Вечер уже опускался на дом. Кухня была залита последними лучами солнца: они пробивались через окно и ложились на столешницу тёплыми полосами. Елена стояла у раковины и мыла посуду после ужина. Руки у неё были в мыльной пене, лицо — усталое, но сосредоточенное. За окном ещё держался свет — один из тех майских вечеров, когда день не хотел уходить и цеплялся за горизонт.
Сергей вошёл в кухню, оценивающе оглядел комнату, заметил включённую лампу над столом и решительно щёлкнул выключателем. Свет погас.
— Ещё вполне светло, — сказал он ровным, спокойным тоном, будто констатировал очевидный факт. — И можно не тратить электричество зря. Зачем жечь лампочку, когда солнце ещё не село?
Елена молча продолжала мыть чашки в полумраке. Она привыкла. Пятнадцать лет — срок достаточный, чтобы привыкнуть к чему угодно.
Она хотела поставить стирку: корзина в ванной была переполнена детским бельём, школьными футболками и полотенцами. Но Сергей остановил её на полпути к стиральной машине, когда она проходила мимо него с порошком в руках.
— Ночью дешевле, — напомнил он, как учитель напоминал ученику таблицу умножения. — Зачем днём гонять, если можно поставить после одиннадцати? Тариф ночной в два раза выгоднее.
Елена вернулась к раковине. Сергей подошёл ближе, посмотрел на струю воды, льющуюся из крана, и недовольно поморщился, будто увидел что-то неприличное.
— Ты слишком много расходовала, — сказал он и убавил напор до тонкой, жалкой струйки. — Вот так было достаточно. Зачем лить, как из ведра?
Елена молча выключила воду, вытерла руки полотенцем и села за стол. Она посмотрела на мужа долгим, усталым взглядом, в котором уже не было ни злости, ни обиды. Только глубокая, выматывающая тоска.
— Ты смотрел когда-нибудь на себя со стороны? — тихо спросила она.
Сергей вскинулся. Его лицо окаменело, челюсти сжались.
— Что ты хотела этим сказать? — голос у него стал злым, защитным, словно она обвинила его в преступлении. — Я плохой муж? Я зарабатывал, содержал семью, не пил, не гулял! Что ещё тебе было надо?
Елена покачала головой.
Сергей считал себя обычным мужем и отцом — таким, «как все». Он работал на заводе, исправно приносил зарплату домой, не тратил её на пиво с друзьями или какие-то глупости. Он был уверен, что делал всё правильно, что жил по совести и по уму. Но Елена с этим категорически не соглашалась.
— Ты не любил меня, — сказала она спокойно, без истерик, без слёз, просто как факт. — И детей наших ты тоже не любил.
Сергей хотел возразить, вскинуть руки, начать доказывать обратное, но Елена подняла ладонь, останавливая его.
— Не перебивай. Дай мне договорить. Я хотела задать тебе один вопрос: почему ты до сих пор не ушёл из нашей семьи? Ты ведь явно не был счастлив. Я видела это каждый день. Ты был раздражён, напряжён, недоволен. Так почему ты оставался?
Она сделала паузу, посмотрела ему в глаза и ответила сама, не дожидаясь его слов:
— От скупости своей. От жадности. Ты боялся уйти, потому что тогда пришлось бы делить деньги, платить алименты, снимать жильё. А так ты сидел в доме своей матери, не платил за квартиру, копил всю зарплату до копейки и чувствовал себя в безопасности.
Сергей хотел что-то сказать, но слова застряли у него в горле. Елена продолжила, перечисляя годы, как бухгалтер перечислял статьи расходов и убытков.
— Пятнадцать лет вместе. За эти пятнадцать лет мы ни разу не были на море. Ни разу не ездили отдыхать — ни в санаторий, ни на турбазу, ни даже на дачу к друзьям. Даже за грибами за город мы не выезжали ни разу. Всё из-за денег. Ты постоянно копил. Но для кого? Для чего? На какую цель?
Сергей наконец нашёл слова и выпалил их с обидой:
— Для семьи копили! Для будущего! Для детей, чтобы им было на что жить, учиться!
Елена усмехнулась горько, почти с сарказмом:
— Для нас? Серьёзно? Ты правда так думал?
Елена встала из-за стола, подошла к окну и заговорила, глядя на улицу, а не на мужа. Так было легче — не видеть его лица, не ловить его взгляд.
— Хорошо. Тогда дай мне сейчас денег на новую одежду. Для себя и для детей. Я пятнадцать лет донашивала то, в чём вышла замуж. И вещи от жены твоего старшего брата, которые она отдавала мне из жалости. Дети донашивали одежду за двоюродными братьями — всё поношенное, выцветшее, с затяжками. Я хотела снять отдельную квартиру — я устала жить у твоей матери в двух комнатах, как приживалка. Мне было тридцать пять лет, Серёжа. Я хотела иметь свой дом.
Сергей покачал головой, как учитель, объяснявший очевидное непонятливому, упрямому ученику.
— Мама выделила нам две комнаты. Бесплатно. Совершенно бесплатно! Зачем тратиться на аренду? Это же выброшенные на ветер деньги! Каждый месяц платить кому-то за то, что можно иметь даром. А одежда? Зачем тратиться на какую-то ерунду? Старая одежда вполне подходила. Она не была рваной, не была грязной, дети росли быстро — не успеешь купить, как уже мало станет.
Елена обернулась, и в её глазах появилось что-то острое, режущее.
— Для кого мне наряжаться? — она передразнила его интонацию, его слова. — «Тебе уже тридцать пять лет! Ты мать двоих детей! Тебе не о шмотках думать надо, а о воспитании!»
Сергей вздрогнул — она слово в слово повторила фразу, которую он сказал ей месяц назад, когда она попросила денег на платье.
— Жизнь — это не шмотки, — сказал он, пытаясь взять верх в разговоре. — Это духовное развитие, это внутренний смысл, это ценности…
— Это было оправданием твоей жадности, — оборвала его Елена холодно.
Сергей сорвался на крик, лицо у него покраснело:
— Вам доверить ничего нельзя! Ни тебе, ни детям! Вы всё истратите за месяц! За неделю! А на что жить будем, если случится что-то непредвиденное? Если я заболею? Если завод закроется?
Елена долго и внимательно смотрела на него и произнесла фразу, от которой он замер:
— Когда именно мы начнём жить, Сергей? Ты можешь мне сказать точную дату? Мы уже сейчас живем так, как будто это «что-то непредвиденное» уже давно настало и мы выживаем на руинах!
Она снова села за стол и начала перечислять — медленно, чётко, как судья зачитывает приговор подсудимому:
— Ты экономил на мыле. На туалетной бумаге. На салфетках. Ты таскал с завода техническое мыло и крем для рук, чтобы не покупать нормальное в магазине. Мы покупали самую дешёвую еду — просроченную колбасу, старый хлеб, мятые овощи. Ты включал свет только тогда, когда уже совсем темно и ничего не видно. Ты заставлял меня стирать строго по ночам. Ты уменьшал напор воды, чтобы я не потратила лишний кубометр.
Сергей попытался защититься, голос у него дрожал от возмущения:
— Копейка рубль бережёт! Всё с мелочей и начинается! Если не следить за расходами, они разрастутся, как снежный ком!
— С мелочей начиналась нищета, а не благополучие, — ответила Елена жёстко. — Скажи мне честно: сколько ещё нужно было терпеть? Десять лет? Двадцать? Тридцать? Когда мне будет сорок? Пятьдесят? Шестьдесят? Ты собирался копить до самой смерти?
Сергей молчал, сжав губы в тонкую линию. Елена добавила последний, самый болезненный удар:
— Мы питались дешёвой дрянью, от которой болел живот и портилось здоровье. Переедали, потому что некачественная еда не давала насыщения. Постоянно были в плохом настроении, ругались из-за каждой мелочи. А с плохим настроением и плохим здоровьем, Сергей, люди долго не живут. Так что все твои драгоценные накопления так и останутся просто цифрами на банковском счёте.
Елена встала, выпрямила плечи, поправила волосы и произнесла слова, которых Сергей никогда, ни в одном кошмарном сне, не думал услышать от неё:
— Именно по этой причине я и ухожу от тебя, Сергей. Я устала копить деньги на призрачное будущее. Я не хочу больше их копить. Я хочу жить. Сейчас. Здесь. Пока я ещё не старая и больная.
Сергей побледнел, лицо у него стало серым. В голосе появился неподдельный ужас, но этот ужас был не за неё, не за детей, а за деньги:
— Как же ты жить-то будешь? На что? Ты с ума сошла?
Елена улыбнулась — впервые за весь вечер, и улыбка эта была свободной, лёгкой, почти счастливой:
— Я сняла квартиру. Небольшую, но свою. Буду жить на свою зарплату. Не слушать больше твои лекции про экономию и правильное распределение бюджета. Стирать днём, когда мне удобно, а не ночью, как летучая мышь. Не выключать свет, если мне нужен этот свет.
Сергей открыл рот, чтобы возразить, но она не дала ему вставить ни одного слова:
— Я получаю довольно приличную зарплату. Думаю, нам с детьми хватит. Хотя, тебе тоже придётся платить алименты. И знаешь что, Сергей? Я абсолютно счастлива. Потому что это будет моя жизнь, а не существование в режиме вечной экономии.
Она сделала паузу, глядя ему прямо в глаза, и добавила с ледяным, абсолютным спокойствием:
—Знаешь, все деньги я буду тратить. Абсолютно все. До последней копейки. На детей, на себя, на нормальную, полноценную жизнь.
Сергей слушал, и страх в его глазах рос с каждым её словом, как снежный ком.
— На выходные, — продолжила Елена спокойно, методично, — я привезу детей к тебе и к твоей матери. Пусть она пообщается с внуками. А летом я поеду к морю. Впервые за пятнадцать лет увижу море, Серёжа. Представляешь?
Сергею стало по-настоящему страшно. Но не за жену и не за детей — за себя. Он быстро, судорожно высчитал в уме, сколько останется у него после выплаты алиментов на двоих детей. Больше всего его огорчили и разозлили именно будущие траты Елены на путешествия и развлечения — ведь это были большие деньги.
Елена подошла ближе, наклонилась к столу, опёрлась на него ладонями и произнесла главный, сокрушительный удар, от которого Сергей буквально потерял дар речи:
— И ещё. Тот счёт, на котором у тебя хранятся все твои драгоценные накопления, мы поделим. Строго поровну. По закону.
— Как… как поделим? — хрипло, с трудом выдавил он, не веря своим ушам.
— По-честному. Пятьдесят на пятьдесят. За пятнадцать лет совместной жизни там накопилась очень приличная сумма, я узнала. Половина этих денег моя по закону. Совместно нажитое имущество.
Сергей шевелил губами, пытаясь что-то сказать, но из горла не вырывалось ни единого звука. Ужас сковал его волю, парализовал мысли. Перед глазами поплыли цифры — суммы, проценты, потери.
Она встала, взяла со стола свою чашку и спокойно, демонстративно вымыла её под сильной, мощной струёй воды. Включила над столом яркий свет. Сергей сидел неподвижно, онемевший, постепенно осознавая полный масштаб катастрофы: он терял не просто жену — он терял деньги, контроль, безопасность. Все его накопления, вся система, выстроенная годами, рушилась прямо сейчас, на его глазах, и он ничего не мог с этим сделать.
Через два месяца Сергей и Елена официально развелись.
Сергей остался жить с матерью в её доме — с половиной своих многолетних накоплений и с обязанностью ежемесячно выплачивать алименты на двоих детей. Всё то, чего он так панически боялся все эти годы, в итоге сбылось. Он продолжал копить деньги, экономить на всём, выключать свет и считать каждую копейку. Но теперь он копил в полном одиночестве — на свою старость, на свой постоянный страх перед будущим, на свою внутреннюю пустоту.
Елена сняла небольшую двухкомнатную квартиру в соседнем районе. Она купила себе и детям новую одежду — не на сезонной распродаже, не со скидкой и не из секонд-хенда, а просто ту, которая им понравилась в магазине. Впервые за долгие пятнадцать лет она по-настоящему начала жить, а не просто существовать в режиме выживания и тотальной экономии.
Она покупала мягкую туалетную бумагу и качественные бумажные салфетки. Покупала хорошее мыло с приятным запахом. Не выключала свет в комнатах, когда ей было удобно и комфортно. Стирала бельё днём, когда ей это было нужно. Каждая, казалось бы, незначительная мелочь становилась для неё символом и знаком её обретённой свободы.
Летом, в июле, Елена впервые за пятнадцать долгих лет поехала к морю. Совсем одна — без мужа, без детей, без постоянного контроля и давящего страха потратить лишнее. И это было настоящее, чистое, незамутнённое счастье.
Жадность не была экономией и не была разумным планированием. Она становилась тюрьмой с невидимыми, но очень прочными решётками. И Сергей остался в этой тюрьме навсегда, тщательно охраняя свои накопления, как одинокий дракон из сказки охранял бесполезное золото в тёмной пещере. А Елена наконец-то научилась летать.
Конец.