Я копал картошку. Обычную картошку, сорт «синеглазка», которую ещё Валя сажала, когда мы вместе жили. Лопата звякнула о что-то металлическое. Я сначала подумал — камень или старый прут от арматуры. У нас там весь огород в железе, бывший хозяин сарай держал.
Но когда присел, разгрёб землю руками, увидел край. Ржавый, но угадывалась форма. Бидо́н такой старый, алюминиевый, какие раньше на молоковозках возили. Я его за дужку потянул — тяжёлый. Еле вытащил.
Сердце заколотилось. Я оглянулся на дом. Там свет горел на кухне, Валя ужин готовила. Или не Валя — её новый, Сергей, с которым она уже третий год живёт. А я здесь как батрак: прихожу, огород копаю, забор чиню. Валя говорит: «Ты же отец детей, должны быть в нормальных отношениях. Помогай по хозяйству, а я тебе банки с соленьями давать буду».
Я соглашался. Куда деваться? У меня комната в общаге, пенсия маленькая, а здесь и банька, и огород свой, и дети приезжают внуков показывать. Валя пускает, но на порог не зовёт. Чай пьёт с Сергеем, а я в сарае пережидаю или на лавочке у калитки.
Бидо́н я закопал обратно. Забросал землёй, картошкой сверху присыпал. Докопал ряд, собрал ведро и пошёл к дому.
— На, — говорю, картошку на крыльцо ставлю. — Завтра ещё приду, докопаю.
Валя вышла, в фартуке, руки в муке. Пирожки, видно, стряпает.
— Приходи, — говорит. — Там у забора ещё не копано. И теплицу посмотри, плёнка порвалась.
Я кивнул и ушёл. А сам думаю: что в бидоне? Золото? Деньги старые? Может, тот хозяин, что до нас жил, спрятал? Или Валя сама забыла? Или…
В общагу я не пошёл. Сидел на остановке, курил, смотрел на пустые автобусы. Потом позвонил сыну, Димке.
— Дим, говорю, а твоя мать когда-нибудь про клад говорила? Ну, про деньги, про наследство?
Димка засмеялся:
— Батя, ты чего, с утра уже? Какой клад? У матери три тысячи на книжке, она сама у тебя на алименты подавала.
Я положил трубку. Ночью не спал. Всё думал: а вдруг там правда золото? Царские червонцы? Или банки с долларами, как в девяностые прятали? У нас в посёлке один дед на огороде клад нашёл, дом купил, машину, а внукам на учёбу оставил.
Утром встал пораньше, пошёл на огород. Валя ещё спала, Сергей тоже. Я тихо, как вор, к тому месту. Разгрёб картошку, вытащил бидо́н. Открыл с трудом — крышка прикипела.
А там… свёртки. В тряпках старых, в газетах «Правда» за восемьдесят пятый год. Я развернул один — ложки. Серебряные, старинные, с вензелями. Другой свёрток — брошки, серёжки, кольца. Всё тяжёлое, тёмное, но видно — серебро, а может, и золото.
Я сидел на корточках и трясся. Как пьяный. Потом замотал обратно, закопал бидо́н, забросал ботвой. Ушёл в сарай, сел на чурбак и сидел, пока Валя не позвала чай пить.
Зашёл в дом. Она налила чай в мою старую кружку, с петухами, я её ещё в молодости на работе получил. Сергей за столом сидел, в телефоне листал.
— Садись, — говорит Валя. — Пирожки с картошкой будешь?
Я взял пирожок, откусил, а вкуса не чувствую. Смотрю на Валю, на Сергея, на сервант наш старый, где ещё мои книги стоят, рыбацкие, и фотографии детей внутри.
— Валь, — говорю. — А ты помнишь, кто до нас в доме жил?
Она удивилась:
— Деды чьи-то? Бабка Клава, царство небесное. А что?
— А она богатая была?
Валя засмеялась:
— Какое там! В одном платье ходила двадцать лет. Мы ей и картошку помогали сажать, и крышу чинили. Нищета. А чего ты спрашиваешь?
Я промолчал. Допи́л чай, пошёл доканчивать огород. А сам всё думаю. Клад-то на её земле. На участке, который ей мать оставила. По закону, если найдут — ей принадлежит. А я кто? Бывший муж. Прихожу, копаю, забор чиню за банки с огурцами.
Вечером я позвал Валю в сарай. Сказал, что дело есть. Она пришла, в кофте накинутой, руки в карманах.
— Ну чего тебе? Холодно, ужин стынет.
Я показал бидо́н. Она сначала не поняла. Потом открыла, заглянула, вытащила один свёрток, развернула. Молчала долго. Потом села на тот же чурбак, где я утром сидел.
— Где нашёл? — спросила тихо.
Я сказал. Она кивнула, достала ложку, повертела, на свет посмотрела.
— Бабкино, — сказала вдруг. — Я такие у неё видела. Она говорила, что в войну спрятала, чтоб не забрали. А потом забыла где. Или не забыла, а сказать не успела. Она скоропостижно умерла, я ещё молодой была.
Мы сидели в сарае, смотрели на это добро. Валя молчала, я молчал. Потом она говорит:
— Это много, наверное?
— Много, — говорю. — Экспертизу надо делать, но явно не копейки.
Она посмотрела на меня:
— И что делать будем?
Я думал, она скажет: «Моё, уходи». Имела право. Но она не сказала.
— Делить будем, — говорю. — Если бы не я, так бы и лежало. А если бы не ты, не пришёл бы я сюда копать. И бабка твоя нас свела, и развела, и снова свела. Наверное, не просто так.
Валя усмехнулась:
— Ты всё такой же, Коль. Простой, как три рубля. Ладно. Завтра к нотариусу съездим, заявление напишем о находке. А потом поделим. Димке и Ленке нашим отложим. Им ипотеку платить, внуков поднимать.
Я кивнул. Она встала, пошла к выходу, остановилась:
— Чай будешь? Я пирожков разогрею.
Я пошёл за ней. В доме Сергей у телевизора сидел, на футбол смотрел. Кивнул мне, я кивнул. Валя налила чай, поставила тарелку с пирожками, села напротив.
— Сереж, — говорит она. — А у Коли дела поправились. Поможешь ему забор у теплицы доделать?
Сергей оторвался от телевизора:
— Помогу, конечно. Спирт будет?
Я чуть не поперхнулся. Валя засмеялась:
— Будет. По случаю находки.
Мы сидели на кухне, пили чай с вареньем, за окном темнело, пахло пирожками и осенью. И я думал: вот ведь жизнь. Двадцать лет вместе, потом пять лет врозь, а сидим за одним столом. И клад этот дурацкий нас снова рядом посадил.
Наверное, так и надо. Не делить, а вместе. Ради детей, ради внуков. Ради того, чтобы было куда прийти, где чаю нальют и пирожком угостят. Даже если ты теперь просто бывший, который забор чинит.