Цикл коротких рассказов про вампиров.
История Пятая.
1
Свет для Яны всегда был врагом. Даже рассвет, пробивавшийся сквозь плотные шторы палаты, жёг глаза и вызывал тошноту. Врачи говорили о «редкой врождённой гемопатии», выписывали несуществующие витамины и цедили сквозь зубы слово «паллиативно». Яна жила между капельницами и полумраком: двенадцать шагов от койки до окна, тринадцать — до двери, за которой начиналась нормальная жизнь.
Когда ей исполнилось девятнадцать, семья нашла сиделку. Отец сказал:
— Он ночной, как и ты. Работал в хосписах. Имя — Виктор.
2
Виктор появился вечером, будто вырезанный из той самой тьмы, в которой Яна пряталась. Высокий, бесшумный, пальцы — словно струны скрипки. Он не включил верхний свет, а просто сел у кровати.
— Добрый вечер, Яна. Я останусь, пока тебе не станет легче.
Она хотела ответить язвительно — от слабости неизбежно огрызаешься, — но вдруг поняла: боль в костях отступила. И кожа не зудела, хотя лампа возле двери горела ярче обычного.
3
Ночь за ночью Виктор менял её распорядок. Вместо утреннего анализа крови — короткая прогулка по коридору в четыре утра. Вместо лекарств — густой ягодный чай с «добавками железа». Через неделю Яна смогла сама спуститься в больничный сад и, впервые за много лет, почувствовать вкус воздуха.
— Ты делаешь чудеса, — шептала она.
— Я только помогаю тому, что уже просыпается, — отвечал он.
4
Она проснулась от шороха: Виктор стоял у окна, раскрытые шторы пропускали лунный свет. В его руках было что-то напоминающее флягу, и он пил, жадно, почти зверино. Яна шумнула, Виктор вздрогнул. На губах блеснула тёмная капля.
— Это не твоё лекарство?
Он долго молчал. Потом сел на край кровати.
— Твой диагноз неверен, Яна. У тебя не болезнь, а наследство. И оно пробуждается.
— Какое ещё наследство?
— Вампиризм. Я не заразил тебя. Тебя такой родили.
5
Смех сорвался у неё хрипло, но оборвался, когда Виктор поднёс к её запястью зеркало. Пульс был слабее, чем вчера, кожа — бледнее, чем можно списать на анемию.
— Ты чувствуешь прилив сил рядом со мной?
Она кивнула.
— Это не исцеление. Я просто подпитываю твоё пробуждение.
6
Он рассказал: младенцы-вампиры рождаются редко и выживают ещё реже — солнце губит, медицина не понимает. Их организм цепляется к любому источнику крови, даже к собственной, и потому рушится. Но если в подходящий момент рядом оказывается сородич, «спящий» становится полноценным.
— Я не хочу становиться чудовищем, — прошептала Яна.
— Выбор не в том, чтобы стать, а в том, кем быть, став, — ответил Виктор.
7
Уроки начинались после полуночи. Виктор приносил пакеты донорской крови из списанных запасов. Сначала Яна отворачивалась — запах железа выворачивал желудок и, одновременно, манил, как ні один десерт. Она держалась до судорог, потом кусала пакет — и красная сладость текла по горлу, даря тепло и… стыд.
— Смотри мне в глаза, — просил Виктор. — Тебя не тошнит, когда пьёшь воду. Это то же самое. Только кровь.
Но это было не то же самое. С каждой каплей звуки становились громче, сердце — реже, а чужие тела казались хрупкими сосудами с драгоценной жидкостью.
8
Самым страшным оказалось утро, когда мать пришла обнять дочь. Тёплый человеческий запах, набухшая вена на шее… Яна ощутила, как клыки режут дёсны. Ей стоило всего наклониться — и мама перестала бы быть мамой, стала бы просто источником. Яна отпрянула, спряталась в ванную и рыдала, пока зеркала не запотели.
9
Виктор нашёл её там.
— Научись бояться последствий, а не себя.
— Я боюсь именно себя! Потому что в эту минуту я любила и ненавидела её одновременно. И тебя… я тоже… не уверена, что чувствую. Вдруг это твоя кровь тянет меня, а не ты?
Он опустил глаза.
— Возможно, часть наших эмоций — инстинкт стаи. Но инстинкт — не приговор. Мы превращаем зов крови в музыку или в вой. Решаем мы.
10
Через месяц Яна уже могла выходить из больницы ночью. Они с Виктором катались по городу в тёмном такси, он рассказывал мифы, а она слушала сердцебиение шофёра и училась его игнорировать. Иногда Виктор брал её за руку, и жар под кожей становился мягким. Тогда Яна верила: она человека всё ещё любит как человека.
11
Семейный ужин решили устроить рано — в шесть вечера. Синеющий сумрак казался безопасным. Пока двоюродный брат резал багет, нож соскользнул, брызнула кровь. Запах ударил Яне в мозг взрывом. Она вскочила, стол опрокинулся, стекло разбилось. Две секунды — и она оказалась у горла брата. Сдержал её Виктор, вцепившись стальным обручем.
В доме вдруг поняли: с дочерью происходит нечто пугающее.
12
Ночью они сбежали. До рассвета оставалось полчаса, когда Яна остановилась на кладбищенском холме.
— Я подводка для тех, кого люблю. Может, я должна сгореть вместе с солнцем?
— Утро не очистит тебя, — тихо сказал Виктор. — Солнце лишь убьёт. Очистить может только воля.
Он протянул ей руку. Вдалеке небо начало сереть. Яна смотрела на тонкую алая кайму рассвета. Хотелось к этому свету — и страшно к нему.
— Мне всё ещё страшно, — призналась она, складывая пальцы в его ладони.
— Мне тоже. Страх — лучший якорь для совести.
13
Они уехали к северным широтам, где ночь длиннее, а люди реже. Виктор искал для Яны «честную» кровь — закупал у банков списанные пакеты, договорился с ветеринарами. Яна записывала в блокнот каждую выпитую порцию и каждый раз, когда смогла пройти мимо случайного прохожего, не задержав дыхание.
Иногда она просыпалась у Виктора на плечах и слышала двойной стук: его сердца — и своего. Думала, что, может быть, любовь — это тоже две половины одного ритма, а не только зов инстинкта. Иногда ей казалось наоборот.
14
Прошёл год. В маленьком деревянном доме пахло смолой и мерзлой землёй. Яна поднялась на крыльцо, прижав к груди письмо матери. Она ещё не решалась отправить его: там — правда, но и ложь, там «я здорова», но без объяснений «какой ценой».
За дверью ждал Виктор. Он повернулся — и Яна увидела в его глазах собственный страх и собственную надежду.
— Готова? — спросил он.
— Нет, — ответила она честно. — Но пойду.
И они вышли в полярную ночь — двое изгнанников, несущих каждый свою жажду и каждый свой выбор. В ветре пахло льдом и чем-то живым. Яна вдохнула глубоко. Кровь не звалась — пока.
Она улыбнулась: страх всё ещё был внутри, но жить — значило держать его за руку и идти дальше.