— Ты совершенно не смыслишь в экономике, Аня! — Максим с грохотом захлопнул дверь, даже не взглянув на жену. — Поэтому с этого дня бюджет будет вести тот, кто умеет это делать. Я перевел всю зарплату и премию матери.
Аня медленно положила полотенце на край стола. В груди стало тесно от холодного спокойствия — верного признака того, что решение уже принято. Она не стала спрашивать, на что они будут покупать хлеб или платить за свет. Она просто разблокировала телефон.
— Как скажешь, дорогой. Раз Антонина Ивановна признана финансовым гением нашей семьи, я не смею возражать. Свою зарплату я только что отправила Вере Аркадьевне. Моя мама тоже женщина старой закалки, лишнего не потратит.
Максим ухмыльнулся, уверенный в своей победе. Ему казалось, что он наконец-то приструнил жену, которая «вечно тратит на всякую ерунду» вроде хорошего стирального порошка или свежей говядины. Он еще не знал, что его личная «финансовая стратегия» превратится в затяжное пике.
Первые три дня прошли под знаком бодрости. Максим ел щи, сваренные из остатков заморозки, и гордо заявлял, что экономия — это искусство. Однако к четвергу холодильник начал напоминать стерильную операционную. На полках сиротливо ютилась половинка луковицы и пустая банка из-под майонеза.
— Ань, а что у нас на ужин? — Максим заглянул в кастрюлю, где одиноко плавали три картофелины.
— Твоя любимая гречка, — Аня даже не повернула головы от книги. — Мама выдала мне сегодня ровно сто рублей на проезд. На масло не хватило. Ты своей матери звонил?
Максим раздраженно набрал номер. Антонина Ивановна ответила не сразу — на фоне слышался шум торгового центра.
— Мам, мне бы денег... Ну, на продукты. У нас дома шаром покати. Сколько? Пятьсот рублей? Мам, на пятьсот рублей сейчас только два пакета молока и батон можно купить... Что значит «учись терпеть»?
Он сбросил вызов, лицо его приобрело землистый оттенок. В ту ночь он долго не мог уснуть, слушая, как урчит в собственном животе. Безмолвие квартиры казалось ему почти осязаемым, тяжелым, как пыльный мешок.
В субботу наступил апогей. Максим, измученный неделей на пустой крупе и чае без сахара, буквально заставил Аню поехать к свекрови. Он был уверен: мать просто копит их деньги и сейчас, увидев изголодавшегося сына, накроет стол.
Антонина Ивановна встретила их при полном параде. На ногах у неё красовались новые кожаные сапоги с нарядной пряжкой, а на плечах — изящный палантин.
— Ой, детки, как хорошо, что зашли! — пропела она, крутясь перед зеркалом. — Посмотрите, какую прелесть я купила. Со скидкой! Максимка, ты же сам говорил: мама лучше распорядится. Вот я и подумала: сапоги — это инвестиция. А еда... ну что еда? В туалет всё уйдет.
Максим смотрел на новые сапоги матери, и в его глазах медленно закипала ярость. Та самая «мудрость», которой он так восхищался, обернулась против него. Пока он глотал пустую кашу, его деньги превращались в аксессуары.
— Мама, отдай карту, — глухо произнес он.
— Какую карту? Я её дома оставила, в сейфе. И вообще, я уже всё распределила. Там осталось совсем немного, на коммунальные платежи. Вы же на квартиру копите, я и экономлю. Для вашего же блага!
Домой они возвращались в полном вакууме. Максим молчал, вцепившись в руль так, что побелели пальцы — нет, не костяшки, а вся ладонь целиком. Он чувствовал себя преданным и униженным.
Как только они переступили порог, он схватил телефон и начал лихорадочно строчить сообщения. Через полчаса он выдохнул и повернулся к жене.
— Всё. Я забрал всё, что она не успела потратить. Больше ни копейки ей не дам. Ань, я был идиотом. Позвони своей маме, скажи, чтобы она завтра привезла продукты. Я... я готов признать, что ты лучше всех распоряжаешься деньгами.
Аня сидела на диване, сложив руки на коленях. На её лице не было ни торжества, ни радости. Она выглядела как человек, который закончил сложный расчет и увидел, что баланс не сходится.
— Знаешь, Максим, я ведь тебе не сказала главного. Моя мама не взяла у меня ни копейки.
Максим замер.
— В смысле? Куда же ты переводила свою зарплату и премию? Ты же показывала мне скриншоты...
— Я переводила их на свой новый накопительный счет. И мама об этом знала. Мы с ней договорились: эта неделя — твой персональный платный курс по финансовой грамотности. Вера Аркадьевна даже добавила мне немного, чтобы я могла спокойно обедать в кафе, пока ты «учился терпеть» на своей гречке.
Максим осел на стул, хлопая глазами.
— То есть... ты всё это время ела нормально? А я тут...
— А ты должен был понять, каково это — когда твое доверие используют как средство для покупки чужих сапог. И раз уж ты забрал свою зарплату обратно, это хорошо. Тебе эти деньги очень пригодятся.
— На продукты? — с надеждой спросил он.
— Нет, Максим. На оплату грузчиков. Я уже оплатила первый месяц аренды небольшой квартиры в соседнем районе. Видишь ли, когда мужчина считает, что его мать имеет больше прав на его труд, чем его жена, — этот мужчина всё еще остается ребенком. А я не хочу быть матерью для взрослого мальчика.
Аня встала и достала из-под кровати уже собранный чемодан. Она не собиралась уходить из собственной квартиры — квартира была её, куплена еще до брака, о чем Максим в своем порыве «главенства» совершенно забыл.
— Ключи на тумбочку, Максим. Твои вещи уже в мешках в прихожей. Можешь переезжать к Антонине Ивановне. У неё теперь есть отличные сапоги, а у тебя — бесценный опыт. Думаю, вы прекрасно проведете время за обсуждением экономии.
Она открыла входную дверь, пропуская его к выходу. В коридоре пахло чем-то резким и неприятным — наверное, той самой гречкой, которую он так и не доел. Максим стоял с пакетом вещей в руках, осознавая, что за одну неделю он потерял и жену, и уважение, и даже право на ужин. Аня закрыла дверь аккуратно, без лишнего шума, и этот негромкий щелчок замка прозвучал для него громче любого крика.