часть 1
Как-то ко мне в кабинет заглянул Терёха и с глубокомысленным видом заговорщика зашептал:
— Нас вызывают на заседание Совета профсоюза.
— Нас? — удивился я, — Я же не член!
— Зато я член. И ты скоро им станешь. В Бюро только члены профсоюза могут работать.
— А что так?
— Разве не слышал — пиво отпускается только членам профсоюза.
— Я не только это слышал, но даже читал.
— Врёшь! — Кореш в недоумении округлил глаза. — Где?
— Хм-м... — Я смутился. Всегда считал, что такую классику, как «Золотой телёнок», читали все буквально с пелёнок. Оказывается не все... — Так это же Ильф и Петров.
— А-а-а, — как-то разочаровано протянул Терёха, — А я-то думал... Мне сказали, что пить на рабочем месте можно только членам профсоюза. Вот я и вступил, чтобы не отделяться от общей массы пьющих. У нас, сам понимаешь, без этого никак.
Я не совсем уловил, почему это — никак, но для проформы согласился:
— Понятно. Так что там с Советом?
— Помнишь наши гуляния на день мед. работника?
Как тут не помнить! Скачки по ночным коридорам Бюро мне до сих пор иногда снятся в кошмарах.
— И что?
— Как-то стало достоянием профсоюзной общественности. Теперь хотят рассмотреть этот производственный конфликт на Совете.
Вот же... А я то надеялся, что о моей позорной роли скакуна никто никогда не узнает. И что я тогда послушал Терёху — погулять в отделе гистологии?
— А что, явка обязательна?
— Не советовал бы игнорировать. — Оказывается, наш разговор полушепотом хорошо слышал СамСамыч и с самым серьезным видом посоветовал, — Иди-иди. Последствия неявки могут быть непредсказуемы.
Я вздохнул и согласился:
— Ладно, идём.
В актовом зале, куда меня привёл Терёха, за столом на сцене сидели трое — эксперт по живым Стагиров, заведующий геномного отделения Малотестов и хорошо знакомый мне по вечерним посиделкам у СамСамыча — доцент Жозев. Компания подобралась представительная, что как бы свидетельствовало... Только вот о чём, я пока не сильно понимал. Но ничего хорошего, в виде прибавки к жалованию, ожидать не приходилось. Особенно, поминая слова Стагирова при знакомстве о — заходи, если что. Как говорится — если гора не идёт к Магомету, то... Но не хотелось быть той самой горой, к которой наконец пришёл Магомет. Тем более, что последствия могут быть самыми непредсказуемыми.
В пустом зале в первом ряду у самой сцены одиноко сидели Ленка со Светкой, представляя собой гистологический отдел и одновременно любительниц покататься на пьяных коллегах. Да уж-ж. И хотя после того неприятного случая в день медицинского работника мы с ними неплохо так общались, но осадочек остался.
— Проходите, проходите, — заметив наше явление в проходе, обратился Жозев.
И мы прошли. Сели рядом с насупленными девчонками. Те лишь искоса на нас глянули, но ничего не сказали. Терёха же, прикрыв рот ладошкой, зашипел в их сторону, но так, чтобы тройка за столом не услышала:
— Девочки, это не мы.
— Плоскостопов, ты что там шепчешь дамам? — совсем по-учительски спросил со сцены Малотестов. — Может, мы тоже желаем послушать.
Терёха по-ученически вскочил с места во фрунт и испуганно затараторил:
— Павел Иннокентьевич... Я... То есть мы... Вернее они...
— Ясно. Вольно. Садись, — благодушно разрешил Малотестов.
Терёха отдуваясь сел и тут же продолжил шипеть, но уже на ухо мне:
— Молчи пока, будут спрашивать, говори не помню. Пьян был.
— Мы здесь собрались узким кругом, — открыл совещание Стагиров, — Чтобы рассмотреть недостойное поведение двух наших работниц и членов профсоюза в отношении их коллег и членов профсоюза...
— А Иванов не член профсоюза! — тут же наябедничяли наши работницы и члены профсоюза.
Стагиров перевёл суровый взгляд на меня.
— Иванов! Почему до сих пор не вступил в профсоюз? Не разделяешь наши задачи и принципы?
Я поднялся. Неопределённо пожал плечами.
— Ладно вам, Арист Платонович, — неожиданно вступился за меня Жозев,— Всё он разделяет. А не разделял бы, каким образом здесь тогда оказался?
— И в правду. Иванов, на день медицинского работника употреблял?
Понимая, что этим вопросом меня буквально заталкивают на линию защиты, шёпотом озвученную Терёхой, я легко согласился:
— Не только употреблял, но и злоупотреблял... Как оказалось.
— Так-так-так, — заинтересовался Стагиров, — На рабочем месте?
Моя защита неожиданно начала трещать по швам. Терёха незаметно пнул по ноге, типа — соглашайся.
— Так рабочий день кончился, — промямлил я.
— А что, после окончания рабочего времени, рабочее место перестаёт быть оным? — удивился Стагиров и посмотрел на Жозева. — Он где это обитает?
— Он это обитает у Самаэль Самаэльевича, — ответил тот.
— У Тиксова? Хм-м-м. Это всё кардинально меняет.
Что могло кардинально поменять моё нахождение под крылом СамСамыча, я не совсем уловил. Но это порадовало.
— И так. Дамы. — Тут же забыв о единственном из присутствующих не члене, Стагиров снова обратился к девчонкам, — Что скажите в своё оправдание?
— А что мы сделали? — Первой попытку отпереться предприняла Светлана.
— Отрицаете? — едко прищурившись, спросил Стагиров.
— Не понимаю ваших намёков, — виртуозно защитилась Светлана.
Стагиров обратился к другим членам тройки:
— Что у нас имеется?
— Malleus Maleficarum, Maleficas, & earum hæresim, ut phramea potentissima conterens, — с чувством ответил Жозев, выкладывая перед собой на стол древний том, — Вот, взял у Пестова. Раритетная, скажу вам, книга. Обложка выполнена из натуральной кожи замученной ведьмы.
— Ага. Предлагаете пойти дорожной картой, предложенной Henricus Institor? — уточнил Стагиров, — Достойная вещь.
Я искоса посмотрел на девчонок, и с удивлением отметил, что их начинает немного потряхивать. Спросил шёпотом у Терёхи:
— Что за книга?
— Молот ведьм, — так же тихо отвечал он.
— И так... С чего начнём? — Довольно потёр ладошки Малотестов, и обратился к девчонкам,— Дамы, надеюсь, вы целомудрены?
— Вам ли об этом спрашивать? — неожиданно дерзко ответила Елена.
— Хм-м-м, — ничуть не смутился Малотестов на тонкий намёк на толстые обстоятельства. — А вы в курсе, что Institor не без основания считал, что большинство женщин рано или поздно станут ведьмами и единственный способ для них избежать такой участи — принять обет целомудрия и стать монахиней.
— Так вы нас в монастырь хотите отправить? — хором возмутились девчонки. — В качестве наказания?
— Ну, что вы, дамы. Такое подумать на нас, — в свою очередь возмутился Стагиров, — Зачем же нам ТАК наказывать монастыри? Тьфу-тьфу на вас...
Я со всё большим удивление слушал заседание Совета профсоюзов медицинских работников, постепенно превращавшееся в банальное заседание средневековой тройки. Посмотрел на Терёху... Честно говоря, никогда не видел кореша таким довольным. Словно он присутствовал на премьере мюзикла «Нотр-дам де Пари». А заседание тем временем продолжалось...
— Как вам не стыдно! Члены профсоюза медицинских работников скачут голыми на членах профсоюза... — тем временем продолжал увещевать присутствующих дам Стагиров.
— Как-то двусмысленно звучит, не находите? — усмехнулся на пассаж коллеги Жозев.
— Не надо намёков, — оборвал его тот. — У нас серьёзное мероприятие.
— Мы не голые были! — Светлана попыталась зайти с краплёной карты. — В ведьминой рубашке!
Жозев наклонился к Стагирову и что-то прошептал тому на ухо.
— Та-ак. А почему не голыми? Это грубейшее нарушение Канона!
Любительницы верховой езды на коллегах потупились. Видимо осознали свою грубейшую ошибку. Мы же с Терёхой в свою очередь посчитали себя обманутыми самым бесчестным образом — ну, если любите кататься, то хотя бы форму одежды соблюдайте, предписанную таинственным Каноном.
— Но Иванов нечлен... — робко попыталась ввернуть свою линию защиты Светлана.
— А если даже нечлен, то и катайся на нём кто захочет? Иванов!
Я осторожно встал. Как-то мне не понравилось новое направление заседания. Так неровен час, ещё и следственный эксперимент решат устроить прямо в актовом зале.
— Почему позволяете на себе кататься всем кому не попадя?
— Я не разрешаю...
— Так вы не разрешали в прошлый раз?
Я искоса посмотрел на Терёху. Тот незаметно покачал носком ботинка.
— Я не помню. Выпимши был... В зю-зю.
— Эх, Иванов, Иванов. Вот у вас наставник, такой достойный человек. А вы? На вас уже ведьмы катаются...
— Но позвольте,— неожиданно вступился Жозев, — Ведь не съели?
— А вы откуда знаете? — С растущим подозрением посмотрел на него Стагиров.
— Так вот он стоит. Перед вами.
— Эх, Андрей Адольфович... Вы же эксперт по трупам, а такое говорите эксперту по живым.
— Позвольте, позвольте, — вскинулся Жозев, — И что вы хотите этим сказать? Сомневаетесь в моей компетенции?
— Я не хочу, я прямо говорю, — в свою очередь взвился Стагиров, — Heu quam est timendus qui mori tutus putat!
— Значит так? Дуэль?
— Дуэль!
— Посторонние, покиньте зал!
Мы переглянулись с девчонками и дружно кинулись вон из зала, пока тройка не передумала.
...
— А Жозев то, какой молодец, — неожиданно заявила Ленка, отдышавшись после короткого забега из актового зала.
— Поясни... — удивлённо попросил я.
— Так виртуозно встать на нашу защиту. Если бы продолжили следовать дорожной карте Молота... — Ленка многозначительно замолчала.
— А Стагиров может. Ещё тот... — подтвердила Светлана. И неожиданно предложила, — Мальчики, а у нас тортик есть. Пойдём чай пить?
Мы переглянулись с Терёхой.
— Да не переживайте, — хором успокоили нас девчонки, — До Вальпургиевой ночи ещё далеко...
...
— Что тут у вас? — поинтересовался я, прибыв на очередное место происшествия.
Правда само место не баловало ни достойным окружением в виде радующих глаз загородных хором нынешних нуворишей, ни даже обыкновеннейшей квартиркой в панельной многоэтажке, но хотя бы достойно отапливаемой.
На этот раз милицейский УАзик доставил прямиком в унылую промзону Калининского района, где антуражем нынешнего действа выступал захламлённый строительными отходами пустырь и пронизывающий до костей ветер. Картинка словно из святых перестроечных времён, когда в каждом советском фильме обязательно рассказывались и показывались ужасающие наследия коммунистического режима, коими выступали редкие в те времена ржавые заброшки заводов.
Роль деятельных статистов в этой печальной отсылке в прошлое примеряли: следственно-оперативная группа из ближайшего райотдела; прокурорский, в кои то веки прибывший раньше эксперта; несколько человек по гражданке и «Батон» спасателей с самими спасателями, покуда прячущимися от ветра внутри. На «чёрные воронки» ритуальных услуг я по обыкновению не обращал внимания.
— Да вон, — кивнул малознакомый мне опер из местного убойного отдела на открытый канализационный люк, — массовая суицидня.
— Как это?
— А я секу? — пожал тот плечами, — Сообщили, что в колодце откинулось пять слесарюг с Водоканала.
— Пять?! А чего они туда так дружно полезли? — продолжил удивляться я.
— Спроси, вон, у их начальства.
В сторонке стояли двое моложавых мужчин в цивильных костюмах, не иначе как от Армани, и что-то втолковывали совсем молоденькому прокурорскому работнику. Рядом к разговору напряжённо прислушивалось ещё трое в летах и по гражданке, но по гражданке уже не столь вызывающей непроизвольную пролетарскую ненависть. Блюститель Закона под напором двух щёголей кивал головой, видимо, соглашаясь с аргументами, что высшее руководство Водоканала ни в чём не виновато, а всё имеющее здесь место быть лишь чистая случайность. А если кто и виноват, то только непосредственный начальник, который — вот он стоит. «Вот он стоит» стоял опустив голову и наверное прикидывал сколько ему теперь светит исправительных работ в промозглых просторах необъятных Северов нашей Родины — целая пятилетка или поболе получится.
Я же подошёл к люку и заглянул в мрачные недра. Внутреннего освещения колодцев не предусматривалось и потому, что там творилось на дне, не сильно то и было видно. Неожиданно на самом пределе слышимости почудился горький плачь ребёнка. При том, ребенка не старше годовалого возраста. Что за... ? Я присел и попытался лучше расслышать, кто там такой заливается слезами.
— Ты чего? — Коснулся моего плеча опер.
— Да плачет вроде кто-то, — неуверенно протянул я.
— Кто плачет? — Опер присел рядом. — Там? В колодце?
Некоторое время примирял на себя роль акустика...
— Ничего не слышу, — по итогу прослушиваний заключил он.
Я же отчётливо слышал, как горько плачет ребёнок.
— И так, приступим. — В это время подошёл прокурорский, освободившись наконец от настырных руководителей Водоканала. — Сейчас спасатели будут доставать трупы.
Следом появились и спасатели, среди которых двое шагали в изолирующих противогазах, живо напомнив своим видом аварийную команду с родной подводной лодки. Командовал спасателями дородный дядька лет под сорок.
Двое в противогазах по очереди спустились в колодец, и началась работа по подъему бездыханных тел. Когда свеже откинувшихся уложили в ряд, спасатели вернулись в свой «Батон», и настала моя очередь применять свои умения.
— Ну, что скажет судебная медицина? — поинтересовался по итогу осмотра прокурорский.
— Что скажет медицина? — Я пожал плечами. — А то и скажет, что смерть наступила в результате отравления диоксидом углерода. Сопутствующие признаки налицо – у всех резко выраженный цианоз лица и слизистой оболочки губ.
— Несчастный случай? — уточнил опер.
— Скорее халатность... — бросив быстрый взгляд на толпящееся в сторонке руководство Водоканала, пояснил прокурорский.
— Как по мне, так небольшая разница, — довольно заключил опер, уже видимо вычеркнув происшествие из сегодняшней криминальной сводки, требующей куда-то незамедлительно бежать и что-то раскрывать.
Я же, решив, что и для меня здесь более ничего интересного нет, вернулся в Бюро. И что странно, весь путь на базу слышался всё тот же плач. И так явственно, что периодически я начинал вертеть головой, ожидая увидеть наконец этого таинственного ребёнка, настойчиво следовавшего следом.
— Ты чего постоянно головой вертишь? — как бы невзначай поинтересовался СамСамыч, не отвлекаясь от компьютера.
Я же, силой воли придавив очередное жгучее желание выглянуть за окно в надежде лицезреть плачущее дитя, покачал головой.
— Мерещится тут всякое...
— Мерещится? — усмехнулся наставник, — Нехай мерещится, лишь бы не плач ребёнка... Ты чего?
Последнее адресовалось так же мне, видимо, в силу внезапно изменившегося выражения лица на то, с которым по обыкновению графини бегут к пруду.
— Рассказывай.
Приободрённый вниманием опытного в таких делах СамСамыча я в подробностях изложил перипетии утренней поезди на массовый суицид Водоканала.
— Так и не отпускало? Плохо... — по итогу прокомментировал он.
— Чего... Плохо? — внезапно пересохшим ртом промямлил я. — Совсем?
— Ничего гарантировать не могу, — «успокоил» СамСамыч, — Детский плач, преследующий и день, и ночь...
— И ночь? — не сдержавшись, перебил его я.
— Даже во сне... — безжалостно развеял он призрачные надежды на недолгие часы ночного отдыха.
— А где он? Этот...
— Кто? Ребёнок? — искренне удивился СамСамыч, — При чём тут ребёнок?
— Но как же... Я же его постоянно слышу!
Наставник с укоризной взглянул на меня поверх плотно сидящих на носу очков.
— Тебе ли не знать,что можно много чего видеть и слышать, чего в реальности не существует.
Ободрённый этим — «в реальности не существует», я вздохнул:
— Так значит ничего за этим «плачем» нет?
— Ну, почему нет... В данном конкретном случае, как раз есть, — как-то слишком спокойно ответил наставник, вновь ввергая своего подопечного в самые адовы глубины отчаяния.
— СамСамыч, хватит изводить. Расскажите что меня ждёт! — в конце концов взмолился я.
Тот с сомнением окинул взглядом чересчур эмоционального коллегу. Но... Как тут не быть излишне эмоциональным коллегой, если проклятый плач ребёнка так и продолжал натягивать нервы колками на адской гитаре. Меня всё сильнее терзали смутные сомнения, а не для самого ли Сатаны он так старается? И тут одно из двух — либо когтистая лапа Демона тьмы ударит по натянутым нервам, либо они лопнут не выдержав напряжения...
— Советую незамедлительно сбегать к Пестову. — По взгляду СамСамыча было ясно, что это не просто дружеский совет.
Я вскочил, бросив недописанной «повесть» о печальной судьбе слесарей Водоканала, и кинулся в кабинет к шефу. А вслед по таким внезапно ставшими измывающе длинными коридорам Бюро неслись горькие рыдания проклятого ребёнка...
— Пятеро, говоришь? — В глазах шефа читалась неприкрытая ирония.
Пока я ему в красках описывал ужасы массовой суицидни, как это назвал опер, Люциус по одной закидывал себе в рот черешню, явно смакуя вкус спелых плодов. Куда девались при этом косточки, оставалось великой загадкой, сродни присутствию во Вселенной тёмной энергии и тёмной материи.
— Да, пятеро. Один за другим ныряли в этот чёртов колодец!
Странным образом в присутствии шефа плач ребенка, преследовавший во время забега по коридорам, таинственно исчез, словно остался ожидать свою жертву в приёмной. Неужели вся эта чертовщина так боится Пестова? Хотя... Не удивлюсь. Роль шефа во всей этой инфернальной иерархии до сих пор оставалась для меня тайной.
— В дальнейшем рекомендовал бы обращать больше внимания на такие знаки Проявления...
Шеф замолчал внимательно зря в самую мою душу.
— А плач?
— Что... плач?
— Что мне делать с плачем ребёнка?
— Лично тебе... — Люциус пожал плечами, — Ничего. А вот что он будет делать с тобой... Будем поглядеть.
— Как это – будем поглядеть? — совсем растерялся я. — И всё?
Не ожидал такого деятельного бездействия от прямых руководителей, чей статус как бы и подразумевал перманентно испытывать беспокойство за благополучие подчинённых. Но тут же... И СамСамыч, который запросто отфутболил к шефу, и сам шеф, лишь кушает черешню, даже не пытаясь разгадывать страшные загадки канализационного колодца. А что теперь делать одинокому судебно-медицинскому эксперту, ещё не поднаторевшему в узкоспецифической сфере общения с потусторонним?
— В общем, особо не переживай, — заключил шеф, — Что будет, то и будет, пускай Судьба рассудит...
И что-то мне показалось хорошо знакомым в последних словах Люциуса. Но... Благополучное для меня или всё-таки не очень? Как-то совсем не хотелось отдаваться на откуп такой переменчивой особе как Судьба...