Я вернулась с работы пораньше. Терапевт наша ушла на больничный, записей не было, и главврач отпустил всех в два часа. Я ещё зашла в магазин, купила творог, сметану, зелень. Думала, ужин приготовлю, Марат обрадуется. Он любит, когда я дома, когда пахнет едой, когда чисто и уютно.
Мы три года вместе. Квартиру снимаем в хрущёвке, маленькую, но тёплую. Я в регистратуре работаю, он на стройке, прорабом. Парень видный, высокий, чернявый, женщины на него заглядываются. Я знаю. Но доверяла. У нас всё хорошо было.
Ключ в замке провернулся тихо. Я разулась в коридоре, поставила пакеты на пол и пошла в комнату. Дверь была приоткрыта. Я толкнула её и замерла.
Марат стоял перед трюмо. В моей шубе. В норковой, чёрной, которую я пять лет копила, с первой зарплаты откладывала, с премий, с подработок. Он крутился перед зеркалом, одёргивал подол, разглядывал себя. На нём были мои сапоги на каблуке — он не влез, просто носки всунул, пятки сзади торчат.
Я не сразу поняла, что вижу. Думала, показалось. Моргнула — нет, стоит. Марат в моей шубе крутится, плечи расправляет, в профиль смотрится.
Он увидел меня в зеркале. Замер. Медленно повернулся.
— Лера... — голос сел. — Я сейчас всё объясню.
Я молчала. Стояла и смотрела на него. Красивый мужик, тридцать пять лет, прораб, в моей бабьей шубе. И сапоги мои, на размер больше, но он их на носок кое-как натянул.
— Ты чего? — спросила я тихо. — Ты зачем?
Он начал стаскивать шубу. Дёргал рукава, пуговицы чуть не оторвал.
— Да приколоться хотел, — говорит. — Ты же не видела. Я Сереге скинуть хотел, поржать.
Я подошла ближе. Смотрю на него, на шубу, на сапоги. Глаза у него бегают, руки трясутся.
— Сними аккуратно, — говорю. — Не порви.
Он снял, повесил на плечики, поставил в шкаф. Сапоги скинул, поставил рядом. Стоит в носках, смотрит в пол.
— Лер, ты чего молчишь? Скажи что-нибудь.
Я прошла на кухню, села на табуретку. Руки дрожат. Пакеты с продуктами так в коридоре и остались. Марат пришёл за мной, сел напротив.
— Это правда прикол, — говорит. — Мы с пацанами в чате ржали, кто в женское переоденется. Я проспорил. Ну и решил, пока тебя нет, сфоткать и скинуть. Только не успел.
Я смотрю на него и не верю. У нас никогда не было таких приколов. Он вообще серьёзный, даже суровый иногда. И тут — шубу мерить.
— Покажи чат, — говорю.
Он замялся:
— Да там удалили уже.
— Покажи.
Достал телефон, тыкает, показывает. Пусто. Нет никакого чата. Только рабочие группы и мои сообщения.
— Марат, — говорю. — Ты мне врёшь.
Он вздохнул тяжело, отложил телефон.
— Лер, я не знаю, как сказать. Я просто... примерить хотел. Давно хотел.
У меня сердце упало.
— Давно?
Он молчит. Потом говорит тихо:
— Я с детства люблю. Мамины вещи мерил, когда никого нет. Потом перестал. А сейчас опять опять... Ты на работе, я один, смотрю на шубу, и тянет. Не могу объяснить. Просто тянет.
Я сидела и смотрела на него. Три года вместе. Три года я думала, что знаю этого человека. Что он надёжный, простой, мой. А он, оказалось, по ночам мои вещи мерит.
— Ты поэтому на мне женился? — спросила я вдруг. — Из-за шубы?
Он обиделся:
— Ты чего несёшь? Я тебя люблю. А это... ну, странность. У всех есть странности. Кто-то коллекционирует что-то, кто-то в игры играет, а я...
— В мои шубы наряжаешься, — закончила я.
Он закрыл лицо руками. Сидел так долго. Потом встал, ушёл в комнату. Я слышала, как он там ходит, открывает шкаф, закрывает.
Вернулся с моим платком. Пуховым, оренбургским, мама дарила.
— Это тоже я мерил, — сказал тихо. — И вон то платье, синее. И сапоги. Я аккуратно, ничего не испортил.
Я взяла платок, посмотрела на него. Он мял его в руках, как ребёнок.
— Марат, а ты к врачу ходил? — спросила я.
Он голову поднял:
— К какому?
— К такому. Который с головой работает.
Он усмехнулся горько:
— Думаешь, я больной?
— Я не знаю, что думать. Я знаю, что застала мужа в своей шубе. И ты говоришь, что это не первый раз.
Мы просидели на кухне до вечера. Я творог убрала в холодильник, сметану тоже. Ужин не готовила. Сидели, пили чай, молчали. Потом он рассказал. Про маму, которая рано ушла, про её вещи, которые он в детстве перебирал, про стыд, про то, что думал — пройдёт. Не прошло. Про первую жену, которая застала и устроила скандал, собрала вещи и уехала. Он потом врачам не пошёл, запил, еле на работу устроился снова. А потом встретил меня и думал — всё, новая жизнь, забудется. Не забылось.
— Почему ты мне не сказал? — спросила я. — До свадьбы? Я бы поняла. Или не поняла, но хотя бы знала.
— Боялся, — говорит. — Боялся, что уйдёшь. Ты такая правильная, красивая, у тебя всё по полочкам. А я...
Я смотрела на него и думала. Уйти? Просто собрать вещи и уйти, как та первая жена? А дальше что? Он опять запьёт, потеряет работу, будет один в этой квартире мерить мои вещи, которых уже не будет?
Или остаться? И жить с этим знанием.
— Марат, — сказала я. — Завтра идём к врачу. Я нашла в интернете, есть хороший специалист, по таким вопросам. Не в поликлинику нашу, там засмеют, а платно. У нас есть деньги?
Он кивнул:
— Найдём.
— И ещё, — я встала. — Ты мои вещи больше не трогаешь. Вообще. Ни шубу, ни платки, ни сапоги. Если захочешь — скажешь мне. Мы вместе пойдём, купим тебе что-то своё. Если надо. Я не знаю, как это работает, но разберёмся.
Он посмотрел на меня, и у него глаза заблестели.
— Ты не уйдёшь?
— Пока нет, — сказала я честно. Но если ты не пойдёшь к врачу, если начнёшь врать и прятаться, уйду. Я себе не прощу, если останусь с тем, кто от меня прячется.
Он кивнул. Встал, подошёл, обнял. Я чувствовала, как он дрожит.
— Лер, спасибо, — прошептал.
Я ничего не ответила. Стояла и думала о том, что жизнь — она вообще не по учебнику. И про любовь там написано одно, а как её удержать, когда такое — нигде не написано.
На следующий день мы пошли к врачу. Я ждала в коридоре, листала старый журнал про ремонт. Марат вышел через час, красный, но спокойный.
— Сказал, что это лечится. Или корректируется. Надо ходить.
Мы пошли домой, купили по дороге пирожков в кулинарии. Сидели на кухне, пили чай с вишнёвым вареньем, и Марат вдруг засмеялся:
— А шуба твоя мне, кстати, идёт. Я в зеркало видел.
Я засмеялась тоже. Нервно, но засмеялась.
— Не надейся. Больше не надейся. Куплю себе новую, подлиннее.
Он улыбнулся:
— Покупай. Я постою рядом. В очереди.
Вот так и живём. Ходим к врачу, разговариваем, стараемся не врать. Шуба висит в шкафу, я иногда проверяю, на месте ли. Пока на месте. А Марат теперь, когда хочет померить что-то, просто говорит. И мы идём в магазин. Смотрим, выбираем. Для него пока ничего не купили, но он говорит, что главное — не вещи, а то, что я рядом.