Кравцов повел меня на второй этаж, показал кабинет и ушел встречать продавца. Я разложил инструменты на дубовом столе, достал телефон и набрал Надю – она не брала трубку с самого утра. Гудок, второй, третий – и вдруг из-за стены, приглушенно, но так отчетливо, что я замер с телефоном у уха, раздалась мелодия. Та самая дурацкая мелодия из мультика, которую Костик полгода назад поставил маме на звонок.
Я медленно опустил руку. Прислушался. Нет, не показалось. Рингтон шел из соседней комнаты. Дверь была приоткрыта.
Но до этой двери была целая история. И она началась задолго до Кравцова.
Мы с Надей вместе одиннадцать лет, двое пацанов – Пашка десять, Костик восемь. Я работаю экспертом по антикварным украшениям – сижу с лупой, изучаю клейма, определяю подлинность камней, пишу заключения. Надя – мастер в салоне красоты, клиентки к ней записывались за две недели. Раз в год мы ездили на Черное море или в Прибалтику – снимали домик, дети строили замки из песка, вечером шашлык на веранде. Нормальная жизнь, нормальная семья.
Полгода назад у Нади заболела мама. Давление, обследования, какие-то процедуры. Надя сказала: «Мне нужно быть рядом с ней». Я согласился, конечно, нужно. Стал сам кормить пацанов, делать с ними уроки, укладывать спать. Утром – овсянка и бутерброды, вечером – макароны или котлеты. Справлялся. Не жаловался. Я вообще не из тех, кто жалуется.
Сначала все было объяснимо. Надя ездила к маме после работы, иногда оставалась ночевать. Звонила вечером: «Юр, мама совсем слабая, я останусь». Я говорил: «Хорошо, не переживай, мы справимся».
Но потом накопилось. Она стала пропадать все чаще. Приходила поздно, молчаливая. Чмокнет в щеку, в душ и спать. «Не сейчас, я устала». «Юр, маме плохо, мне не до этого». «Давай завтра, ладно?»
Завтра не наступало. Ни завтра, ни послезавтра, ни через неделю.
Костик как-то за ужином, ковыряя макароны вилкой, спросил: «Пап, а мама вообще с нами живет?» Пашка толкнул его под столом – мол, заткнись. А я сидел и не знал, что ответить восьмилетнему пацану, потому что сам задавал себе тот же вопрос. Сказал что-то вроде: «Живет, конечно. Просто бабушке нужна помощь».
Я не ревнивый. Никогда не лез в ее телефон, не устраивал допросов, не караулил у подъезда. За одиннадцать лет ни разу не проверил ее переписку. Доверял. Доверие – оно ломается один раз. Склеить уже не получится.
---
Утро было обычное, ничем не отличалось от сотни таких же. Я ехал на работу по пробкам, слушал радио, и вдруг вспомнил, что забыл выключить свет в ванной. Мелочь, но меня это раздражает – счетчик крутится, деньги капают. Набрал Надю на мобильный. Гудки идут – трубку не берет. Позвонил на домашний – то же самое. Ладно, думаю, может в душе.
Приехал в салон, начал работать, и тут позвонил Кравцов – постоянный клиент, коллекционер. Из тех людей, которые покупают антикварные кольца, как обычный мужик берет хлеб в «Пятерочке». Просит срочно приехать – ему привезли старинное кольцо, нужна моя экспертиза. Скинул адрес.
Я согласился – Кравцов платит хорошо, а работа есть работа. Но параллельно снова набрал Надю. Раз, два, три – тишина. Тогда позвонил в ее салон. Администратор Оксана ответила:
– Надежда Сергеевна? Нет-нет, ее сегодня нет. Она три дня за свой счет взяла.
Три дня. За свой счет. А мне – ни слова.
– Давно? – спросил я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.
– Со вчерашнего дня. Сказала, семейные обстоятельства.
Семейные обстоятельства. Это я-то, семейные обстоятельства, от которых берут три дня и даже не предупреждают мужа.
Я сидел в машине на парковке и просто смотрел перед собой. Все эти полгода – поздние возвращения, «мама, мама, мама», усталость, которая не проходит. Новый парфюм, который Надя купила месяц назад – свежий, цитрусовый, совсем не ее стиль. Раньше она любила что-то сладкое, ванильное. А тут вдруг – цитрус. Я тогда еще спросил: «Новые духи?» Она отмахнулась: «Подарили на работе».
Все это разом сложилось в картинку, которую я полгода отказывался видеть.
Нет, сказал я себе. Хватит. Ты придумываешь. Поехали к Кравцову.
---
Коттедж Кравцова – здоровенный дом за высоким забором с коваными воротами и камерами. Ухоженный газон, декоративный фонтанчик, три машины на подъездной дорожке – две дорогих и одна попроще. Ту попроще я не узнал, но она показалась мне знакомой. Не обратил внимания – мало ли.
Сам Кравцов встретил на пороге. Холеный мужик лет пятидесяти, в бордовом шелковом халате, волосы мокрые после душа. Пожал руку, повел по широкой лестнице на второй этаж.
– Юрий, располагайтесь в кабинете. Продавец подъедет с минуты на минуту, пойду встречу.
Он ушел вниз. Кабинет – дубовый стол, кожаное кресло, на стенах картины, за стеклом корешки старых книг. Пахло сигарным дымом и чем-то цветочным – то ли освежитель, то ли чей-то парфюм. Я разложил инструменты и от нечего делать набрал Надю.
И вот тогда из-за стены раздался тот самый рингтон.
Рингтон стих. Я стоял посреди кабинета и чувствовал, как пульс бьется в висках. Набрал снова. Мелодия опять – из-за стены, из соседней комнаты. Дверь приоткрыта.
Я подошел и толкнул ее.
Большая комната. Тяжелые шторы задернуты, полумрак. Огромная кровать под балдахином – смятая, не застеленная. Подушки раскиданы, одеяло комом, на прикроватной тумбочке – два бокала, в одном еще оставалось вино. Кто-то здесь был. И не один.
На полу у тумбочки лежал телефон. Экран светился от моего звонка. Мое фото, подпись: «Любимый».
Я наклонился и поднял его. Молча убрал в карман куртки.
Потом увидел розовые бретельки, торчащие из-под подушки. Этот лифчик мы покупали вместе три недели назад. Надя крутилась перед зеркалом в примерочной, я стоял рядом с пакетами и говорил: «Бери, тебе идет». Она выбрала именно этот – с кружевом. Я еще тогда заплатил на кассе, пока она примеряла туфли.
Вытянул из-под подушки. Сложил. Убрал в другой карман.
Странное состояние. Ты все понимаешь, но мозг отказывается принимать. Ты стоишь в чужой спальне, в кармане телефон жены и ее белье, на тумбочке два бокала – а внутри пусто. Ни злости, ни боли. Просто пусто, как в выключенном телевизоре.
Я вернулся в кабинет. Сел за стол. Мозг переключился в рабочий режим – действовать, не чувствовать. Как в армии на учениях.
---
Через десять минут поднялся Кравцов с продавцом – суетливым мужичком в мятом пиджаке, который без конца протирал очки. На стол легла бархатная коробочка.
– Вот, Юрий, оцените. Говорят, восемнадцатый век, работа петербургского мастера.
Внутри лежало кольцо – платина, крупный рубин в обрамлении мелких бриллиантов. Действительно красивая вещь. Я достал лупу, осмотрел клеймо – подлинное, камень натуральный, огранка характерная для того периода. Все чисто. Написал заключение, расписался, отдал бумаги.
Кравцов достал из ящика стола конверт с гонораром, протянул мне.
– Спасибо, Юрий, как обычно, на высоте. Может, кофе?
– Нет, спасибо. Дела.
Он проводил до двери, пожал руку. Я спустился к машине, сел за руль, завел двигатель.
И не смог уехать.
Сидел и смотрел на окна второго этажа. На спальню с задернутыми шторами. И машину на подъездной дорожке – Серебристая «Мазда». У Нади серебристая «Мазда».
Номера я отсюда не видел. Но уже и не нужно было.
Вот она где, «больная мама». Вот где она «устает» по ночам. Полгода. Полгода она грелась в этой постели, пока я дома варил пацанам макароны и проверял тетрадки.
Хотелось вернуться и врезать этому холеному хлыщу в его бордовый халат. Но я не стал. Не потому что трус. Потому что бить нужно было не его.
---
Домой вернулся в шесть, как обычно. Забрал пацанов из продленки. Пашка по дороге рассказывал, что их класс готовит проект по окружающему миру – нужно собрать гербарий. Костик молчал, болтал ногами на заднем сиденье и грыз яблоко.
Дома я приготовил ужин – котлеты и пюре. Пашка делал уроки за кухонным столом, Костик рисовал рядом. Закончил, протянул мне листок.
– Пап, смотри. Это мы.
На листке – четыре фигурки: мама, папа, два пацана. Все держатся за руки. Над головами – солнце. Мама в розовом платье, у папы синяя рубашка, у Костика – зеленая кепка, которую он и правда носит. Старательно, красиво. Восьмилетний пацан нарисовал семью, которой к тому моменту уже не существовало.
Уложил детей. Сел на кухне. Достал коньяк, налил. Первый бокал – как вода. Второй – тоже. Сидел и ждал.
Надя пришла за полночь. Влетела в прихожую, голос веселый, бодрый:
– Юрочка, прости, задержалась! У Вики такие проблемы с мужем, ты не представляешь, я ее утешала весь вечер. А телефон где-то потеряла, представляешь? Вика звонила тебе? Нет? Ну забыла, наверное.
Чмокнула в щеку. От нее пахло чужим парфюмом – мужским, терпким, тем самым, что я уже почувствовал раньше, но не хотел замечать. Она поняла, что я почувствовал. Быстро отстранилась.
– Я в душ, ладно? Устала.
Сидел на кухне и слушал. Вода в ванной, потом шаги по коридору, шкаф открылся, щелкнула вешалка. Потом она пришла на кухню в халатике, налила себе коньяку, села против меня.
– Ну как ты? Дети как? Все нормально?
Сидела, покачивала бокал, и на лице – ни тени вины. Спокойная, расслабленная. Женщина, которая провела день у больной мамы. Или женщина, которая хорошо научилась притворяться.
---
– Надя, сядь нормально. Мне нужно тебя кое-что спросить.
– У тебя есть кто-то?
Секунда. Две. Три.
– Ты с ума сошел? – голос возмущенный, глаза округлились. – Юра, какая измена? Ты что? Я каждый день с мамой, у нее давление скачет, я не сплю ночами, а ты мне тут допросы устраиваешь?!
Обида, праведный гнев, оскорбленное достоинство. Хорошо сыграно. Раньше я бы поверил.
Я молча достал из кармана куртки ее телефон. Положил на стол. На заставке – наше семейное фото с моря: Пашка у меня на плечах, Костик с мороженым, Надя в белом сарафане. Она смотрела на телефон, на меня, снова на телефон.
– Юра, это по работе. Мне заказали сделать маникюр на дом. У одного клиента. Я забыла телефон, просто забыла, я же рассеянная, ты знаешь…
Я молча достал из другого кармана розовый лифчик. Положил рядом с телефоном.
Побледнела. Молчала несколько секунд, потом выдавила:
– Мне жарко было… я сняла… забыла… Юра, ну ты же понимаешь…
Голос сел. Отмазки не работали, но она продолжала – по инерции, как машина, у которой кончился бензин, а она все еще катится с горки.
---
Она упала на кухонный пол. На холодную плитку. Схватила мою руку, прижала к губам.
– Юрочка, любимый, пожалуйста! Я люблю только тебя! Слышишь? Только тебя! Никого у меня нет, клянусь детьми, клянусь мамой!
Тушь поплыла черными дорожками по щекам. Она хватала мою руку, прижимала к щеке, к губам, смотрела снизу вверх – и на долю секунды я подумал: а вдруг я ошибаюсь? Вдруг совпадение? Мало ли у кого такой же рингтон. Мало ли кто забывает телефон.
Она плакала так отчаянно, что хотелось поверить. Обнять, сказать «ладно, прости, погорячился». Вернуть все назад – и завтра утром проснуться в нормальной семье, где мама жарит блинчики, а пацаны дерутся за последний.
Но потом я посмотрел на ее правую руку. На безымянный палец.
---
На пальце блестело кольцо. Платина, крупный рубин, мелкие бриллианты. Работа петербургского мастера восемнадцатого века. Тот самое кольцо, которое оценивал в кабинете Кравцова.
Я – эксперт по антикварным украшениям. Это моя работа, моя профессия, то, на что я потратил двенадцать лет жизни. Я знаю каждую царапину на этом камне. Я видел клеймо мастера через десятикратную лупу. Я написал заключение и поставил печать. И теперь это кольцо – на пальце моей жены, которая стоит на коленях на кухонном полу и клянется, что никого у нее нет.
Я взял ее за правую руку. Поднял к свету.
– Откуда это?
Она осеклась. Посмотрела на кольцо, потом на меня. В глазах – то, чего я не видел за одиннадцать лет. Настоящий, животный страх. Не страх разоблачения – страх того, что все развалилось окончательно и починить уже нельзя.
– Это… подруга дала примерить… Лена, ты не знаешь ее…
Антикварное кольцо стоимостью в несколько миллионов – «подруга дала примерить». Она сама слышала, как нелепо это звучит.
Замолчала. Опустила руку. Слезы еще текли, она сидела на полу и смотрела в одну точку. Человек, которому нечего больше сказать.
---
Я встал. Подошел к окну. Чья-то машина моргнула фарами на парковке. Фонарь качался от ветра, по асфальту бежала тень.
– Собирай вещи. Думаю, тебе есть куда ехать. На расторжение брака подам сам.
– Юра, пожалуйста… Давай поговорим… Я все объясню…
– Собирай.
Она поднялась с пола. Долго стояла, смотрела на меня – ждала, может, что я передумаю. Я не обернулся. Она пошла в спальню. Я слышал, как открывается шкаф, как шуршат пакеты, как звякнула вешалка. Как она тихо плачет.
Через полчаса вышла в коридор с сумкой.
– Можно хотя бы с мальчиками попрощаюсь?
– Они спят. Не буди.
Она стояла в дверях и пыталась что-то сказать. Я смотрел на нее и видел другого человека. Не ту Надю, с которой мы одиннадцать лет назад познакомились на дне рождения у общих друзей. Не ту, с которой выбирали имена для сыновей и спорили, будет Паша или Саша. Не ту, что три недели назад крутилась перед зеркалом в примерочной. Чужую женщину в нашей прихожей.
Я закрыл дверь.
---
До рассвета я просидел на полу в коридоре. В детской сопел Костик, Пашка ворочался во сне. За окном сначала было темно, потом серо, потом рассвело. Обычное утро. Только не обычное.
Когда пацаны проснулись, я пожарил яичницу, налил сок, нарезал хлеб.
– Пацаны, мама уехала к бабушке. Надолго.
Пашка посмотрел на меня. Потом на пустую вешалку в прихожей, где раньше висела мамина куртка. Потом снова на меня. Ничего не спросил. Взял вилку и начал есть. Десять лет – и уже понимает то, чего не нужно спрашивать вслух.
Костик спросил: «А она вечером придет?»
«Нет. Не придет».
На холодильнике висел его вчерашний рисунок – мама в розовом платье, папа в синей рубашке, два пацана, солнце. Все держатся за руки.
Иногда я думаю: а если бы Кравцов не позвонил? Если бы я не поехал оценивать этот кольцо? Если бы не набрал Надю именно в ту минуту, когда сидел в его кабинете? Сколько бы это еще продолжалось – год, два, пока пацаны не вырастут?
Наверное, стоит сказать спасибо случаю. Или дурацкому рингтону из мультика, который поставил Костик.
Если любишь, то тогда, никто больше не нужен. А если кто-то появился – то, «мы вместе» закончилось. Это не я решил. Это она решила за нас обоих.
Простили бы? Дали бы второй шанс? Или, как я, закрыли бы дверь?