Прогулка одиннадцатая из цикла «Счастье в Чащобах», в которой мы с Милой впервые остались с Тропином и Росалией вдвоём и поняли, что даже мои бездонные карманы — не самое главное, что теперь всегда будет с нами
Первая ночь после возвращения тётушки Виры домой запомнилась мне навсегда. Не потому что было страшно или трудно. А потому что я вдруг понял: мы остались совсем одни. Я, Мила и двое маленьких существ, которые смотрели на нас с таким видом, будто мы должны знать, что делать дальше.
— Бриль, — сказала Мила, когда мы уложили их в колыбельку. — А ты вообще умеешь обращаться с детьми?
— Конечно, — уверенно сказал я. — Я же пятьдесят прогулок совершил. Я с карнурами, астреарами, коррагетами общий язык находил. А тут — свои. Что может быть сложного?
— Ну-ну, — загадочно улыбнулась Мила и провалилась в сон прямо на подушке.
Я остался на посту. Сидел рядом с колыбелькой, смотрел на два маленьких личика и чувствовал себя самым главным стражем во всём Эйдосе. Даже Иридель отдыхает.
Продержался я часа два. А потом Тропин открыл глаза и заорал. Через минуту к нему присоединилась Росалия. Я заметался по комнате, не знал, за кого хвататься.
— Тихо-тихо-тихо, — шептал я, пытаясь укачать обоих сразу. — Ну чего вы? Есть хотите? Спать хотите? Или просто так, для тренировки голоса?
Они орали. Я носился между ними, как тот самый ветер, за которым меня когда-то дразнили соседи.
— Мила! — не выдержал я. — Мила, они чего-то хотят!
— Они всегда чего-то хотят, — сонно ответила она, не открывая глаз. — Пойми чего.
— А как понять?
— Думай, Бриль. Ты же путешественник.
Я замер. Думать. Хорошо. Я умею думать. Что может хотеть маленький мерилианец? Еды? Тепла? Чтобы его покачали? Или чтобы просто знали, что он не один?
Я взял Тропина на руки. Потом, чтобы Росалия не обижалась, пристроил её на вторую руку. И начал качаться. Вперёд-назад, вперёд-назад.
— Тише-тише-тише, — напевал я. — Мы с вами, мы рядом. Папа здесь, папа никуда не уйдёт. Папа просто немного глупый, но он вас любит. Уже любит. Хотя вы даже слов таких не понимаете.
Они замолчали. Сначала один, потом другой. Посмотрели на меня с таким выражением, будто я сдал первый экзамен.
— Сработало, — выдохнул я.
— Конечно сработало, — пробормотала Мила. — Они просто хотели знать, что ты здесь.
С тех пор прошло много дней. И ночей. Очень много ночей. Я понял, что двое детей — это не два раза по одному, а сразу раз в десять. Потому что они никогда не хотят одного и того же одновременно. Когда Тропин ест, Росалия хочет на руки. Когда Росалия спит, Тропин хочет играть. Когда оба спят — это счастье, но короткое, потому что через полчаса всё повторяется.
— Мила, — сказал я однажды утром, глядя на себя в зеркало. — У меня мешки под глазами как у старого карнура после трёх бессонных смен.
— Красиво, — ответила она, кормя сразу двоих (я до сих пор не понимаю, как у неё это получается). — Теперь ты похож на настоящего отца.
— А раньше не был похож?
— Раньше ты был похож на путешественника, который случайно застрял в Чащобах. А теперь — на человека, который здесь по-настоящему.
Я подумал. А ведь она права. Я и правда уже не думал о новых прогулках. Не вспоминал старые дороги. Все мои мысли были здесь, в этом доме, в этих двух маленьких существах, которые требовали внимания каждую минуту.
Иногда к нам заходили соседи. Смотрели на меня с уважением.
— Бриль, ты герой, — говорили они. — Мы своих по одному растили, а ты сразу двоих.
— Я не герой, — отмахивался я. — Я просто быстро учусь. И медленно сплю.
А ночью, когда они наконец засыпали, я сидел рядом и рассказывал им истории. Про карнуров, про астреаров, про забытых. Тихо, чтобы не разбудить.
— ...а Крепень, он сначала ругался, когда я цветок в стену посадил. А теперь этот цветок — главная достопримечательность Хребта. Все приходят смотреть. Даже Иридель прилетала. Сказала: «Вероятность того, что это сработает, была ноль целых три десятых процента. Но почему-то сработало». А я знаю почему. Потому что иногда самые неправильные вещи оказываются самыми правильными.
Тропин сопел. Росалия улыбалась во сне. Им было всё равно, что я рассказываю. Главное — что я рядом.
Я смотрел на них и думал: вот оно, моё самое главное путешествие. Не пятьдесят прогулок, не встречи с друзьями, не сбор чудес. А это. Сидеть у колыбели и рассказывать глупые истории двум маленьким мерилианцам, которые ещё ничего не понимают, но уже всё чувствуют.
— Я вас люблю, — шептал я. — Вырастете большими, умными, добрыми. Ходите по миру, собирайте свои чудеса. А потом возвращайтесь домой. Я буду ждать. Как когда-то ждал вас.
Мила подходила сзади, обнимала меня за плечи.
— Они спят, Бриль. Иди отдыхай.
— Я отдыхаю, — отвечал я. — Это и есть мой отдых.
Ваш Генерал Улыбок,
Бриль Веселунчик
P.S. В кармане у меня теперь лежит маленькая погремушка. Тропин её всё время выкидывает из колыбельки, а я подбираю. Росалия на неё даже не смотрит — у неё свой характер. Но я всё равно ношу эту погремушку с собой. Иногда, когда они оба засыпают, я достаю её и тихонько звеню. Просто чтобы вспомнить, что они здесь. Что это не сон. Что карманы мои теперь полны не чудесами из дальних стран, а крошками от печенья, пелёнками и вот такими погремушками. И знаете, это самые лучшие сокровища. Потому что они живые. Потому что они — мои.