Елена достала документы из принтера. Пересчитала страницы.
— Юр, всё готово. Завтра еду к матери.
— Думаешь, подпишет? — голос мужа в трубке был сонный.
— А куда денется? Одна после инсульта. Без нас пропадёт.
— Лен, может, не надо? Это же мама.
— Твоя мама живёт в трёхкомнатной, а мы платим ипотеку. Несправедливо.
Пауза.
— Юр?
Он молчал.
Елена позвонила в дверь ровно в два. Римма слышала, как ключ поворачивается — у невестки был свой, ещё с тех времён, когда она заходила просто так, с пирогом или с новостями.
Три месяца назад всё изменилось. Инсульт. Больница. Потом — тишина.
— Мама, вы как? — Елена вошла на кухню, поставила пакет на стол. — Принесла вам творог. Мягкий, как вы любите.
Римма сидела у окна. Герань на подоконнике требовала полива, но руки плохо слушались после болезни.
— Спасибо, — сказала она. — Проходи.
Елена села напротив. Достала из сумки бумаги. Положила на стол папку, а рядом — футляр. Бархатный. Тёмно-синий.
— Это что? — спросила Римма.
— Подарок, — Елена открыла футляр. Внутри лежала ручка. Золотистая, с гравировкой. — Дорогая. Хорошая.
Римма посмотрела на ручку, потом на невестку. Что-то было не так. Слишком торжественно для обычного визита.
— Мама, нам нужно поговорить, — Елена придвинула папку. — Серьёзно.
***
Римма открыла папку. Буквы расплывались перед глазами — очки лежали на полке. Она потянулась к цепочке на шее, надела их.
«Договор дарения».
— Что это? — голос не дрогнул.
— Это защита, — Елена говорила ровно, как на работе. Она работала в банке, привыкла к таким разговорам. — Для вас и для нас. Вы оформляете дарственную на квартиру. А я буду ухаживать. Каждый день. Продукты, лекарства, врачи — всё на мне.
Римма листала страницы. Адрес квартиры. Её квартиры. Той, где она прожила сорок лет. Где вырастила Юру. Где ждала внуков, которых так и не дождалась.
— А если не подпишу?
— Тогда нанимайте сиделку, — Елена откинулась на спинку стула. — Мы с Юрой работаем. Времени нет. Денег на сиделку — тоже. Вы же понимаете.
Понимала. Ещё как понимала.
— Юра знает?
— Юра согласен.
— Он звонил?
— Он занят. Проект горит. Позвонит вечером.
Римма сняла очки. Положила на стол рядом с договором. Десять лет. Десять лет она принимала Елену как дочь. Пекла пироги на дни рождения. Дарила свои серьги — те, бабушкины. Молчала, когда Елена критиковала её суп, её занавески, её привычку хранить банки.
И вот теперь — договор. Сделка. Квартира в обмен на уход.
— Сколько тебе лет? — вдруг спросила Римма.
— Сорок пять. А что?
— Ничего. Просто думаю.
***
Елена встала. Прошлась по кухне. Остановилась у полки с банками.
— Мама, вы не понимаете. Это не угроза. Это реальность. Вам семьдесят пять. Вы после инсульта. Одна не справитесь.
— Я справлялась сорок лет.
— Тогда вы были здоровы.
Римма молчала. За окном каркнула ворона. Часы на стене отсчитывали секунды.
— А если я умру через месяц? — спросила она. — Квартира ваша, а ухаживать не придётся?
Елена обернулась.
— Не говорите так.
— Почему? Ты же всё просчитала. Ручку вон купила. Дорогую. Специально для подписи.
— Мама...
— Не называй меня так.
Тишина. Елена стояла у полки, Римма — у стола. Между ними лежал договор и ручка в футляре.
— Я десять лет была вам дочерью, — сказала Елена тихо. — Десять лет приезжала, помогала, слушала. Вы хоть раз сказали спасибо?
— А ты хоть раз пришла просто так? Без просьбы?
Елена не ответила.
***
Телефон зазвонил в кармане невестки. Она посмотрела на экран.
— Юра.
— Дай мне.
Елена протянула трубку. Римма услышала голос сына — торопливый, как всегда.
— Мам, привет. Лена там? Всё нормально?
— Юра, ты знаешь, зачем она пришла?
— Мам, мы с Леной всё обсудили. Это лучший вариант. Для всех.
— Для всех — или для вас?
— Мам, не начинай. Я сейчас не могу, у меня совещание через пять минут. Подпиши, и всё будет хорошо. Лена будет приезжать каждый день. Ты не будешь одна.
— А ты?
— Что — я?
— Ты будешь приезжать?
Пауза. Короткая, но Римма её услышала.
— Мам, я работаю. Ты же знаешь. Всё, мне пора. Позвоню вечером.
Гудки.
Римма положила телефон на стол. Посмотрела на Елену.
— Он даже не спросил, как я себя чувствую.
— Он волнуется по-своему.
— Он не волнуется. Он занят. Это разные вещи.
***
Римма встала. Медленно, придерживаясь за стол. Ноги слушались плохо, но она дошла до окна.
За окном был двор. Тот самый, где Юра играл в песочнице. Где она гуляла с коляской — сорок лет назад, когда ещё верила, что дети не забывают.
— Ты знаешь, что я чувствую? — спросила она, не оборачиваясь.
— Мама...
— Нет. Послушай. Десять лет я принимала тебя в этом доме. Кормила, слушала, терпела. Когда ты говорила, что суп пересолен — молчала. Когда ты критиковала мои занавески — молчала. Когда ты не приехала на мой день рождения — молчала.
— У меня была командировка!
— У тебя всегда что-то было. И у Юры. А я ждала. Каждый раз ждала.
Елена отступила к двери.
— Вы не понимаете...
— Я прекрасно понимаю. Ты пришла не ухаживать. Ты пришла покупать. Квартира — в обмен на внимание. Это не забота, Лена. Это сделка.
— А что мне делать? Бросить работу? Переехать к вам?
— Нет. Просто не ври. Не называй это заботой. Называй тем, что это есть.
***
Елена стояла в дверях. Лицо побледнело. Руки сжимали ремешок сумки.
— Значит, не подпишете?
— Нет.
— И что дальше? Будете тут одна? Упадёте — кто поможет? Инфаркт — кто вызовет скорую?
— Не твоя забота.
— Юра мне этого не простит.
Римма обернулась.
— Юра не тебе не простит. Он себе не простит. Когда поймёт, что мать умерла одна, а он даже не позвонил. Но это будет потом. А сейчас — уходи.
— Мама...
— Уходи. И ручку свою забери. Мне такие подарки не нужны.
Елена схватила футляр со стола. Папку оставила.
— Вы ещё передумаете, — сказала она от двери. — Позвоните, когда станет тяжело. Я подожду.
Дверь хлопнула.
***
Римма осталась одна.
Часы тикали. Герань на окне требовала полива. Договор лежал на столе — страницы, напечатанные мелким шрифтом, с её именем и адресом.
Она села. Взяла очки с цепочки. Надела. Перечитала первую страницу.
«Даритель передаёт безвозмездно...»
Безвозмездно.
А уход — в обмен. За подпись. За квартиру. За всё, что она заработала за жизнь.
Римма закрыла папку. Отодвинула на край стола.
Когда-то она думала, что семья — это те, кто приходит без договора. Кто звонит просто спросить: как ты? Кто помнит дни рождения и не считает, сколько это стоит.
Теперь она знала точно: у неё нет такой семьи.
Но квартира — её. И подпись — её. И выбор — тоже.
***
Юра позвонил вечером. Как обещал.
— Мам, Лена расстроилась. Говорит, ты её выгнала.
— Я не выгнала. Я попросила уйти.
— Это одно и то же.
— Нет, Юра. Это разные вещи.
Пауза.
— Мам, подпиши. Пожалуйста. Это же для твоего блага. Лена будет рядом. Каждый день. Ты не будешь одна.
— Юра, когда ты последний раз был у меня?
— Мам, я работаю...
— Три месяца, Юра. После инсульта — ни разу. Лена приезжала, да. С продуктами. С творогом. И с договором. А ты — ни разу.
— Я не мог...
— Ты не хотел. Это разные вещи.
— Мам...
— Знаешь, что я поняла сегодня? Я не мать. Я — квартира. Объект. Сделка. Пока я нужна — вы рядом. Когда стану обузой — пенсионат. Или договор. Или ничего.
— Ты несправедлива.
— Может быть. Но я не подпишу.
— И что дальше?
— Дальше — моя жизнь. Моя квартира. Моё решение. Если хочешь быть рядом — приезжай. Без условий. Без договоров. Просто приезжай. Как сын.
Юра молчал.
— А если не приеду?
— Тогда не приезжай. Я справлюсь. Или не справлюсь. Но это будет мой выбор. Не твой.
***
Прошёл месяц.
Елена не приезжала. Юра позвонил дважды — коротко, по делу. Передал, что Лена обижена. Что он не понимает. Что мать упрямая и не думает о семье.
Римма наняла сиделку. Клавдия Петровна — соседка с третьего этажа, семьдесят два года. Крепкая ещё. Приходила утром и вечером. Готовила кашу, мыла посуду, поливала герань.
Денег хватало. Пенсия небольшая, но квартира своя. Ничья больше.
Однажды Римма достала договор из ящика. Перечитала. Порвала на мелкие кусочки. Выбросила в мусорное ведро.
В тот вечер она впервые за месяц спала спокойно.
***
Юра приехал через три месяца. Без звонка. Стоял на пороге — постаревший за эти месяцы, осунувшийся.
— Мам, можно войти?
— Можно.
Он прошёл на кухню. Сел на тот самый стул, где сидела Елена.
— Лена подала на развод, — сказал он. — Месяц назад.
Римма молчала.
— Она сказала, что я не защитил её. Что встал на твою сторону. Что она больше не может.
— А ты?
— А я не знаю. Не знаю, кто прав. Не знаю, что делать.
Римма встала. Налила чай — две чашки. Поставила перед сыном.
— Пей. Остынет.
Юра взял чашку. Руки у него дрожали — совсем как у неё после инсульта.
— Мам, я виноват. Три месяца не приезжал. Не звонил нормально. Думал — Лена справится. Думал — она права.
— А теперь?
— Теперь не знаю. Ничего не знаю.
Римма села напротив.
— Юра, я не жду извинений. Не жду, что ты будешь приезжать каждый день. Я не маленькая. Я понимаю — у тебя своя жизнь.
— Тогда чего ты хочешь?
— Правды. Просто правды. Если ты приходишь — приходи как сын. Не как тот, кто отрабатывает долг. Не как тот, кого прислала жена. Как сын. Понимаешь?
Юра молчал. Пил чай. Смотрел в окно — на тот самый двор, где играл в детстве.
— Я попробую, — сказал он наконец.
— Большего не прошу.
***
Они сидели на кухне до вечера. Говорили. О работе. О соседях. О том, как Римма научилась заказывать продукты через интернет. О том, как Юра впервые в жизни готовил себе завтрак.
Не говорили о Елене. Не говорили о договоре. Не говорили о том, что было.
Когда Юра уходил, Римма остановила его в прихожей.
— Юра.
— Да?
— Приезжай ещё. Когда сможешь. Без звонка можно. У меня всегда открыто.
Он обнял её — неловко, как обнимают тех, кого не обнимали много лет.
— Приеду, мам. Обещаю.
Дверь закрылась.
Римма вернулась на кухню. Села у окна. Герань пахла свежестью — Клавдия Петровна полила утром.
Часы тикали. За окном темнело.
Римма улыбнулась. Впервые за три месяца — по-настоящему.
***
Не всё наладилось. Юра приезжал раз в две недели — иногда реже. Звонил по вечерам — не каждый день, но чаще, чем раньше. Развод с Еленой затянулся на полгода. Делили машину, счета, обиды.
Римма не вмешивалась.
Елена позвонила однажды — через год. Голос холодный, деловой.
— Римма Ивановна, хочу забрать серьги. Те, что вы мне дарили.
— Приезжай, — ответила Римма. — Они твои.
Елена приехала. Забрала серьги. Ушла, не попрощавшись.
Римма смотрела ей вслед из окна. Думала о том, как десять лет называла её дочерью. Как верила, что семья — это навсегда. Как ошиблась.
А потом перестала думать. Полила герань. Поставила чайник. Включила радио — играли что-то старое, из молодости.
Квартира осталась её. Выбор остался её. И жизнь — тоже.
А то, что сын приезжает теперь без договора — это уже подарок. Настоящий. Без футляра.
...
Права была Римма, что не подписала? Или надо было согласиться — ради мира в семье?