Взгляд Антона, тяжелый и мрачный, сверлил фигуру старика у окна. Осанка Феликса Петровича даже в кресле оставалась безупречной, а его внимание было поглощено чтением. Однако для внука эта мирная картина оборачивалась лишь досадной преградой на жизненном пути. В висках пульсировала лишь одна навязчивая потребность, стучавшая в такт сердцу.
Поскорее бы он уже умер.
Кроме этого человека, родных у него не осталось. Семья рассыпалась давно: бабушка покоилась на кладбище, отца будто ветром сдуло сразу после развода, а матери не стало в те годы, когда сын еще не успел накопить яд для окружающего мира.
Брошенная жена тогда даже не подумала умолять бывшего мужа о помощи, ведь за ней неприступной скалой возвышался Феликс Петрович. Его колоссальные капиталы служили надежным щитом от любых невзгод. Благодаря дедовским миллионам Антон вырос в тепличных условиях, понятия не имея о том, что значит считать копейки или бояться грядущего дня. Любая блажь спонсировалась мгновенно.
— Транспорт барахлит, пора бы сменить, ради твоей же безопасности, — как-то буднично предлагал старик.
— Мне бы на курорт мотнуться для начала, сил набраться… — небрежно ронял в ответ внук.
— Разумеется, отдыхай. Финансы я сейчас закину, — покорно соглашался дед.
Деньги в их доме текли неиссякаемой рекой, воспринимаясь как нечто само собой разумеющееся. Вот только ответной признательности Феликс Петрович так и не дождался. Забрав осиротевшего юношу в свой дом, он надеялся на крохи банального уважения. А получил ледяное равнодушие великовозрастного иждивенца.
Каждое поучение или безобидный вопрос деда распаляли в Антоне глухую злобу — он ненавидел старика просто за то, что тот маячил перед глазами и смел указывать, как жить. Внутренняя никчемность съедала молодого человека, но признаться себе в собственной несостоятельности было выше его сил. Куда удобнее оказалось вылепить из себя непонятого праведника. Виноваты были все: преподаватели валили на экзаменах, руководство на работе придиралось, а сослуживцы исходили желчью от зависти.
— Моя совесть чиста, — мысленно оправдывал он себя. — Просто вселенная ко мне несправедлива.
Долгие годы старик покорно тащил эту ношу, закрывая глаза на выходки внука и коря себя за излишнюю покладистость. Но пелена спала. Озарение оказалось безжалостным: он вскормил паразита. От осознания того, что единственный наследник — лишь циничный, бесхребетный потребитель, у Феликса Петровича щемило сердце. У парня на руках были все козыри: элитное обучение, любые связи, безлимитные счета. Однако юноша выбрал абсолютную лень, виртуозно открещиваясь от малейших обязательств.
— Там невыносимая обстановка, да и коллектив — сплошное хамство, — регулярно оправдывался он после очередной неудачи.
Увольнения списывались на неадекватность боссов, плохие оценки — на самодурство педагогов. Антон искренне верил в свою непогрешимость. Финансируя этот театр абсурда, дед неумолимо старел. Здоровье таяло, и проблема передачи капиталов встала ребром. Отдать империю, выстроенную потом и кровью, на растерзание трутню? Эта мысль стала для старика невыносимой. Нарыв лопнул в один из обычных дней.
Внук ввалился в комнату, даже не утруждая себя формальными приветствиями, и вальяжно плюхнулся на диван.
— Подкинь деньжат, — нагло потребовал он. — Есть одна задумка.
Феликс Петрович неспешно закрыл томик и вперил в парня тяжелый взгляд.
— Что за задумка? — ровным тоном поинтересовался он.
— Ой, да не грузись, — поморщился юноша. — Какие-то интернет-темы, тебе не вникнуть. Просто скинь на карту.
В комнате повисла вязкая тишина. Старик тяжело поднялся, подошел к стеклу и долго вглядывался в улицу, принимая самое трудное решение в своей жизни.
— Ты вообще планируешь хоть раз в жизни вспотеть ради копейки? — бросил он, глядя в окно. — Думаешь вечно паразитировать? Мое время на исходе, Антон. И я кристально ясно осознал: из меня получился плохой банкомат для твоих капризов.
Он резко развернулся. Лицо деда окаменело.
— Я оформляю завещание на чужих людей. Отдам клиникам и питомникам. Лучше так, чем смотреть, как ты проедаешь то, к чему не приложил ни малейших усилий.
Эти слова хлестнули парня не хуже пощечины.
— Погоди… у тебя нет права… — заикаясь, выдавил он.
— Еще как есть, — отрезал старик. — И я это сделаю. Привыкай кормить себя сам. Благотворительность закончилась.
Мир Антона рухнул в одну секунду. Земля ушла из-под ног. И именно в это мгновение он вдруг начал очень пристально следить за самочувствием деда. Отнюдь не из родственных чувств...
Разум Феликса Петровича стремительно угасал. Свирепые головные боли все чаще заставляли его не вставать с постели, а бытовые мелочи превращались в непреодолимые препятствия: то ключи останутся торчать в замочной скважине, то очки потеряются где-то на собственной шее. Оставленная на включенной плите посуда прозвучала для Антона финальным сигналом. В его холодном взгляде не было и тени сочувствия. Мозг лихорадочно просчитывал варианты: нужно бить на опережение, пока выживший из ума родственник не пустил наследство по ветру.
Решение пришло само, когда в памяти всплыло лицо Петьки — школьного товарища, который вечно корпел над учебниками. Этот забитый парень из нищей семьи, тянувший на себе больную сестренку и мать, всегда раздражал Антона своей упертостью. В то время как Антон сорил дедовскими купюрами в ночных заведениях, Петр дежурил в больницах за копейки, выгрызая себе место под солнцем. И выгрыз — теперь он рулил целой сетью аптек.
Их встреча состоялась в душной подсобке. Запах медикаментов и едкого антисептика резал обоняние. Антон с презрением оглядел собеседника. Бывший одноклассник выглядел изможденным: синяки под глазами выдавали жестокий недосып, а рабочий халат давно просил замены. «Нищету ничем не замажешь», — злорадно подумал гость, устраиваясь на скрипучем стуле. Вытащив заранее заготовленный клочок бумаги с названием нужной фармакологии, он пододвинул его фармацевту.
Глаза Петра округлились, когда он прочитал надпись.
— Ты в своем уме? — он стянул очки и устало потер лицо. — Это учетный транквилизатор для буйных шизофреников, а не витаминки. Его выдают только в спецлечебницах под строжайшим контролем.
— Потому и пришел к тебе, а не торчу под дверью терапевта, — ослепительно улыбнулся Антон.
— Семейные проблемы с головой? — Петр прищурился, сканируя гостя взглядом. — Оформляй через диспансер. Я под статью ради твоей лени не пойду. У нас каждая капля на строгом учете, мне нары вместо аптеки совершенно не улыбаются.
Бумажка полетела обратно через стол. Казалось, диалог зашел в тупик. Однако Антон прекрасно чувствовал людей. Он перехватил завистливый взгляд, брошенный аптекарем на его золотой хронометр, и уловил невидимую ауру отчаяния, исходившую от Петра.
— Я же не по-соседски одалживаю, — вкрадчиво произнес Антон, подаваясь вперед. — Твой риск будет перекрыт отличным гонораром.
Озвученная цифра повисла в воздухе. В тесном помещении гудел лишь старый рефрижератор. Антон почти физически ощущал, как в голове товарища крутятся мысли о просроченных кредитах и счетах за лечение сестры. Принципы рушились под тяжестью предложенных купюр.
— Малейший передоз — и человек превратится в пускающее слюни растение. Ты осознаешь последствия? — надломленным голосом спросил Петр.
— Если бы всё было так просто! — Антон мастерски нацепил маску убитого горем родственника. — Старик совсем сдал, впал в маразм. Кто-то втемяшил ему в голову, что эта дрянь вернет ему молодость. Он же теперь весь дом крушит, тарелки в стену швыряет, пока не получит свою «панацею».
Он тяжело вздохнул и заглянул бывшему отличнику в глаза.
— Уговариваю его лечь на обследование, а он криком кричит. Уверен, что эскулапы его на тот свет отправят. Мне его силой вязать? Уважаемый же человек был... Просто хочу снять эти приступы, чтобы он хоть немного отдохнул от своих кошмаров.
Фармацевт напряженно молчал. На его лице отражалась отчаянная внутренняя борьба.
— Умножай эту цифру на два, — еле слышно произнес искуситель. — Спишешь как-нибудь, ты же здесь заведующий.
Это был нокаут. Петр сдался. Шаркая ногами, он подошел к металлическому шкафу, щелкнул замком и вытащил невзрачную упаковку.
— Кто бы мог подумать, что такой титан, как твой дед, так быстро сломается... — с горечью прошептал он, протягивая препарат. Руки его слегка тряслись.
— Старость — не радость. Выручил, век не забуду. И для него так будет лучше, — Антон ловко спрятал добычу в карман, скрывая торжествующую улыбку.
— Только без самодеятельности с каплями, — предупредил Петр ему вслед. — Это билет в один конец.
— Не переживай, я же ему добра желаю, — бросил Антон, даже не обернувшись.
На улице он вдохнул полной грудью. Разыграть этот спектакль оказалось проще простого. Теперь на пути к миллионам стоял лишь крошечный флакон с бесцветной отравой.
Квартира встретила его глухой тишиной. Дед спал прямо в кресле, уронив томик на пол. Сердце Антона бешено стучало, когда он прокрался к кухонному столу. Под резким светом лампы стекло ампул казалось зловещим. Вспомнив наставления трусливого аптекаря, он лишь презрительно скривился. Ему не нужны были полумеры. Требовался железобетонный финал.
Антон заварил обжигающий чай с ярким ароматом бергамота, чтобы замаскировать любую горечь, и отломил стеклянный носик. Хруст показался ему оглушительным. «Строго три капли», — пронеслось в голове.
Рука застыла над дымящейся кружкой. Один... два... три. На этом он не остановился. В темный напиток сорвались четвертая, пятая и шестая капли.
— Так будет вернее, — процедил он сквозь зубы.
— Держи, дед, заварил свежего, — с притворной нежностью произнес Антон, входя в комнату. — Выпей, а то на тебе лица нет, хоть согреешься.
Феликс Петрович с трудом разлепил веки. В его тусклом взгляде промелькнуло искреннее умиление. Ни о чем не догадываясь, он взял горячую чашку из рук человека, вынесшего ему приговор.
— Благодарю, внучок... — слабо улыбнулся старик и пригубил напиток.
Внук застыл напротив, впившись в него глазами. Кровь стыла в жилах от первобытного ужаса, смешанного с пьянящим чувством абсолютной власти. С каждым глотком из могучего некогда старика уходила жизнь. Точка невозврата была пройдена.
Последующие семь дней превратились в бесконечный, липкий марафон. Антон педантично наращивал концентрацию отравы, подмешивая ее в чай, бульоны и морсы. Результат превзошел все ожидания. Некогда волевой, полный энергии мужчина таял, как свеча. Язык заплетался, глаза превратились в стеклянные пуговицы, лишенные осмысленности. Феликс Петрович мог часами гипнотизировать стену, путался во времени и звал давно покойную супругу. Прежний человек исчезал, оставляя после себя лишь дышащую куклу.
Пока разум старика блуждал в медикаментозном бреду, внук развивал бурную деятельность. Он часами шерстил интернет, подбирая идеальную сцену для заключительного акта. Выбор пал на фешенебельный пансионат для пожилых под названием «Закат». Реклама обещала райские условия: предупредительный персонал, роскошный парк. Облачившись в строгий костюм, Антон отправился на переговоры.
Однако беседа с руководителем клиники, сухопарым мужчиной с военной выправкой, сразу пошла не по сценарию.
— Давайте проясним, — доктор неспешно опустил очки на стол, и его взгляд стал колючим. — Вы планируете сдать к нам дееспособного человека против его воли? И прозрачно намекаете, что нам следует закрыть глаза на его... неадекватное состояние, вызванное препаратами?
— Я компенсирую ваше молчание и... гибкость в двойном размере, — Антон с многозначительной ухмылкой придвинул пухлый конверт.
Взрыв последовал незамедлительно. Врач подскочил, его лицо побагровело от ярости.
— Пошел вон! — гаркнул он с такой силой, что задребезжали стекла в шкафах. — Ты меня с кем перепутал? С уголовником? Здесь клиника, а не камера хранения для жертв черных риелторов!
Антон пулей вылетел в коридор, судорожно одергивая лацканы. Его била крупная дрожь — не от стыда, а от бешенства из-за чужой принципиальности.
— Кретин, — прошипел он, садясь за руль. — Святоша недоделанный.
Ничего страшного, мегаполис огромен. Обязательно найдется тот, для кого шелест купюр важнее врачебного долга. Антон даже не думал опускать руки. Он был уверен: купить можно любого, просто у этого эскулапа оказался слишком высокий прайс на совесть. Выудив смартфон, он набрал следующий номер. Поиски продолжились.
Вторая попытка увенчалась успехом. Заведение «Тихая Гавань» скрывалось в глухом лесопарке за монументальным забором. Здесь не читали нотаций о нравственности — здесь интересовались исключительно толщиной кошелька. Управляющий, обрюзгший тип с бегающими глазками и потными ладонями, оказался полной противоположностью первого собеседника.
— Итак, ваш дедушка... «с характером»? — руководитель сделал акцент на этом слове, демонстрируя полную осведомленность. — И нуждается... скажем так, в ограждении от внешнего мира?
— Именно так, — Антон позволил себе расслабиться. — Ему необходима полная изоляция. За «индивидуальный подход» я готов щедро доплачивать.
— Ну, раз так, — управляющий похлопал по столешнице, — мы с вами договоримся. Наша политика отличается, знаете ли, исключительной лояльностью к запросам клиентов.
Ударили по рукам. Ладонь директора на ощупь напоминала холодную лягушку. Антон покинул кабинет с победоносной улыбкой: он только что приобрел комфортабельную тюрьму для своего родственника.
Через две недели чемоданы были собраны. От прежнего Феликса Петровича не осталось и следа. Лошадиные дозы транквилизаторов, которыми пичкал его заботливый внучек, сделали свое черное дело: ясный рассудок утонул в густом тумане, воля была сломлена. Старик превратился в покорное, безмолвное существо.
— Собирайся, дед, прокатимся с ветерком, — фальшиво-бодро скомандовал Антон, натягивая на осунувшиеся плечи пальто.
— Прокатимся... — бездумно повторил Феликс Петрович. В его мутном взгляде не было ни проблеска сознания, ни тревоги. Сплошная пустота.
Поездка до клиники превратилась в жуткий монолог. Антон, упиваясь собственной безнаказанностью, болтал без остановки. Он расписывал прелести загородной жизни и круглосуточной заботы, бросая взгляды в зеркало на сгорбленную фигуру сзади.
— Тебе там понравится, питание отличное, — заливался он соловьем, выезжая на шоссе. — Компанию себе найдешь.
Феликс Петрович безучастно покачивался в такт движению, комкая в дрожащих пальцах старый картуз.
В холле пансионата Антон устроил первоклассное шоу.
— Простите, сегодня совсем плох, — скорбно вздыхал он, общаясь с дежурной медсестрой и ловко подсовывая нужные купюры вместе с документами. — Годы берут свое, сами видите. Забывает всё, путается. Вы уж приглядите за ним, он мне заменил отца.
Персонал сочувственно кивал. Для них это была рутина: очередной дряхлый старик, очередной пухлый конверт, очередной «любящий» внук. Диагнозы в медкарте набросали быстро и абстрактно: «старческое слабоумие», «потеря ориентации», «требуется постоянный контроль». Никто не стал вглядываться в расширенные зрачки пациента, никто не поинтересовался причиной его пугающей заторможенности. В этом заведении платили за слепоту, а не за лечение.
Когда за спиной деда закрылась дверь палаты, Антон на мгновение задержался. Ему почудилось, что кто-то позвал его, но это оказался лишь вой ветра. Звук поворачивающегося ключа показался ему прекраснейшей симфонией. Это был аккорд, обрывающий связь с прошлым.
Выйдя на улицу, он с наслаждением втянул носом морозный воздух. Спина выпрямилась. Никаких угрызений совести, ни капли раскаяния. Он ощущал себя не Иудой, а триумфатором, скинувшим тяжелую ношу.
— Ну, вот и сказочке конец, — усмехнулся он, доставая брелок сигнализации. — Здравствуй, новая жизнь.
Миновала неделя.
Для молодого наследника она тянулась как сладкий сироп. Он уже составлял маршруты кругосветных путешествий, в уме переделывал дизайн фамильного гнезда и приценивался к спорткарам.
В час икс он прибыл в пансионат в статусе хозяина жизни. Следом семенил прикормленный нотариус — мелкий, суетливый мужичок с засаленной папкой, готовый за щедрое вознаграждение подписать даже сделку с дьяволом. В дипломате Антона покоились дарственные на все имущество. Дело оставалось за малым: получить каракули ничего не соображающего деда.
Однако триумфальное шествие сорвалось с первых секунд. Едва переступив порог, Антон почуял неладное. Администраторша, которая обычно расплывалась в слащавой улыбке, при виде визитера побледнела как полотно и вцепилась в трубку.
— Антон..., — пролепетала она, пряча глаза. — Вас... Вас просят зайти к управляющему. Это очень важно.
— Просят? — Антон изогнул бровь, не сбавляя шага. — Мы вообще-то к пациенту. Времени мало.
— Умоляю! — девица выскочила из-за стойки, перекрывая проход. — Это приказ начальства. Сначала — к директору.
Липкий холодок предчувствия скользнул по спине. Антон резко затормозил, жестом велел стряпчему ждать и решительно зашагал к массивной двери с надписью «Руководитель».
Запах сердечных капель вперемешку с едким душком пота тяжело висел в кабинете. От недавней спесивой уверенности директора не осталось и следа. Сейчас он напоминал побитую собаку: вжался в кожаную спинку и истерично теребил в пальцах несвежий платок.
— Какого черта тут происходит? — бросил Антон с порога, проигнорировав формальности. От его ледяного тона управляющий съежился еще сильнее.
— Видите ли... возникла небольшая накладка... — заблеял тот, отводя глаза. — ЧП на смене. Дежурные решили...
— Дед. Где. Он. — слова падали, как тяжелые камни, пока Антон надвигался на стол.
— Пропал, — выдавил из себя тучный мужчина, зажмурившись в ожидании удара. — Испарился.
В кабинете повисла плотная, звенящая пауза. Мозг Антона отказывался переваривать услышанное.
— В смысле «испарился»? — его голос стал пугающе вкрадчивым. — Это вам не ключи от машины и не зажигалка! Это невменяемый старик! Территория под камерами, заборы до неба! Он что, телепортировался?!
— Хватились только сегодня с утра! — взвизгнул директор, теряя остатки самообладания. — В палате никого, створка нараспашку. Чоповцы божатся, что периметр не нарушался. Мы предположили... ну, грешным делом, что это ваших рук дело!
— Моих?!
— Ну да! Вы же такой чуткий родственник... Подумали, решили тихо забрать его под покровом ночи. Не стали тревожить звонками, мало ли... семейные разборки, не хотели лезть не в свое дело...
Лицо Антона исказила уродливая гримаса. Черная ярость затопила сознание. Схватив массивный бронзовый прибор со столешницы, он с силой грохнул им по полированной поверхности. Директор подпрыгнул на месте.
— Вы конченые дегенераты! — брызгая слюной, заорал Антон. Маска благовоспитанного молодого человека разлетелась вдребезги. — Вы вообще осознаете масштаб катастрофы?! Я отваливаю вам конские суммы за то, чтобы этот кусок мяса сидел здесь на цепи! Я доверил вам безвольную амебу! И вы умудрились его упустить?!
— Мы прочесываем местность, полиция... — заикался управляющий.
— Если с него хоть пылинка упадет... — Антон навис над перепуганным толстяком, тяжело дыша.
Впрочем, здоровье родственника волновало его меньше всего на свете. Ценность представляла исключительно дедовская рука, способная вывести подпись на бумаге. «Без этого автографа я — абсолютный ноль», — эта паническая мысль колотилась в черепе, перекрывая жалкие оправдания директора. — «Если старый хрыч околеет в какой-нибудь теплотрассе до оформления дарственной... Я останусь на улице».
Он вылетел из помещения, хлопнув дверью так, что едва не посыпалась штукатурка. Сидевший в ожидании стряпчий дернулся от испуга, но клиент пронесся мимо, не удостоив его взглядом.
— За руль! — рявкнул он куда-то в пространство. — На поиски!
Оказавшись на улице, Антон яростно рванул воротник рубашки. Кислорода катастрофически не хватало. Выживший из ума старикашка сумел его обойти. Скрылся. Растаял в воздухе. И вместе с ним рухнули все грандиозные планы на роскошную жизнь. Плюхнувшись на водительское сиденье, он в бешенстве заколотил кулаками по рулевому колесу.
— Тварь старая! — шипел он, вперив невидящий взгляд в лобовое стекло. — Я тебя из-под земли вырою. Ты мне все подпишешь, даже если придется водить твоей холодной рукой!
Исчезновение Феликса Петровича не было мистикой. Это был триумф банального сострадания над бездушной машиной.
В отлаженном механизме платной тюрьмы, работавшем на взятках, нашелся слабый, человечный элемент — медсестра по имени Марина. Руководство не воспринимало ее всерьез: девчонка на сносях, одной ногой в декретном отпуске, мысли витают где-то среди детских смесей и кроваток. Директор даже не удосужился предупредить ее об особом статусе двенадцатой палаты.
Эта халатность стоила ему дорого.
Обостренная чувствительность беременной женщины не позволяла Марине проходить мимо чужого горя. Когда она пришла ставить капельницу новому пациенту, перед ней лежал не сумасшедший, а сломленный, страдающий человек. Действие препаратов иногда ослабевало, и в эти краткие моменты прояснения глаза Феликса Петровича молили о спасении.
— Антон... За что ты так... — его голос шелестел, как высохшая бумага. — Я же души в тебе не чаял... Почему ты закопал меня заживо?
Эти фразы ранили Марину в самое сердце. В стенах пансионата хватало никому не нужных стариков, но в этой истории явственно тянуло криминалом. Женская интуиция кричала о том, что на ее глазах совершается чудовищная подлость.
Во время перерыва она закрылась в ординаторской и непослушными руками набрала номер супруга.
— Саш, мне нужно, чтобы ты приехал. Прямо сейчас.
— Марин, ты с ума сошла? — в голосе Александра зазвучала паника. — Ты просишь меня вывезти чужого деда? Это статья за похищение! Нам светит небо в клеточку, а тебе скоро рожать!
— Саша! — резко оборвала она мужа железным тоном. — Если его тут оставить, эти так называемые родственники сживут его со свету быстрее любых болезней. Он не жилец, если мы пройдем мимо. Я себе этого не прощу, понимаешь? И ты тоже, я же тебя знаю.
Александр капитулировал. Он прекрасно знал этот тон жены: если в дело вступала ее гипертрофированная совесть, сопротивляться было бесполезно.
Всё провернули без шума, во время суматохи при смене караула. Но когда Саша разглядел «беглеца» на заднем диване своего старенького авто, его сомнения улетучились, уступив место ледяному ужасу. Феликс Петрович напоминал ходячий труп: изможденное лицо, кожа цвета старого пергамента, глубокие тени под глазами и животный ужас во взгляде.
— Это ж кем надо быть... — бормотал Александр, спешно покидая территорию элитной богадельни. — Чтобы родную кровь в такого зомби превратить...
Следующие двадцать четыре часа в маленькой квартирке превратились в битву за возвращение старика к реальности. Феликс Петрович впал в тяжелое, болезненное забытье. Марина не отходила от кровати, постоянно меняла влажные полотенца на его лбу и с замиранием сердца вслушивалась в неровное дыхание.
— Он всё спит, Саш... А если мотор не потянет?
— Потянет, — уверенно ответил муж. — У него стержень есть, по лицу видно. Пусть организм сам от этой химической дряни очистится.
Прогнозы Александра полностью оправдались. На исходе следующих суток пелена медикаментозного забытья спала. Феликс Петрович распахнул веки. Первое, что отразилось в его взгляде, был животный страх: он не узнавал ни побеленного потолка, ни ароматов простой домашней еды. Однако размеренный тон Марины постепенно, слово за словом, вытянул его из пучины кошмара.
Осознание произошедшего принесло с собой ярость, а ярость вдохнула в изможденное тело энергию.
— Подонок... — выдавил старик, силясь приподняться. — Собственную кровь на помойку вышвырнул? За бумажки? Ну погоди, Антошка... Рано ты меня со счетов списал! Я тебе устрою небо в алмазах, тварь неблагодарная! Пойдешь с протянутой рукой!
Опираясь на плечо Александра, Феликс Петрович тяжело поднялся с постели и проковылял несколько метров, возвращая чувствительность онемевшим ногам. Его глаза скользили по бедненькому интерьеру, пока внезапно не остановились на старом комоде.
Там покоилась фотография в незамысловатой рамке, перечеркнутая черной лентой.
Старик застыл как вкопанный, словно наткнувшись на бетонную преграду. Лицо его побелело. Дрожащими пальцами он дотронулся до прохладного стекла.
— Этого не может быть... — прошелестел он едва слышно. — Откуда она здесь?
Марина с Сашей обменялись тревожными взглядами: неужели к гостю вернулся бред?
— Вам нехорошо? Что случилось? — Александр дернулся, чтобы поддержать старика, но тот был заворожен портретом.
— Василиса... — в этом тихом выдохе смешались такая тоска и нежность, что у Марины перехватило дыхание. — Боже мой, Вася... Сколько же воды утекло... Тебя давно нет, а я все еще копчу это небо...
С пожелтевшего снимка улыбалась юная особа с лукавым прищуром. Десятилетия не смогли стереть из памяти Феликса этот взгляд. Это была она — его первая, обжигающая, настоящая любовь. Та самая женщина, которую он упустил по юношеской глупости и непомерной гордыне.
— Откуда... откуда вы знаете мою бабушку? — хрипло спросил Александр.
Феликс Петрович с трудом оторвался от фотографии и всмотрелся в парня. Лишь сейчас, когда туман болезни и злости окончательно рассеялся, он разглядел эти черты. Знакомый разрез глаз. Характерный излом губ. Гордая посадка головы.
— Знакомы ли мы? — старик издал короткий, горький смешок. — Я дышать без нее не мог. Расстались мы по-идиотски, из-за сущей ерунды... Я уехал строить карьеру, она не поехала за мной. И ни строчки не написала, слишком гордая была.
— Она вообще не любила вспоминать те годы, — глухо отозвался Саша. — Только перед самым концом призналась, что замуж выходила уже в положении. Мой дед, который меня вырастил, был в курсе. Но принял нас как своих. Мамы не стало очень рано, и бабушка тянула меня одна...
Воздух в комнате стал густым, хоть топором руби. Феликс Петрович впитывал каждое слово, и оно отдавалось в нем глухой болью. Беременна. Гордость. Не поехала.
Он не отрывал глаз от Саши — простого, работящего парня, который вытащил незнакомого старика с того света, рискуя собственной свободой. Парня, привыкшего жить по совести и не ждущего наград.
В нем безошибочно угадывалась родная порода. Не та червоточина, что разъела душу Антона, а крепкая, чистая кровь. Кровь Василисы. Его собственная кровь.
Ноги Феликса Петровича подкосились, и он тяжело осел в кресло, спрятав лицо в ладонях. Плотина прорвалась: слезы, копившиеся десятилетиями, хлынули наружу. Судьба-насмешница сначала отобрала у него все самое ценное, чтобы на самом краю могилы вернуть утраченный смысл.
— Саша... — выдавил старик сквозь слезы. — Ты даже не понимаешь, какой подарок мне сейчас сделал.
Разница между двумя внуками поражала воображение. Антон, вскормленный в роскоши, сгнил изнутри и был готов пойти по трупам ради богатства. И этот парень, выросший в лишениях, но сохранивший человечность. Парень, спасший деда, даже не подозревая о родстве.
— Теперь все встало на свои места, — произнес Феликс Петрович. В его голос вернулись стальные нотки уверенного в себе человека. Он смотрел на Александра с нескрываемой гордостью. — Теперь я знаю, ради кого трудился всю жизнь. Я могу уйти со спокойной душой. Моя империя в надежных руках.
В этом молодом человеке старик увидел то, чего так отчаянно и безуспешно искал в Антоне — внутренний стержень и готовность брать на себя ответственность. Решение созрело мгновенно и обжалованию не подлежало.
С Антоном он не стал встречаться лично.
Звонок раздался поздним вечером. На экране высветился скрытый номер. Раздраженно рявкнув в трубку, Антон в следующее мгновение заледенел.
— Не ожидал? — ровным тоном поинтересовался Феликс Петрович.
У Антона земля ушла из-под ног.
— Ты... — он судорожно сглотнул ком в горле. — Ты не умер?
— Как видишь. И, к твоему большому сожалению, абсолютно вменяем, — отрезал дед. — Напряги слух, повторять не буду.
На том конце провода висела гробовая тишина, нарушаемая лишь бешеным стуком сердца Антона.
— Я пока не даю ход делу, — чеканил Феликс Петрович. — Не обольщайся, ты заслужил решетку. Просто не хочу тратить остаток дней на таскание по судам и следователям. Я так решил, и твоего влияния тут ноль.
Он выдержал паузу, чтобы смысл сказанного дошел до адресата.
— Но заруби себе на носу: если ты хоть пальцем пошевелишь в мою сторону, попробуешь искать или шантажировать — я подключу все свои ресурсы и сотру тебя в порошок. И тогда мы будем общаться через адвокатов. Никаких родственных скидок не будет.
— Дед, послушай... — заблеял Антон. — Ты не имеешь права вышвыривать меня вот так. Я же...
— Ты попытался вышвырнуть меня на тот свет, — жестко оборвал его Феликс Петрович. — Этого более чем достаточно.
Антон вскочил с дивана, как ужаленный, и заметался по комнате.
— Ты хоть соображаешь, что творишь?! — завизжал он. — Ты меня без копейки оставляешь! Как мне существовать? На паперть идти?!
— Ты совершеннолетний мужик, — голос деда был холоднее льда. — Иди батрачь. Учись зарабатывать. Я не подписывался содержать того, кто отплатил мне за все годы заботы билетом в сумасшедший дом.
В трубке раздались короткие гудки.
Антон тупо уставился на погасший дисплей. Мозг отказывался верить, что это конец. Никаких торгов. Никаких вторых шансов. Никаких «подумаем».
Вентиль перекрыли намертво. Минули годы.
Время приглушило боль и стерло острые углы. Феликс Петрович смог отпустить ту страшную историю — не вычеркнуть из памяти, но перестать ею дышать. Он наслаждался остатком жизни, твердо зная, что поступил по справедливости.
А Антону пришлось хлебнуть реальности полной ложкой. Оказавшись на улице без связей, без кредиток и без возможности спихнуть проблемы на других, он наконец-то осознал, на какое дно опустился.