— Ничего личного, — сказала Катя, не поднимая глаз от ноутбука. — Если я буду за ней ухаживать, платите мне как сиделке.
Она сказала это ровно, спокойно, даже не поворачивая головы от ноутбука. Пальцы её ещё секунду бегали по клавишам, потом замерли. Я стоял в дверях нашей спальни, превращённой в рабочий кабинет, и смотрел на её прямую спину, на жёлтый свет от монитора, выхватывающий из сумерек знакомую линию плеча.
— Кать, — сказал я. Голос сорвался, пришлось прокашляться. — Ты серьёзно?
— Вполне. — Она наконец обернулась. Лицо у неё было усталое, под глазами тени. — У неё своя пенсия, свои сбережения. С меня — подоходный налог, между прочим. Или ты думаешь, я за спасибо должна подтирать чужую старуху, которая меня три года за дверью держала?
«Чужую старуху». Про маму. Я хотел что-то сказать, но слова застряли где-то в горле колючим комом. Вместо этого я почему-то вспомнил, как всё начиналось.
Мы тогда были молодые и глупые. До смешного молодые. Только расписались, снимали комнату в коммуналке, с тараканами и вечно текущим краном в конце коридора. А у мамы была однокомнатная квартира в спальном районе, доставшаяся от бабушки. Пустая, с старым, обитым дерматином диваном и пыльными книжными полками. Свободная. Мы, помню, пришли к ней с надеждой, с чаем и тортом «Киевский», который Катя сама испекла. Сидели на кухне, ломали вилкой мягкое безе, и я, запинаясь, сказал: «Мам, дай пожить, а? Коммуналку платить будем, за ремонтом следить».
Мама тогда долго молчала, смотрела в окно, где мартовский снег оседал мокрым месивом на газоне. Потом перевела взгляд на Катю, на её румяное от волнения лицо, на мои сжатые в нетерпении кулаки.
— Кварплату будете платить, — сказала она. — Как квартиранты. Сверх коммуналки.
— Сколько? — спросил я, ещё не понимая.
— По рыночной цене. — Мама поджала губы. — Я не богатая, сынок. Пенсия маленькая. Это моя подушка безопасности. А ну как заболею? А ну как ремонт встанет?
Катя тогда опустила глаза в чашку. Торт на столе вдруг показался лишним, неуместным. Я пытался спорить, говорил про родных людей, про то, что мы семья. Мама только покачала головой: «Своя семья у вас теперь. А это — моё. И мой риск. Вдруг вы детей нарожаете, я тогда с вами жить должна? А мне своё жильё нужно».
Мы три года платили. Аккуратно, десятого числа, как штыки. Я относил деньги в конверте, мама пересчитывала при мне, кивала и прятала конверт в сервант, за хрустальные рюмки, которые никогда не доставались. Катя перестала ездить со мной почти сразу. Сначала придумывала отговорки — работа, голова болит, потом просто говорила: «Не хочу. Не могу видеть, как она тебя доит. Свою кровь».
Когда мама приходила к нам в гости (раз в месяц, строго по предварительному звонку), Катя находила дела. То ей срочно нужно было в прачечную, то к подруге, то просто гулять шла и бродила по дворам, пока мамины полтора часа не истекали. Я сидел с мамой на нашей съёмной кухне, наливал ей чай, слушал про её давление и новости по телевизору, а сам думал о том, как Катя сейчас мёрзнет на лавочке где-нибудь у подъезда. Возвращалась она красная с мороза, молча проходила в комнату, и до ночи мы не разговаривали.
Это Катя уговорила меня взять ипотеку. Сидела вечером, раскладывала на столе бумажки, тыкала пальцем в графики платежей.
— Своё надо, — говорила она жестко. — Чтобы никому не быть должными. Чтобы никто нас больше не считал квартирантами.
Я согласился. Денег едва хватало, мы экономили на всём, даже на мясе. Но Катя была счастлива. Она выискивала на «Авито» дешёвую мебель, своими руками красила стены, возилась с рассадой на балконе. Я смотрел на неё и думал: ну всё, теперь начнётся нормальная жизнь. Мама будет приезжать, Катя перестанет прятаться, будем вместе обедать по воскресеньям. Глупость, конечно. Мама приезжала реже, Катя так же уходила гулять, только теперь она бродила вокруг нашего собственного дома, а я смотрел на неё из окна кухни и не знал, кого мне жалеть больше.
А потом мама заболела. Инсульт. Скорая, реанимация, долгие недели в больнице, где она лежала, жёлтая, осунувшаяся, с провалом на пол-лица. Врачи сказали: восстановление будет долгим, нужен постоянный уход, специальное питание, лекарства. В одиночку она не справится. Ей нужна сиделка.
Или мы.
Я пришёл домой, сел на табуретку в прихожей и долго снимал ботинки. Катя вышла из кухни, вытерла руки о фартук, остановилась напротив.
— Надо её забирать, — сказал я, глядя в пол.
Тишина была такой плотной, что я слышал, как в раковине капает вода.
— Хорошо, — вдруг сказала Катя. Я поднял голову, не веря своим ушам. Она стояла, скрестив руки на груди, и лицо у неё было спокойное, даже деловитое. — Я теперь дома работаю, могу присматривать. Только условия.
— Какие условия? — спросил я, чувствуя, как внутри всё холодеет.
— Ничего личного. Я буду за ней ухаживать. Кормить, мыть, лекарства давать. Но платить за это будет она. По рыночной цене сиделки. Я всё посчитала. У неё пенсия, плюс сбережения, плюс ту квартиру сдавать можно будет потом.
— Ты с ума сошла? — Я встал. — Какая сиделка? Она мать моя!
— А она тогда нас за квартирантов считала. — Голос Кати дрогнул, но она тут же взяла себя в руки. — Три года, Серёжа. Три года мы ей деньги носили. Кровные. Которые сами сэкономили на всём. А она — мать. Помнишь, как я торты пекла, как хотела понравиться? А она нас — на коммерческую основу.
— Это другое! — Я почти кричал. — Тут здоровье, тут жизнь!
— И там была жизнь. Наша. — Катя развернулась и ушла на кухню. Оттуда донеслось: — Моё предложение на столе. Будешь нанимать чужих — пожалуйста. Только денег у тебя на них нет, сам знаешь. А я сделаю всё хорошо. Профессионально. И без истерик.
Маму я привёз через неделю. Врачи сказали, что хуже уже не будет, но лучше — вряд ли. Она сидела в инвалидном кресле, половина тела не слушалась, говорила с трудом, но глаза смотрели ясно и цепко. Катя встретила нас в прихожей, помогла переодеть маму в чистое, уложила в кровать, которую мы специально купили в нашу бывшую спальню. Я стоял в дверях и видел, как мама смотрит на Катю — испуганно, настороженно.
— Здравствуйте, Екатерина, — прошамкала мама.
— Здравствуйте, Анна Сергеевна, — ровно ответила Катя. — Распорядок дня сейчас принесу. Завтрак в восемь, обед в час, ужин в шесть. Препараты по часам. Если что-то понадобится вне графика — зовите. Я рядом.
Она вышла, прикрыв дверь. Мама перевела взгляд на меня, и в этом взгляде было что-то такое, отчего мне захотелось провалиться сквозь землю. Она всё поняла.
Так и потекло.
Утром я уходил на работу, возвращался затемно. Катя встречала меня на кухне, отчитывалась как по писаному: давление сто на шестьдесят, съела полтарелки супа, от процедур не отказывалась. Мама лежала в комнате, смотрела телевизор, который мы повесили на стену, или просто в потолок. Я заходил к ней, садился на край кровати, брал за руку. Рука была сухая, горячая, с тёмными старческими пятнами.
— Как ты, мам?
— Нормально, — отвечала она медленно, с усилием. — Катя… кормит хорошо. Только… молчит всё время. Спросит что надо — и молчит. Смотрит… как на вещь.
Я молчал. Что я мог сказать?
Однажды я не выдержал. Пришёл с работы, а на кухне тишина. Катя сидела за столом, пила чай, смотрела в одну точку.
— Кать, — сказал я, садясь напротив. — Ну сколько можно? Она не враг тебе. Она старый больной человек.
Катя подняла на меня глаза. В них не было злости, была только усталость и какая-то странная, застывшая решимость.
— Я помню, Серёжа. Я всё помню. Помню, как мы считали копейки, чтобы до зарплаты дотянуть. Помню, как я хотела ребёнка, а мы не могли себе этого позволить, потому что отдавали ей треть наших денег. Помню, как ты у неё просил, а она смотрела сквозь тебя и говорила: «Договор дороже денег». — Она отставила чашку. — Я делаю свою работу. Честно. Можешь проверить. А просить меня любить её или жалеть — не проси. Не могу.
— Но она же мать… — повторил я, как заезженная пластинка.
— А я тебе — жена, — сказала Катя. — Которая тринадцать лет с тобой. Которая твоего ребёнка похоронила на четвёртом месяце, когда у нас ипотека висела и мы за копейку тряслись. Которая всё это время тебя поддерживала. Я не злая, Серёжа. Я справедливая.
Она встала и ушла в комнату к маме — проверить, не надо ли чего.
Я остался один на кухне. За окном было темно, в стекле отражалась моя собственная фигура — ссутулившаяся, нелепая, с обвисшими плечами. Я смотрел на этого мужика в отражении и думал: а кто ты такой? Чей ты сын? Чей ты муж? И где тут правда?
Прошёл месяц. Мама слабела. Не физически — Катя следила за ней отлично, давление было в норме, пролежней не было, ела она регулярно. Но глаза у неё становились всё более пустыми. Она перестала смотреть телевизор, просто лежала, уставившись в стену. Однажды я застал её за этим занятием и спросил, о чём она думает.
— О том, — прошептала она с трудом, — что справедливость… она такая… разная бывает. Я думала… правильно делаю. Подушку безопасности… стелю. А теперь вот… лежу в этой подушке. И Катя… она права. По-своему.
— Мам, не надо, — попросил я. — Ты не виновата.
— Виновата, — сказала она и закрыла глаза. — Иди, сынок. Устала я.
Я вышел из комнаты и столкнулся в коридоре с Катей. Она стояла с подносом, на котором стояла тарелка с куриным бульоном и порезанные на мелкие кусочки овощи.
— Уснула, — сказал я.
Катя кивнула, развернулась и понесла поднос обратно на кухню. Я пошёл за ней. На кухне она поставила тарелку в микроволновку, чтобы не остыло, и села за стол, уронив руки на колени.
— Она платить отказывается, — вдруг сказала Катя, не глядя на меня. — Я ей вчера сказала про деньги. Что по счёту за месяц. Она посмотрела на меня и говорит: «Не буду платить. Сыновний долг — за матерью ухаживать. А ты — его часть. Так что ухаживай».
Я вздохнул. Деньги… Когда маму перевозили, я нашёл у неё в серванте сберкнижку. Там лежало что-то около четырёхсот тысяч — те самые «кварплаты», которые она копила три года, плюс пенсия. Я предлагал Кате взять оттуда, она отказалась наотрез.
— Я с неё хочу, — сказала она тогда. — Лично с неё. Чтобы она знала, что платит.
— И что теперь? — спросил я.
Катя пожала плечами.
— Ничего. Работаю дальше. Ты же видишь — я всё делаю. А денег нет. Значит, бесплатно.
Она усмехнулась, но усмешка вышла кривой, невесёлой.
В воскресенье я пошёл к маме. Она сидела в кресле, которое Катя придвинула к окну, и смотрела на улицу. Там, во дворе, бегали дети, кричали, смеялись. Мама смотрела на них и, кажется, не видела.
— Мам, — сказал я, присаживаясь рядом на корточки. — Ты почему Кате отказываешь? Она же работает.
Мама долго молчала. Потом повернула голову, с трудом, и посмотрела на меня. Глаза у неё были мутные, старческие, но в глубине их горел тот же упрямый огонёк, что и тринадцать лет назад, на той кухне, с тортом «Киевский».
— А за что ей платить? — спросила она, шепелявя. — Она… моя невестка. Семья. Долг… у неё есть. Передо мной. Она его… выполняет. А я… свой долг… перед ней… уже отдала.
— Какой долг? — не понял я.
— Сына тебе родила, — сказала мама и отвернулась к окну. — Иди, Серёжа. Иди.
Я вышел из комнаты, прикрыл дверь. В коридоре стояла тишина, только из кухни доносился негромкий звук работающего телевизора. Катя смотрела какой-то сериал, пила чай. Я зашёл, сел напротив.
— Она не заплатит, — сказал я. — Ни за что.
Катя кивнула, не отрываясь от экрана.
— Я знаю.
— И что делать будешь?
Она перевела взгляд на меня. Лицо у неё было усталое, но спокойное.
— Ничего. Буду ухаживать. Ты же не выгонишь её, я знаю. И сам не справишься. А я… — Она помолчала. — Я, наверное, тоже не могу её выкинуть. Хотя должна бы, по логике. Но не могу. Только… платить она мне будет. По-своему.
— Как это? — не понял я.
Катя усмехнулась и снова уставилась в телевизор.
— Тем, что лежит там и знает: я делаю это не потому, что она мне родная или я её простила. А потому, что так надо. И ничего она с этим не сделает. Ни деньгами, ни словами. Вот такая у неё теперь кварплата.
Я смотрел на неё и вдруг понял, что они обе — и мама, и Катя — сейчас находятся в одной лодке. И гребут в разные стороны, а лодка стоит на месте. И я посреди них, перекладина между двумя вёслами, которая не даёт им рассыпаться.
За окном начало темнеть. В комнате у мамы зажегся свет — она сама, видимо, дотянулась до выключателя, научилась уже. Тонкая полоска света легла на пол в коридоре. Катя допила чай, встала, взяла тарелку с бульоном из микроволновки и пошла кормить.
— Мам, ужинать будем? — донеслось из комнаты.
— Буду, — ответил слабый голос. И добавил после паузы: — Спасибо, Катя.
Катя ничего не ответила.
Я остался на кухне, слушая, как за стеной позвякивает ложка о тарелку, как мама что-то жуёт, как Катя поправляет ей подушку. Обычные бытовые звуки. Звуки жизни, в которой никто никого не простил, никто никому ничего не должен, и все при этом — делают. Потому что по-другому нельзя.
Я закрыл глаза. В голове крутилась одна и та же мысль: а ведь мама права. Она своего добилась. Мы за ней ухаживаем. Только радости в этом никакой. Ни у кого. И не будет.
Как думаете, кто в этой ситуации больше прав — жена, требующая оплаты за больную свекровь, или мать, считающая, что родные люди должны помогать бесплатно, несмотря на прошлые обиды?