. Ее кожа была нежной и теплой.
— Прости меня, — прошептал он. — Прости, что я был так слеп.
Нигяр закрыла глаза, и одинокая слеза скатилась по ее щеке, обжигая его пальцы. Он осторожно стер ее. В этот момент рухнули все стены, которые он возводил вокруг своего сердца. Не было больше великого визиря Рустема-паши и его верной калфы. Были только мужчина и женщина, нашедшие друг друга после долгих и мучительных блужданий.
Он наклонился и коснулся ее губ своим. Поцелуй был нежным, полным запоздалого раскаяния и робкой надежды. Это был не огонь, который обещала Эсмеральда, а тепло очага, у которого наконец-то можно было согреться душой.
Он отстранился и заглянул ей в глаза.
— Я не султанша, паша, — тихо сказала она, словно читая его мысли. — Я не принесу тебе ни власти, ни титулов.
— Ты принесла мне то, что нельзя купить ни за какие сокровища мира, — ответил он, снова притягивая ее к себе. — Ты принесла мне себя. И этого больше, чем достаточно.
На следующее утро Стамбул облетела новая весть: великий визирь Рустем-паша взял в жёны не султаншу и не цыганку, а свою верную Нигяр. Так, после долгих и мучительных блужданий, их сердца наконец обрели свою тихую гавань.