В субботу утром Ольга проснулась от запаха блинов. Сквозь дремоту, сквозь тяжелые шторы, отсекающие солнечный свет, этот запах пробрался в спальню.
Она открыла глаза и несколько секунд лежала неподвижно, прислушиваясь. Из кухни доносились приглушенные голоса: командный голос свекрови и вялое, оправдывающееся бормотание мужа.
Ольга села на кровати, чувствуя, как поднимается привычная волна раздражения.
На часах была половина девятого, суббота — единственный день, когда можно было не вскакивать по будильнику, не везти детей на кружки (вчера они уехали к бабушке Ольги, на другой конец города, и должны были вернуться только вечером), а просто лежать, слушать тишину и пить кофе в постели.
Вместо этого она накинула халат и, сунув ноги в тапки, побрела на кухню. Картина, открывшаяся ей, была до отвращения идиллической.
Её муж, Евгений, сидел за столом в трусах и майке, с взъерошенными после сна волосами, и уплетал блины из высокой стопки.
Свекровь, Валентина Ивановна, стояла у плиты в накрахмаленном переднике, который Ольга видела впервые в жизни, и лила тесто на сковороду.
Отец Евгения, Анатолий Семёнович, скромно сидел в углу на табуретке, которую принес из прихожей, и пил чай из любимой кружки Ольги — тонкого белого фарфора.
— Оленька, проснулась! — всплеснула руками Валентина Ивановна, даже не обернувшись. Голос её звучал медово. — А мы тут решили вас побаловать, не ждали? Женечка сказал, что вы одни, мы и подумали: дай-ка заедем, проведаем. Ты садись, садись, сейчас я тебе свеженький блинчик положу.
— Мы спим, — глухо сказала Ольга, глядя на мужа. Евгений виновато улыбнулся и откусил еще кусок от блина. — Валентина Ивановна, как вы вошли?
— Как-как? Ключами, — хмыкнула свекровь, ловко переворачивая блин. — Своими ключами. Не чужие же. Женечка, ты будешь с мясом или с творогом? Я и творожку привезла, деревенского, рыночного.
— С мясом, мам, — с набитым ртом ответил Женя.
Ольга молча развернулась и ушла в спальню. Она села на кровать и уставилась в стену.
В голове билась одна мысль: «Это моя квартира. Наша. Мы на неё сами заработали, сами выплачивали ипотеку. Почему они здесь? Почему они могут вот так просто взять и войти?»
Минут через пятнадцать в спальню заглянул Евгений. Он уже надел джинсы и выглядел немного пристыженным, но в целом довольным.
— Оль, ты чего? Иди завтракать. Мама блинов напекла, с мясом, как ты любишь.
— Жень, забери у родителей ключи от нашего дома, — прошептала Ольга, глядя ему прямо в глаза. — Почему они приходят сюда, когда захотят?
Евгений поморщился, будто съел лимон.
— Оль, ну начинается. Они же не просто так пришли, они позаботиться хотели. Старики же. Им внимание нужно.
— Мне не нужно такое внимание, Женя. Мне нужна моя личная жизнь и моя суббота. Я хочу ходить по дому голой, если захочу. Я не хочу в шесть утра слышать, как кто-то гремит посудой на моей кухне, потому что решил нас «побаловать».
— Тише ты, услышат же, — зашипел Евгений, оглядываясь на дверь. — Ладно, я поговорю с ними. Но не сейчас. Не при детях же.
— Детей нет. Они у бабушки.
— Ну, при отце. Как я при отце буду… Это неудобно. Я потом как-нибудь.
Ольга закрыла глаза. Этот диалог повторялся с вариациями последние пять лет, с тех пор, как они въехали в эту квартиру.
Сначала ключи понадобились, чтобы помочь с ремонтом. Потом — «вдруг что случится, а мы далеко». Потом это «вдруг» стало случаться каждую неделю.
— Женя, это наш дом, а они приходят без звонка, проверяют холодильник, переставляют чашки, делают замечания, как мы детей воспитываем. Я больше не могу.
— Ну что ты прямо как ребенок, ей Богу, — Евгений вздохнул и сел рядом. — Они же для нас только хорошее хотят. Мама просто не понимает, что мы взрослые. Она привыкла заботиться. Давай так: я попрошу их звонить заранее. Договорились?
— А ключи?
— Оль, ну как я у них ключи заберу? Они обидятся. Это значит, что мы им не доверяем, что они чужие. Мама будет плакать, отец молчать. Как нам потом в глаза им смотреть?
— Смотреть? — Ольга сбросила его руку. — Жень, выбери: или я, или твоя мама с ключами.
— Оль, не ставь ультиматумы. Это глупо. Я люблю тебя и их люблю. Не заставляй меня выбирать.
— Тебе уже не придется выбирать. Я сейчас выйду и сама попрошу у них ключи.
— Только попробуй! — Евгений вскочил, лицо его покраснело. — Ты что, хочешь скандал устроить? Опозорить меня перед родителями?
Ольга посмотрела на него долгим, тяжелым взглядом.
— Хорошо, Женя. Иди ешь свои блины.
Она встала, взяла с тумбочки телефон и ушла в ванную, закрывшись. Ольга села на край ванны и написала сообщение подруге: «Они опять здесь. С утра. Вошли с ключами. Женя опять за маму. Я устала».
Ответ пришел почти мгновенно: «Выгоняй. Это твой дом. Или ставь замок». Ольга горько усмехнулась.
Легко сказать — выгоняй. Это же не чужие люди, а родители мужа. Бабушка и дедушка её детей.
Формально они всегда правы: пришли помочь, пришли с гостинцами, пришли просто так. А то, что от их «помощи» хочется выть, в расчет не берется.
Когда Ольга вышла из ванной, свекровь уже домывала посуду. Анатолий Семёнович читал газету в гостиной, включив телевизор. Евгений сидел в телефоне на кухне, делая вид, что всё в порядке.
— Оленька, а где у вас сахарница? — спросила Валентина Ивановна, роясь в верхнем шкафчике. — Я что-то не найду. Ах, вот же она. А почему она пустая? Женечка, ты же любишь сладкий чай. Надо следить за хозяйством, Оленька.
— Валентина Ивановна, — голос Ольги звучал ровно, почти спокойно. — Давайте я вам помогу. Но сначала я бы хотела забрать у вас ключи от нашей квартиры.
В кухне повисла тишина. Евгений перестал листать ленту. Анатолий Семёнович опустил газету.
Валентина Ивановна медленно обернулась, держа в руках злополучную пустую сахарницу. Лицо её сначала вытянулось, потом пошло красными пятнами.
— Что-что? — переспросила она, будто не расслышала.
— Ключи, — повторила Ольга, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — От нашей квартиры. Мы хотим, чтобы отныне вы приходили только по приглашению или после звонка.
— Женя? — Валентина Ивановна перевела взгляд на сына. — Ты это слышишь? Ты это одобряешь?
Евгений вскочил, загораживая собой проход между матерью и женой, словно рефери на ринге.
— Мам, Оль, давайте успокоимся. Оля не то хотела сказать.
— Я то хотела сказать, — упрямо возразила жена. — Именно это. Ключи, пожалуйста.
Анатолий Семёнович тяжело поднялся с кресла и подошел к жене. Он молча положил руку ей на плечо.
— Валя, отдай, — сказал он тихо, но весомо.
— Толя! — взвизгнула свекровь. — Ты что? Это же наш сын! Мы ему жизнь дали, квартиру помогали покупать, ремонт делали, а она… она нас на порог не пускает!
— Я не говорила, что не пущу. Я сказала — по звонку. Это разные вещи.
— Для меня одинаковые! — Валентина Ивановна поставила сахарницу на стол с таким грохотом, что та чуть не разбилась. — Значит, так. Значит, мы чужие. Мы для тебя никто. Мы только мешаемся. А кто детей с соплями выхаживал, когда ты на работе пропадала? Я! Кто борщи носила, когда Женечка ногу сломал? Я! А теперь мы не нужны.
— Мам, ну что ты такое говоришь, — засуетился Евгений. — Нужны, конечно. Просто Оля имеет в виду…
— Оля имеет в виду то, что сказала, — перебила его жена. — Валентина Ивановна, я вам очень благодарна за всё. Правда. Но нам нужно своё пространство. Мы взрослые люди. У нас своя семья.
— Своя семья, — горько усмехнулась свекровь. — Да какая же это семья, если из неё родителей выкидывают? Это не семья, это… я не знаю что. Женя, ты так и будешь молчать? Ты позволишь ей так с нами разговаривать?
Евгений стоял, переводя взгляд с матери на жену. Было видно, как ему плохо. Он ненавидел скандалы и хотел, чтобы все были счастливы и довольны, но чтобы для этого ему самому не пришлось ничего делать.
— Мам, завтра поговорим, — наконец выдавил он. — На свежую голову.
— Нет, Женя. Сейчас, — Ольга была непреклонна. — Я не хочу, чтобы этот разговор откладывался еще на полгода.
— Валя, хватит! — вдруг сказал Анатолий Семёнович. — Валя, отдай. Не позорься.
Валентина Ивановна посмотрела на мужа так, будто он её предал. Губы женщины задрожали.
Она вытащила связку ключей из кармана, с силой сняла с кольца два — один от входной двери, один от домофона — и бросила их на стол. Ключи звякнули и упали на пол.
— На, подавись! — крикнула она и, выбежав из кухни, через минуту вернулась уже в пальто, на ходу застегивая пуговицы. — И не вздумай звонить мне, Женя. Не смей. Ты больше не мой сын. Ты — подкаблучник.
Дверь хлопнула так, что с полки в прихожей упала шапка. Анатолий Семёнович тяжело вздохнул, поднял шапку, надел её, молча кивнул Ольге и вышел вслед за женой, тихо прикрыв за собой дверь.
В квартире воцарилась звенящая тишина. Евгений стоял бледный, как стена.
— Ты довольна? — спросил он тихо и зло. — Ты добилась своего? Мать теперь со мной разговаривать не будет.
— Будет, — устало сказала Ольга. — Завтра же позвонит, как ни в чем не бывало или послезавтра. А если не позвонит, то это будет лучший подарок судьбы.
— Ты… ты циничная, — выдохнул Евгений. — Ты не понимаешь, что такое семья. Это моя мать!
— А я — твоя жена и мать твоих детей. И это — мой дом. Я устала доказывать тебе это.
Евгений махнул рукой, ушел в спальню и хлопнул дверью. Ольга осталась одна в прихожей.
Руки дрожали. Ольга чувствовала себя опустошенной. Да, она победила в этой битве, но цена…
Стоит ли спокойствие в собственном доме таких сцен? Ольга не знала. Она села на пуфик и расплакалась .
Прошел час. Ольга сидела на кухне с чашкой остывшего чая. Евгений не выходил.
Потом раздался звонок в дверь. Ольга вздрогнула. Неужели вернулись? Она подошла к двери и посмотрела в глазок.
На площадке стоял Анатолий Семёнович, один, без жены. Ольга открыла. Свёкор выглядел уставшим и каким-то постаревшим.
— Проходите, — растерянно сказала она.
— Нет, Оля, я на минуту, — он мялся в дверях. — Ты это… не сердись на неё сильно. Она по-другому не умеет. Любит она вас, просто душит этой любовью. Я с ней поговорю. И ты, главное, сама не сдавайся. Женька у нас тюфяк, но мужик. Перемелется.
Он протянул ей небольшой пакет.
— Вот, творог тот самый, что Валя привозила. Детям отдашь, скажешь, от бабушки. Нельзя, чтобы они думать плохо начали. А ключи… ключи правильно. Я ей давно говорю: отдай, не лезь. А она всё «дитя, дитя». Дитю уже тридцать пять лет. Ольга взяла пакет, чувствуя, как к горлу снова подступают слезы.
— Спасибо, Анатолий Семёнович.
— Ладно, бывай. Женьке скажи, чтобы не дулся. Мать отойдет. Она без вас скучать будет.
Он ушел. Ольга закрыла дверь и прислонилась к ней лбом. В прихожую вышел Евгений. Вид у него был помятый.
— Кто приходил? — буркнул он.
— Отец твой. Творог принес. И сказал, что я права.
Евгений крякнул, прошел на кухню и налил себе воды. Потом посмотрел на жену.
— Оль, прости. Я дурак. Надо было самому всё решить, а не перекладывать на тебя.
Ольга молча подошла к нему и обняла. Евгений обнял её в ответ, уткнувшись носом в макушку.
— Я люблю тебя, — сказал он. — И маму люблю. Но ты права. Это наш дом.
На следующий день, в воскресенье, вечером привезли детей. Они шумно вбежали, наполняя квартиру жизнью. А через час раздался звонок на городской телефон. Ольга сняла трубку.
— Оленька, — раздался голос Валентины Ивановны, официальный, но без прежней враждебности. — Приезжайте с детьми в субботу, на блины. Я новые рецепты нашла. Если, конечно… если время будет.
Ольга улыбнулась.
— Хорошо, Валентина Ивановна. Спрошу у Жени и детям передам. Спасибо.
Она положила трубку. В комнате дети возили машинки по ковру, Евгений читал им книжку.
Жизнь продолжалась. Ключи лежали на полке в прихожей. Ольга знала, что, возможно, когда-нибудь свекровь снова попросит их, или случится какая-то чрезвычайная ситуация, и они снова понадобятся, но это будет потом. И это будет их общее решение, а не молчаливое вторжение.
А пока в доме было спокойно. Впервые за долгое время по-настоящему спокойно.
И пахло не блинами свекрови, а просто домом — детьми, чистотой и чуть-чуть ванилью от вчерашней шарлотки, которую Ольга испекла сама.