— Слушай, ну сколько можно? Тридцать лет бабе, а она всё у нас на шее сидит!
Маша застыла в коридоре. Тапочки на линолеуме. Рука на выключателе. Она шла за водой — обычная ночь, обычная жажда — и вот.
— Тише ты, — мамин голос, приглушённый, но злой. — Услышит.
— Ну и пусть услышит! Может, наконец дойдёт. Мы с тобой когда в её возрасте уже квартиру снимали? В двадцать два! А эта всё ждёт чего-то. Принца, что ли?
— Коля, не начинай.
— Я не начинаю, я продолжаю. Вот уже год продолжаю. Сколько можно молчать?
Маша не дышала. Буквально. Лёгкие сжались и отказывались работать.
— Она работает, деньги приносит, — мама говорила осторожно, как по тонкому льду.
— Три копейки приносит. И то всё на себя тратит. Крем какой-то за пять тысяч, видел я в ванной. Пять тысяч, Люда! Мы с тобой на крем пять тысяч не тратим.
— Ну так молодая ещё.
— Молодая? Тридцать лет! Это молодая? Мне в тридцать уже трое детей было. Соображаешь?
— Двое.
— Что?
— Двое детей было. В тридцать.
— Неважно. Суть в чём — она жить не начала. Сидит в своей комнате, в телефоне ковыряется, на свидания не ходит. Или ходит, но нам не говорит. Я вообще не знаю, что у неё там происходит.
Молчание. Потом мамин вздох — такой тяжёлый, что Маша его почти физически почувствовала.
— Может, поговорить с ней?
— О чём поговорить, Люда? О том, что пора? Так она и сама знает. Небось знает. Просто удобно — еда есть, стиралка работает, интернет оплачен. Зачем напрягаться?
— Она не такая.
— Да все такие! Нынешние — все. Им бы только комфорт. Ответственности ноль.
Маша медленно убрала руку с выключателя. Вода уже не нужна была. Горло пересохло так, что никакая вода не помогла бы.
— Коля, ну что ты предлагаешь? Выгнать её?
Пауза. Долгая. Невыносимая.
— Я предлагаю намекнуть. Мягко. Что, мол, уже взрослая. Что нам с тобой тоже пожить хочется. Вдвоём. Мы с тобой вдвоём-то хоть помним, как это?
Маша попятилась в темноту коридора. Шаг. Ещё шаг. Пятка нашла половицу — та скрипнула, как выстрел.
В кухне замолчали.
— Кто там? — мамин голос.
— Это я. За водой.
Она зашла. Включила свет. Они сидели за столом — отец с кружкой, мать с телефоном — и оба смотрели на неё с одинаковым выражением. Виноватым. Пойманным.
— Не спится? — отец спросил слишком спокойно.
— Угу.
Маша взяла стакан. Налила воду из-под крана. Выпила стоя, глядя в окно на чёрный двор внизу.
— Ладно, — сказала она. — Спокойной ночи.
И ушла.
Утром она встала в семь. Раньше обычного. Пока родители спали, сварила кофе, выпила его на кухне в тишине и смотрела на их с мамой фотографию на холодильнике. Маше там лет пять. Она хохочет, запрокинув голову. Мама держит её на руках и тоже смеётся.
Когда это всё стало вот так?
На работу она поехала первой же маршруткой. В офисе никого не было — восемь утра, обычно она приходила к десяти.
Подруга Катька написала в одиннадцать: ты чего онлайн с ночи?
Маша ответила: не спалось.
Катька позвонила немедленно.
— Рассказывай.
— Нечего рассказывать.
— Маш. Я тебя знаю восемнадцать лет. Говори.
Маша закрыла дверь в переговорку и всё-таки рассказала. Коротко, без лишнего. Катька молчала долго — по ней это было вообще нетипично.
— И что ты теперь?
— Не знаю.
— Они не правы. Ну, в смысле, как они это сказали — не правы.
— А в смысле что они сказали — правы?
— Маш...
— Катя. Мне тридцать лет. Я живу с родителями. Я не замужем. У меня нет ни кота, ни фикуса, ни даже нормального дивана. Всё моё — это полка в ванной и угловая комната с окном во двор.
— И что с того?
— Да ничего. Просто факты.
Катька помолчала.
— Ты обиделась?
— Нет.
— Врёшь.
— Да.
Вечером дома было как обычно — мама грела ужин, отец смотрел новости. Всё нормально. Всё слишком нормально.
— Картошку будешь? — мама спросила, не оборачиваясь.
— Буду.
Маша села за стол. Взяла вилку. Отец покосился на неё поверх телевизора.
— Как работа?
— Нормально.
— Премию дают?
— Не знаю ещё.
Тишина. Телевизор бубнил что-то про курс доллара. Мама поставила тарелку и присела рядом.
— Маш, ты чего молчишь?
— А о чём говорить?
Мама переглянулась с отцом. Быстро, почти незаметно. Но Маша заметила.
— Я слышала вас ночью, — сказала она. — Всё слышала.
Вилка звякнула о тарелку. Отец кашлянул.
— Маш, мы не...
— Пап. Не надо. Я всё поняла.
— Ты неправильно поняла.
— Правильно. Вы хотите, чтобы я съехала. Это нормально. Вы правы.
Мама всплеснула руками:
— Да никто тебя не выгоняет!
— Я и не говорю, что выгоняете. Я говорю, что вы правы.
Отец отключил телевизор. Первый раз за вечер посмотрел на неё нормально.
— Маша. Мы просто... переживаем. За тебя.
— Переживаете, что я в тридцать лет живу с вами?
— Переживаем, что ты... закрылась. Сидишь в своей комнате. Никуда не ходишь. Мы не знаем, что у тебя происходит.
— А вы спрашивали?
Пауза.
— Спрашивали, — мама тихо.
— Как работа, нормально. Как настроение, нормально. Это не вопросы, мам. Это ритуал.
Отец встал. Прошёлся по кухне, как всегда, когда не знал, что сказать.
— Я не умею по-другому.
— Я знаю, — Маша сказала это без злости. — Я тоже не умею.
Катька приехала в субботу с бутылкой вина и пиццей. Родители ушли к соседям — будто специально.
Они сидели на кухне. Вино было кислое, пицца — нормальная.
— Ты правда будешь снимать квартиру? — Катька спросила, наворачивая кусок.
— Думаю.
— На что? У тебя зарплата...
— Я знаю, какая у меня зарплата, спасибо.
— Ну и?
— Ну и буду как-то. Все снимают — и я сниму.
Катька отложила пиццу.
— Маш. Ты злишься не на то.
— На что же я злюсь?
— На себя. За то, что дала им повод.
Маша налила себе ещё.
— Умная, да?
— Не умная. Просто смотрю со стороны. Ты хорошая. Ты умная. У тебя работа, друзья, ты нормальный человек. Но ты сама себя заперла. В этой комнате, в этой квартире, в этой... безопасности.
— Катя, не надо.
— Надо. Кто тебя обидел-то? В последний раз. Серёга этот?
Маша поставила стакан.
Серёга. Три года назад. Они встречались год с лишним, говорили про квартиру, даже смотрели варианты. А потом он написал сообщение — одно, ровно одно — и всё.
— При чём тут Серёга.
— При том. После него ты и закрылась.
— Я не закрылась. Я просто... осторожничаю.
— Три года осторожничаешь.
— Катя!
— Что — Катя? Я правду говорю! Ты боишься. Не квартиру снять боишься, не родителей. Боишься снова вляпаться в кого-нибудь, и тебя снова вот так — одним сообщением.
Маша молчала. За окном кто-то во дворе включил музыку — дурацкую, громкую, летнюю.
— Допустим, — сказала она наконец.
— Что — допустим?
— Допустим, ты права. И что теперь?
— Ничего. Теперь ты это знаешь.
— Я и так знала.
— Знала — и что?
Маша взяла кусок пиццы. Откусила. Прожевала.
— Страшно, — сказала она. Просто так, в воздух.
— Знаю, — Катька ответила так же тихо.
— Мне в ту ночь, когда я их услышала... первая мысль знаешь какая была?
— Какая?
— Что они правы. Не обидно было, не больно. Просто — правы. И это хуже всего.
Катька не ответила. Только придвинулась ближе.
— А вторая мысль?
Маша усмехнулась.
— Что крем за пять тысяч я не зря купила. Он реально хороший.
Катька засмеялась. Маша тоже. Смех был какой-то всхлипывающий, ненастоящий — но лучше, чем ничего.
— Маш, — Катька сказала, когда отсмеялись. — Ты понимаешь, что они тебя любят? По-своему, криво, через скандал на кухне в час ночи — но любят?
— Понимаю.
— И что ты сама себя тоже немного любить должна?
Маша посмотрела на стакан.
— Это сложнее.
В воскресенье утром она вышла на кухню. Отец сидел с газетой — настоящей, бумажной, он единственный человек в её жизни, кто ещё читал бумажные газеты.
— Пап.
— М?
— Я буду снимать квартиру. Не потому что вы сказали. Потому что надо.
Он опустил газету. Посмотрел на неё.
— Когда?
— Месяца через два. Накоплю немного.
— Помочь?
— Не надо.
Он кивнул. Помолчал. Снова взял газету.
— Маш.
— Что?
— Тот крем в ванной. Он помогает?
Она остановилась у чайника.
— Пап, ты читал состав?
— Нет.
— Там гиалуронка и пептиды. Конечно помогает.
Он хмыкнул. Что-то в этом хмыке было — не извинение, не признание. Но что-то.
Мама вышла в халате, сонная, с растрёпанными волосами.
— Чай ставишь?
— Ставлю, — ответила Маша.
Она достала три кружки.