Он скользил над поляной, невесомый и вездесущий. Золотой луч, его рука, его взгляд, его дыхание — тянулся от самой кромки неба, чтобы коснуться праздника жизни, развернувшегося внизу.
Первой отозвалась трава. Каждый стебелек, каждая травинка жадно впитывали его тепло, выгибая спины изумрудным ковром. Луч скользнул дальше, игриво лизнув скатерть, разложенную на земле. Рассыпал искры в хрустале стаканов, заставил белую ткань сиять нестерпимо, ослепительно чисто.
Женщина в светлом платье, сидящая на траве, подставила его лучу изящное лицо и зажмурилась. Он скользнул по нежной коже, и она, словно почувствовав щекотку, чуть склонила голову, позволяя лучам запутаться в волосах, собранных в высокую прическу. Ее собеседник, мужчина в шляпе, щурился от удовольствия, и его пиджак на спине уже нагрелся, излучая ответное тепло. Рядом, в тени деревьев, другая пара наслаждалась прохладой, и луч лишь на мгновение тронул подол длинной юбки, словно проверяя, не хотят ли они тоже выйти к свету. Но нет, им было хорошо в тихом сумраке. Солнце не обижалось, оно понимало игру.
И тут луч наткнулся на него.
Человек сидел особняком, в стороне от компании, привалившись спиной к могучему стволу старого дерева. На нем был строгий черный сюртук, глухой, поглощающий свет. Солнечный бог устремил к нему свой самый теплый, самый ласковый луч. Но, коснувшись края черной ткани, свет словно споткнулся. Он не проникал внутрь, не согревал, а бессильно стекал вниз, таял в густой тени, которую отбрасывали ветви.
Бог удивился. Такого не случалось прежде. Он послал новый луч, ярче, настойчивее. Тот ударил прямо в грудь человека, в то место, где под черным сукном билось сердце. Но луч встретил не плоть, а плотную, вязкую пустоту. Она была как чернильная капля, расплывшаяся в солнечном дне. Бог попытался заглянуть в лицо незнакомца, но тень от шляпы скрывала глаза. Лишь угадывалась линия рта: жесткая, скорбная. Вокруг него, в этом островке тьмы, воздух казался холоднее. Бог ощутил не просто тень от листвы, а иное — древний, вселенский холод, родившийся в самом человеке. Хаос. Безмолвная, глухая стена, о которую разбивалось все живое.
Золотой луч дрогнул. В нем, в солнечном сердце, родилось чувство, доселе незнакомое — жалость. Ему, дарителю жизни, стало больно смотреть на этот кусочек ночи посреди ясного дня. Бог попытался согреть его. Он отдавал себя, расточал тепло, раня себя в попытке пробить эту броню. Луч метался по черному сюртуку, по сжатым рукам, по бледному лицу, спрятанному в тени. Он облизывал промозглый воздух вокруг незнакомца, пытаясь выжечь сам холод.
Но тень не рассеивалась. Она была сильнее. Она питалась отчаянием человека, его горем или злобой, которую тот нес в себе. И чем настойчивее становился луч, тем плотнее, непрогляднее казалась тьма. Она насмехалась над светом.
Солнце ощутило вдруг чудовищную усталость. Бессилие сковало его. Оно, великое и вечное, оказалось бессильно перед маленьким человеческим сердцем, полным мрака.
Луч погас. Сжался. Отступил.
Бог устало прикрыл золотые глаза, склонив увенчанную венцом лучей голову. На поляну, лениво потянувшись с запада, наползло одинокое пушистое облако. Оно заслонило солнце, и тотчас день померк. Краски поблекли, золото на скатерти потускнело, легкий ветерок пробежал по верхушкам деревьев.
А человек в черном так и остался сидеть в тени. Только теперь его тень слилась с тенью от облака, и никто уже не мог отличить, где кончается одна и начинается другая. А рядом, прижавшись друг к другу, продолжали сидеть люди, наслаждаясь той долей тепла, что луч оставил в них.
