Анна стояла у окна, машинально поглаживая округлившийся живот. За стеклом моросил октябрьский дождь, размывая очертания спального района.
В комнате пахло яблочным пирогом и уютом, но этот запах, казалось, не долетал до дивана, где, поджав ноги, сидела Катя.
Она смотрела в одну точку на ковре. С тех пор как полгода назад похоронила мужа, в ее взгляде поселилась эта пустота.
Дима разбился на мотоцикле, и мир для Кати остановился. Анна, будучи старше на пять лет, привыкла быть опорой, «жилеткой», спасательным кругом.
Она забирала Катю к себе на выходные, привозила продукты, молча сидела рядом, когда ту накрывала истерика.
И вот сейчас, в этой привычной тишине, прозвучало то, что Аня никак не ожидала услышать.
— Ты не имела права заводить ребенка в тяжелое для меня время, — голос Кати был тихим, но в нем звенела ледяная обида.
Рука Анны замерла на животе. Она медленно обернулась. В полумраке комнаты лицо сестры казалось бледной маской.
— Что? — переспросила Аня, думая, что ослышалась.
— Ты слышала. Ты знала, что я еле жива. Знала, что мне нужна твоя поддержка. А ты… ты решила, что будет «мило» родить племянника или племянницу именно сейчас. Чтобы я смотрела на твой живот, на ваше счастье, и радовалась? — Катя подняла глаза, и в них блеснули злые слезы. — Я не радуюсь, Аня. Меня тошнит от этого.
Анна почувствовала, как к горлу подступил ком. Она аккуратно опустилась в кресло напротив сестры, стараясь двигаться плавно, словно боялась спугнуть дикого зверя.
— Кать, послушай… Мы с Игорем не планировали это специально. Так получилось. Это не было каким-то решением «сделать назло» или «для картинки». Это жизнь.
— Жизнь? — Катя горько усмехнулась. — У меня жизнь кончилась. А у тебя только начинается новая, прекрасная, с ребенком, с мужем, с ипотекой. А я должна буду приходить, улыбаться, сюсюкать, говорить, какой он чудесный? Я должна делать вид, что у меня все хорошо, чтобы не портить тебе радость материнства? Я не хочу и не могу.
Анна смотрела на сестру и видела не знакомую Катю, веселую хохотушку, с которой они в детстве прятались под одеялом с фонариком, а чужого, озлобленного человека. Горе исказило ее черты, сделало их резкими.
— Никто не требует от тебя притворства, — тихо сказала Аня. — Я вообще ничего от тебя не требую. Мне просто хотелось, чтобы ты была рядом. Ты — моя сестра. Моя семья.
— Вот именно! — Катя вдруг вскочила, ее голос сорвался на крик. — Семья! А ты спросила меня, готова ли я делить нашу семью с кем-то еще? С каким-то мелким комочком, который перетянет все внимание на себя? Мама теперь только о тебе и говорит, о приданом, о будущем внуке. А я… я для нее теперь просто «бедная Катя», которой нужно помочь дожить до следующего визита к психиатру!
Анна встала, чувствуя, как в груди закипает ответная волна гнева, которую она изо всех сил пыталась сдержать.
— Катя, остановись. Ты несправедлива. Мама переживает за тебя больше всех, и я переживаю. Но я не могу остановить свою жизнь только потому, что в твоей случилась трагедия. Это жестоко — требовать от меня этого.
— Жестоко? — Катя подошла почти вплотную, и Аня увидела темные круги под ее глазами, свидетельство бессонных ночей. — А не жестоко было выставлять напоказ свое пузо на моих глазах? Ходить тут, гладить его, улыбаться чему-то своему? Димка погиб, Аня! Погиб! Мы хотели детей и планировали их. А теперь его нет. И у меня ничего не будет. А ты будешь рожать. И каждый раз, глядя на твоего ребенка, я буду думать о том, что мой мертв. Он даже не успел родиться. Он умер вместе с Димой.
Последние слова Катя выкрикнула и, закрыв лицо руками, разрыдалась. Это были не те тихие слезы, к которым Аня привыкла за последние месяцы, а дикие, надрывные рыдания, сотрясающие все тело.
Беременная женщина стояла, оглушенная. Внутри боролись два чувства: острая, пронзительная жалость к сестре и ледяной ужас от того, что ее будущий ребенок, которого она уже любила всей душой, стал для самого близкого человека символом боли.
Анна шагнула к Кате, протянула руку, чтобы обнять, но та отшатнулась, как от огня.
— Не трогай меня! — крикнула сестра. — Ты не понимаешь! Ты с Игорем, у вас все хорошо, у вас будет ребенок, а я одна в пустой квартире. Мне не для кого готовить, не с кем разговаривать. А ты приходишь, кормишь меня, как собачонку, и уходишь в свою счастливую жизнь. Думаешь, это помощь?
Анна убрала руку. Она чувствовала себя так, как будто только что получила пощечину.
— Я не знаю, как тебе помочь, Катя, — честно призналась она, чувствуя, как по щекам текут ее собственные слезы. — Я делаю то, что могу. Я не психолог и не волшебник. Я просто твоя сестра. И да, я жду ребенка. Я не считаю, что должна просить у тебя на это разрешение. Как и ты не спрашивала у меня разрешения, когда выходила за Диму, когда покупала квартиру, когда жила своей жизнью. Потому что мы — отдельные люди.
— Вот именно, — Катя вытерла лицо ладонями и шмыгнула носом. — Отдельные. Так и живи отдельно. Не приезжай меня больше спасать. Я справлюсь сама как-нибудь, без твоего демонстративного счастья.
Девушка схватила со спинки дивана свою куртку и направилась к двери.
— Катя, не уходи так, — Аня шагнула за ней. — На улице дождь, холодно. Останься. Давай просто попьем чаю. Ни о чем не будем говорить.
— Чаю? — Катя обернулась уже в прихожей. — Ты правда думаешь, что чай все исправит? Что кружка с ромашкой залечит дыру в груди? Прощай, Аня. Поздравляю с беременностью.
Дверь хлопнула. В прихожей повисла звенящая тишина, нарушаемая только стуком дождя по подоконнику.
Анна прислонилась спиной к стене и медленно сползла вниз, садясь на холодный пол.
Ее трясло. Она положила руки на живот, пытаясь успокоиться, но слезы душили, не давая вздохнуть.
Игорь вернулся с работы через час. Мужчина застал жену сидящей на кухне в темноте.
— Аня? Что случилось? — он бросил портфель и подбежал к ней. — Катя приходила? Что-то с ней?
— С ней все «хорошо», — глухо ответила Аня. — Она сказала, что я не имела права заводить ребенка в тяжелое для нее время.
Игорь замер, не веря своим ушам. Он сел напротив, взяв ее холодные руки в свои.
— Она… она это серьезно? Ань, она не в себе. Ты же понимаешь. Горе, стресс. Нельзя принимать это на свой счет.
— А на чей счет мне это принимать? — женщина подняла на него заплаканные глаза. — Она моя сестра. Я люблю ее и чувствую себя чудовищем. Я, действительно, хожу тут счастливая, глажу живот, а у нее внутри — пустота и боль. Может, она права? Может, мне не стоило… не стоило радоваться? Спрятать все это?
— Прекрати! — Игорь сжал ее руки крепче. — Ты несешь чушь. Ты имеешь право на счастье. Наш ребенок — это не оскорбление памяти о муже Кати. Это отдельная жизнь. Ей нужна помощь специалиста, серьезная помощь. А не то, чтобы ты притворялась несчастной.
— Но я не могу ее бросить, — прошептала Аня. — Она одна. Совсем одна.
— Ты ее и не бросишь. Но и позволять ей разрушать тебя и нашу семью — нельзя. Это будет не помощь, а предательство по отношению к нам троим. К тебе, ко мне и к нему, — он осторожно коснулся ее живота.
Аня молчала, переваривая его слова. Она понимала умом, что муж прав. Но сердце разрывалось от противоречий.
С одной стороны — чувство вины перед сестрой, с другой — инстинктивная, звериная защита своего будущего ребенка.
Прошла неделя. Аня звонила Кате каждый день, но та либо не брала трубку, либо отвечала сухим «все нормально, не звони» и отключалась.
Анна места себе не находила. Она почти перестала есть, плохо спала. Игорь водил ее к врачу, тот прописал легкие успокоительные, но тревога не проходила.
В субботу утром раздался звонок от матери. Голос у Татьяны Васильевны был встревоженный.
— Аня, ты ничего не хочешь мне рассказать? — спросила она без предисловий.
— О чем, мам?
— О Кате. Она вчера пришла ко мне. Плакала, говорила, что ты ее выгоняешь, что ты эгоистка, что ты радуешься жизни, а ей хоть в петлю лезь.
Анна похолодела.
— Мама, это неправда. Я никогда ее не выгоняла. Это она ушла сама, наговорив мне ужасных вещей.
— Я знаю, дочка. Я ей так и сказала. Но ты пойми, она не в себе. Она говорит о тебе такие вещи… я боюсь за нее и за тебя боюсь. Ей нужно лечиться, но она отказывается...
— Что же делать? — в голосе Ани звенело отчаяние.
— Я не знаю, — вздохнула мать. — Я только знаю, что вы обе — мои дочери. И я не могу смотреть, как вы друг друга терзаете. Приезжай к нам сегодня вечером. Я позову Катю. Попробуем поговорить все вместе. Спокойно.
Вечером Аня с Игорем приехали к ее родителям. В квартире пахло валерьянкой и пирожками — мать всегда пыталась решить проблемы через еду.
Катя сидела в кресле, уставившись в телефон. Увидев вошедшую Аню, она демонстративно отвернулась к окну.
— Здравствуй, Катя, — тихо сказала сестра, садясь на диван.
Катя промолчала.
— Так, девочки, — Татьяна Васильевна вышла из кухни, вытирая руки о фартук. — Хватит молчать. Катя, скажи, что тебя гложет. Только без крика, по-человечески.
Катя подняла глаза. В них была усталость и та же пустота.
— Я уже все сказала. Аня живет своей жизнью, и ей плевать на меня.
— Это неправда, — вмешался Игорь. — Катя, она места себе не находит из-за тебя. Она плачет каждую ночь.
— Ой, не надо, — скривилась Катя. — Плачет она. От счастья, небось.
— Хватит! — отец, обычно молчаливый, стукнул ладонью по столу. Все вздрогнули. — Ты посмотри на себя, Катерина. Ты сестру готова в гроб свести. Димы нет, это горе. Великое горе. Но ты жива, и сестра твоя жива. И она ждет ребенка, твоего племянника или племянницу. Это не измена тебе. Это — жизнь, которая продолжается, как бы больно нам ни было.
Катя вскинулась, готовая возразить, но отец остановил ее резким жестом руки.
— Дай скажу. Ты думаешь, мы с матерью не горевали, когда ты в больнице лежала после той аварии? Думаешь, легко нам было видеть, как наш ребенок мучается? Мы за двоих переживали. И за Диму, как за родного. Но мы не требуем от Ани, чтобы она переставала жить. И ты не требуй. Это нечестно. Это гордыня твоя говорит, а не любовь к сестре.
Катя сжалась в комок, словно отец ударил ее. В комнате повисла тишина.
— Пап, не надо, — тихо попросила Аня. — Она просто не справляется...
— Не справляется? — отец посмотрел на Катю. — Тогда проси помощи, но не такой ценой. Ценой чужой радости себе счастья не построишь.
Катя сидела, не поднимая головы. Ее плечи мелко дрожали. Аня не выдержала, встала и подошла к сестре. Она опустилась перед ней на колени и взяла ее безжизненные руки в свои.
— Кать, прости меня. Я не знаю, за что, но прости. Я не хотела сделать тебе больно. Я просто… живу. Если тебе тяжело смотреть на меня, я могу… я могу реже приходить. Я не буду приезжать с животом, если тебе это неприятно. Но я не могу перестать его любить. И тебя не могу перестать любить.
Катя медленно подняла голову. Ее лицо было мокрым от слез. Она посмотрела в глаза сестре, такие же заплаканные, и вдруг увидела в них не врага, не эгоистку, а ту самую Аню, которая в детстве лечила ее разбитые коленки зеленкой и тайком отдавала свои конфеты.
— Ань… — голос Кати сорвался. — Я не хочу тебя терять. Я просто так боюсь, что как только ты станешь мамой, я стану для тебя никем. Что я останусь одна в своей боли. Что этот маленький человечек займет все мое место в твоем сердце.
— Глупая, — всхлипнула Аня, обнимая сестру. — Сердце не резиновое, но оно умеет растягиваться. Места хватит на всех. И на него, и на тебя. Ты навсегда моя сестра. И никто этого не изменит. Никакой ребенок.
Катя обхватила ее руками и прижалась прямо к тому месту, где под кофтой угадывался округлый животик.
Она плакала навзрыд, но впервые за полгода в этих слезах не было одной только безысходности.
— Прости меня… за те слова… — шептала Катя. — Я не думала… я злая стала…
— Тише, тише, — гладила ее по голове Аня. — Все будет хорошо. Мы справимся. Вместе.
Игорь переглянулся с тестем и тещей и тихонько вышел, чтобы не мешать. Татьяна Васильевна, промокая глаза углом фартука, пошла разогревать чай.
А в комнате, обнявшись на стареньком диване, сидели две сестры, и в животе у одной из них тихонько толкнулся маленький человечек, словно тоже хотел сказать: «Я здесь, я с вами, и я никого не хочу делить. Я просто хочу, чтобы вы обе меня любили».
В тот вечер они проговорили до полуночи. Говорили о Диме — и Катя впервые смогла вспоминать его без истерики, с тихой грустью.
Говорили о будущем ребенке — и Катя, немного смущаясь, спросила, можно ли ей будет понянчить племянника, когда он родится.
Говорили о родителях, о работе, о всякой ерунде. Мир не рухнул. Боль не исчезла, но она перестала быть единственной, заполняющей собой все пространство.
Когда Аня с Игорем уходили, Катя вышла проводить их на лестничную клетку.
— Ань, — окликнула она сестру уже у лифта. — Знаешь… если у тебя будет девочка… назови ее Ирой. В честь Диминой мамы. Ей будет приятно. И мне… мне будет приятно. А если мальчик, то... Димой...
Аня улыбнулась сквозь слезы.
— Я подумаю, Катюш. Обязательно подумаю.
Лифт уехал. Катя постояла немного, глядя на закрытые двери, а потом вернулась в квартиру.
На душе было горько и светло одновременно. Впереди была долгая, трудная дорога возвращения к жизни. Но идти по ней в одиночку было уже не обязательно.