История о том, как я влюбилась в звук, а не в человека
Переезд в чужой город в пятьдесят два года - это, скажу я вам, отдельный вид мазохизма. Особенно когда едешь не за новой работой и не к детям, а просто потому что надоело. Надоело смотреть на одни и те же обои, на одни и те же лица в одном и том же магазине, где тебя уже знают по имени-отчеству и спрашивают про давление.
Я собрала два чемодана, кота Фёдора и остатки своей решимости - и уехала в Екатеринбург. Почему туда? Не знаю. Ткнула пальцем в карту, примерно.
Квартиру сняла на третьем этаже старой сталинки - высокие потолки, скрипучий паркет, окно во двор с тополем. Красиво, как на открытке. Я даже успела порадоваться.
В первую же ночь меня разбудило пианино.
Не просто «кто-то стучит по клавишам» - нет. Это была настоящая музыка. Что-то медленное, ночное, немного грустное. Шопен, как я потом узнала. Ноктюрн ми-бемоль мажор.
Часы показывали 2:47.
Я полежала минут пять, посмотрела в потолок. Фёдор сел рядом и тоже посмотрел в потолок - солидарно. Потом я встала, взяла швабру и постучала по батарее три раза. Музыка смолкла.
Через два дня - снова. Снова 2:47, снова Шопен, снова батарея, снова тишина.
На четвёртый раз я уже не злилась. Лежала и слушала. Что-то в этой музыке было такое... незащищённое, что ли. Как будто человек разговаривает сам с собой, думая, что его никто не слышит.
Потом всё-таки постучала. Музыка смолкла.
На седьмой раз я накинула халат и пошла на четвёртый этаж.
Дверь открылась почти сразу - как будто ждали.
Мужчина лет пятидесяти, может чуть старше. Высокий, нескладный, в застиранной клетчатой рубашке. Волосы взъерошены. На руках - длинные пальцы пианиста, это я заметила сразу.
- Это вы стучите по батарее? - спросил он. Без агрессии, скорее с любопытством.
- Это вы играете в три ночи? - ответила я в том же тоне.
Мы посмотрели друг на друга. Он отступил от двери:
- Чай будете?
Я зашла. До сих пор не понимаю зачем. Наверное, потому что в квартире пахло книгами и корицей, и это было лучше, чем мои одинокие обои.
Его звали Олег. Преподавал музыкальную теорию в консерватории. Вернее, преподавал - год назад ушёл. «По собственному желанию», - сказал он, и по тому, как сказал, я поняла, что история там длинная.
Мы проговорили до пяти утра. О музыке, о переездах, о том, почему люди в пятьдесят вдруг начинают жить заново. Оказалось - умеет слушать. Настоящее умение, редкое.
Уходя, я столкнулась взглядом с пианино в углу — старый «Бехштейн», потёртый, но живой. На пюпитре лежали ноты, исписанные карандашом.
— Это ваше? — спросила я.
— Пишу, — сказал он. — Пытаюсь.
Мы начали встречаться. Медленно, по-взрослому — кофе, прогулки, долгие разговоры. Он водил меня в консерваторию на чужие концерты, объяснял что к чему, и я впервые в жизни слушала музыку не фоном, а по-настоящему.
Я думала: вот оно. Вот человек, который живёт внутри, а не снаружи.
Через три месяца я переехала к нему.
Первые недели — сказка. Я просыпалась под Дебюсси, варила кофе, смотрела как он играет. Казалось, попала в другое измерение — тихое, интеллигентное, настоящее.
А потом что-то начало смещаться. Незаметно, как трещина в стене.
Сначала мелочи. Я налила кофе не в ту чашку — у него, оказывается, была «правильная» чашка для утра. Я открыла окно — сквозняк вредит инструменту. Я включила радио на кухне — «это фоновый шум, он убивает слух».
— Олег, я просто хотела послушать новости.
— Ты можешь читать новости. Зачем этот поток мусора в уши?
Я решила: ну ладно, у творческих людей свои причуды.
Но дальше — больше. Не так хожу по квартире — слишком громко. Не так слушаю музыку — «ты не слушаешь, ты просто присутствуешь рядом со звуком». Не те продукты купила — «я не ем полуфабрикаты, ты знаешь это».
Я знала. Я старалась. Я готовила, убирала, оплачивала половину всего — он не работал, жил на какие-то накопления и редкие частные уроки. Я не возражала — у него творческий период, он пишет.
Только я ни разу не слышала, чтобы он что-то закончил.
Однажды вечером я мыла посуду, а он сидел за пианино и наигрывал одну и ту же фразу — двенадцать нот, снова и снова. Час. Полтора.
— Олег, ты поел бы.
Он поднял взгляд. И в этом взгляде было такое искреннее раздражение, что я отвернулась к раковине.
— Ты не понимаешь, как работает творческий процесс.
— Зато я понимаю, как работает плита. И холодильник. И стиральная машина.
Он ничего не ответил. Снова двенадцать нот.
Как-то ночью — снова не спалось — я лежала и думала: а кем я была в его жизни до меня? И поняла, что не знаю почти ничего. Он рассказывал о музыке, о теориях, о великих композиторах. О себе — в общих чертах. Бывшая жена ушла «потому что не понимала». Коллеги предали. Консерватория не оценила.
Все не понимали. Все виноваты. Один он — непризнанный и тонкий.
Я встала, вышла на кухню, сварила себе кофе в его «неправильной» чашке.
И вдруг поняла кое-что простое и немного горькое: я влюбилась не в человека. Я влюбилась в ноктюрн в три часа ночи. В образ одинокого музыканта с длинными пальцами. В запах книг и корицы при первом знакомстве.
Живого Олега я как-то пропустила.
Я до сих пор живу в этой квартире. В его квартире, то есть. Мы не расстались официально — просто что-то повисло между нами и не рассасывается.
Он играет. Я работаю. Иногда мы ужинаем вместе и разговариваем — и тогда снова появляется тот человек из первой ночи, умный и живой.
А потом он говорит что-то про то, что я неправильно держу вилку. И я молча иду мыть посуду.
Фёдор смотрит на меня с дивана. Осуждающе, как мне кажется.
Что буду делать дальше — честно, не знаю. Наверное, это и есть настоящая жизнь в пятьдесят два: не сказка и не трагедия. Просто — жизнь. Со скрипучим паркетом, старым пианино и вопросом, на который пока нет ответа.
Хотя ноктюрны он всё равно играет красиво. Особенно ночью.
Если узнали себя в этой истории - напишите в комментариях. Интересно, я одна такая или нас много.