– Знаешь, о чем я думала, когда мерила это платье?
Продавщица в дешевом салоне на окраине города даже не обернулась. Она лениво листала ленту в телефоне, изредка поглядывая на меня в зеркало. Платье было простым, без страз и вышивки, но оно мне шло. Скромное, белое, почти невесомое.
– О чем? – без интереса спросила она.
– О том, что моя мама никогда меня в этом не увидит.
Продавщица поджала губы и отложила телефон. Стало неловко. Она молчала, а я смотрела на свое отражение и видела не невесту, а девчонку, которая в пятнадцать лет осталась одна. Совсем одна. Ни бабушек, ни теток, ни старших братьев. Только я и холодная квартира, которую надо было оплачивать.
В соседней примерочной хихикали две девушки. Они мерили пышные юбки и обсуждали мальчиков.
– А я тебе говорю, он на ней женился, потому что она залетела, – шептала одна.
– Да ладно, у них любовь, – отвечала вторая.
– Какая любовь? Он из области, она местная. Таких, как она, у них за ворота не пускают. Его мать её живьем съест.
Я замерла. Пластиковая вешалка хрустнула в руке.
Они не знали, о ком говорят. Просто болтали о чужой жизни, даже не подозревая, что их слова попадают точно в цель. В мою цель.
– Вы будете брать? – крикнула продавщица.
Я сняла платье, повесила его обратно на плечики и вышла, не сказав ни слова. Брать было не на что. Игорь дал мне денег на платье, но я решила, что мы просто распишемся. Без гостей, без фаты, без этого белого куска ткани, который делал меня похожей на чужую.
Я вообще чувствовала себя чужой в этом городе.
Мы познакомились полгода назад. Я работала на рынке по выходным, торговала вязаными носками, которые сама же и вязала по ночам. Руки у меня всегда были красные, в цыпках, потому что в будни я мыла полы в городской больнице. Работа не пыльная, люди не благодарят, но платят хоть что-то. Снимала я комнату у пожилой женщины, бабы Зины. Клоповник, конечно, но дешево.
В тот день на рынке было холодно. Октябрь выдался ветреным, люди кутались в куртки и не хотели доставать кошельки. Я сидела на раскладном стульчике, натянув шапку почти на глаза, и перебирала спицами. Игорь подошел неожиданно.
– Это вы сами вяжете?
Я подняла голову и чуть не выронила клубок. Передо мной стоял высокий парень в дорогом пальто, с чистыми руками и ухоженным лицом. Такие здесь не ходят. Таким здесь делать нечего.
– Сама, – ответила я и отвернулась.
– Красиво. Мне бы такой шарф. Теплый.
– Рынок вон там, – я махнула рукой в сторону крытых рядов. – Там китайским ширпотребом торгуют. Вам туда.
Он засмеялся. У него был легкий, какой-то детский смех.
– А мне от вас хочется.
Я тогда подумала, что он надо мной издевается. Приняла за нищенку, решил развлечься. Но он сел на корточки рядом с моим стульчиком и начал перебирать носки, рассматривая узоры.
– Вы где учились? – спросил он.
– В детдоме? – огрызнулась я. – Где учат выживать.
Он не обиделся. Только посмотрел на меня внимательно, долго.
– А родители?
– Нет родителей, – отрезала я. – Вы брать что-то будете или так, погреться зашли?
Он купил три пары носков и шарф. Отдал пять тысяч и не взял сдачу. Я хотела догнать, сунуть деньги обратно, но он уже сел в черную машину и уехал.
Через неделю он снова появился на рынке. Потом еще раз. И еще. Мы разговаривали. Я узнала, что он из областного центра, живет с матерью, у них свой бизнес. Я узнала, что он приезжает сюда по делам, на местный завод. Я узнала, что ему двадцать семь, а мне двадцать два, и что между нами пропасть размером с его пальто и мои красные руки.
– Ален, поехали со мной, – сказал он в тот вечер, когда мы сидели в дешевой шаурмичной, потому что я стеснялась вести его в свою комнату к бабе Зине. – Я познакомлю тебя с мамой. У нас большой дом, тебе не придется больше работать.
Я смотрела на его чистые руки и молчала.
– Игорь, я простая девушка. Твоя мама… она будет против?
– Главное, что я за тебя, – он взял меня за руку, и я вдруг почувствовала, как мои цыпки царапают его гладкую ладонь. – А мама… она привыкнет. Ты хорошая, она это поймет.
Он говорил это так уверенно, что я поверила.
Дура.
Баба Зина, когда я сказала, что уезжаю, долго качала головой.
– Смотри, девка, не обожгись. Богатые – они как кошки: к себе близко не подпускают, а если и подпустят, то только чтоб согреться, а потом вышвырнут.
Я отмахнулась. Я была молодая, глупая и очень уставшая от жизни, где каждый день надо выживать. Игорь казался мне спасением.
В день отъезда я собрала свои пожитки в один потрепанный чемодан. Там были две кофты, джинсы, ботинки на смену и фотография родителей, пожелтевшая от времени. Мама и папа улыбались мне с этого квадратика картона. Они погибли, когда мне было пятнадцать. Грузовик на трассе, мгновенная смерть. После них осталась только я и долг за машину, который пришлось отдавать три года.
Игорь ждал в машине у подъезда. Баба Зина перекрестила меня в прихожей и сунула в карман сто рублей.
– На первое время, – сказала она. – Мало ли что.
Я поцеловала ее в морщинистую щеку и вышла.
Всю дорогу до областного центра я смотрела в окно и не верила, что это происходит со мной. Деревни сменялись полями, поля – лесами, а потом начались многоэтажки, торговые центры, широкие проспекты. Чужой город. Чужая жизнь.
– Не бойся, – Игорь сжал мою руку на светофоре. – Все будет хорошо.
Я кивнула. А сама думала о том, что надо было купить то платье. Хоть какое-то. Чтобы не встречать его мать в старом пуховике и стоптанных сапогах.
Но деньги я отдала за долги бабе Зине за последний месяц. Чтобы совесть была чиста.
Мы подъехали к воротам. Высоким, кованым, с камерой над калиткой. Я сглотнула. Игорь нажал кнопку домофона.
– Мам, мы приехали. Открывай.
Ворота бесшумно поползли в сторону. За ними открылся дом. Большой, кирпичный, с колоннами у входа и дорожками, выложенными плиткой. Я таких только в кино видела.
– Красиво, – выдохнула я.
– Это еще не дом, – улыбнулся Игорь. – Дом дальше.
Мы проехали по дорожке и остановились у крыльца. Дверь открылась, и на пороге появилась она.
Женщина лет пятидесяти, подтянутая, с идеальной укладкой и бриллиантами в ушах. На ней был шелковый халат, а на ногах – тапочки с мехом. Она смотрела на меня так, будто я была мухой, случайно залетевшей в ее стерильный дом.
– Мама, знакомься, это Алена, – Игорь вышел из машины и подал мне руку.
Я выбралась, придерживая свой старый чемодан, который сразу же показался мне нищим и уродливым.
– Алена, – повторила женщина. Голос у нее был низкий, спокойный. – Очень приятно.
Она не улыбнулась. Ни капельки.
– Проходите.
Я перешагнула порог и поняла: здесь мне не рады. Совсем.
В прихожей пахло деревом и дорогими духами. Пол был выложен мраморной плиткой, холодной даже сквозь подошву моих стоптанных сапог. Я стояла на коврике и не знала, куда себя деть. Чемодан казался лишним, пуховик — грязным, я сама — чужой.
— Игорь, раздень гостью, — сказала Валентина Ивановна, не оборачиваясь. Она уже шла вглубь дома, и голос ее звучал так, будто она отдавала распоряжение прислуге.
Игорь помог мне снять куртку. Повесил в огромный шкаф, где на вешалках ровными рядами висели пальто и шубы. Мой пуховик смотрелся среди них дворнягой на выставке породистых собак.
— Пойдем, я покажу дом, — Игорь взял меня за руку.
Мы прошли через холл в гостиную. Я таких комнат не видела даже по телевизору. Высокие потолки, огромный камин, мягкие диваны, на стенах картины в тяжелых рамах. На журнальном столике стояла ваза с живыми цветами, хотя на улице был октябрь.
— Садитесь, — Валентина Ивановна указала на диван. Сама она села в кресло напротив, положив ногу на ногу. Халат распахнулся, открывая шелковую пижаму. — Игорь, принеси нам чай.
Игорь послушно вышел. Я осталась одна с этой женщиной, и тишина между нами была тяжелой, как бетонная плита.
— Алена, — начала она, разглядывая меня так же внимательно, как я разглядывала ее дом. — Расскажи о себе. Игорь сказал, у тебя нет родителей.
— Нет, — ответила я тихо. — Погибли, когда я в школе училась.
— И где же ты жила все это время?
— Снимала комнату. Работала.
— Работала, — повторила она, будто пробуя слово на вкус. — Кем, если не секрет?
— В больнице уборщицей. На рынке по выходным.
Валентина Ивановна не изменилась в лице. Ни бровью не повела, ни губ не поджала. Только глаза стали холоднее, хотя, казалось, холоднее уже некуда.
— Понятно, — сказала она. — Образование?
— Школа. Девять классов.
— А почему не десять и одиннадцать?
— Учиться надо было деньги зарабатывать, — я почувствовала, как внутри закипает злость. Она спрашивала так, будто я специально выбрала такую жизнь, будто мне было с чего выбирать.
Игорь вернулся с подносом. На подносе стояли тонкие фарфоровые чашки, заварник с чаем, сахарница и вазочка с печеньем. Он поставил все на стол и сел рядом со мной, обняв за плечи. Я почувствовала, как Валентина Ивановна смотрит на его руку, лежащую на моем плече.
— Мам, Алена очень хорошая, — сказал Игорь, будто пытаясь защитить меня от ее взгляда. — Она трудолюбивая, добрая. Ты не смотри, что у нее никого нет. Это даже лучше. Она будет нашей семьей.
— Нашей семьей, — снова повторила Валентина Ивановна, но теперь в ее голосе появились новые нотки. — Игорь, можно тебя на минуту?
Она встала и вышла из гостиной. Игорь вздохнул, поцеловал меня в висок и пошел за ней.
Я осталась одна. Сидела на этом дорогом диване, боялась дышать и рассматривала комнату. Все здесь было чужое, не мое. И я вдруг отчетливо поняла, что не впишусь в этот дом никогда. Как этот дешевый пуховик в шкафу с шубами.
Из коридора доносились приглушенные голоса. Я не слышала слов, но интонации угадывала отчетливо. Валентина Ивановна говорила резко, жестко. Игорь отвечал тихо, оправдываясь.
Минут через десять он вернулся. Лицо у него было виноватое.
— Ален, — он сел рядом, взял мои руки в свои. — Мама немного переживает. Она устала, у нее был трудный день. Ты не обижайся на нее, хорошо? Она просто хочет, чтобы у меня все было хорошо. Она привыкнет, вот увидишь.
Я молчала. Что я могла сказать? Что я уже все поняла? Что мне хочется встать и уйти прямо сейчас, пока не поздно?
— И еще, — Игорь замялся. — Мама просила… ну, чтобы вы с ней познакомились поближе. Поживи пока здесь, помоги ей немного по дому. Ей тяжело одной управляться с таким хозяйством. А когда я вернусь из командировки, мы что-нибудь придумаем.
— Командировки? — переспросила я.
— Да, завтра утром лечу. На неделю, может, на две. Но ты не бойся, мама здесь, Кристина приезжает часто. Не скучно будет.
Он говорил это так легко, будто оставлял меня в санатории, а не в доме, где на меня смотрели как на таракана.
— Игорь, может, мне лучше вернуться? Пока не поздно? — тихо спросила я.
Он прижал меня к себе крепко, сильно.
— Глупая. Ты моя невеста. Мы распишемся, как только я вернусь. Потерпи немного. Ради нас.
Я потерпела.
Утром Игорь уехал. Я стояла у окна в комнате, которую мне выделили, и смотрела, как его машина выезжает за ворота. Комната была маленькой, почти спартанской: кровать, шкаф, тумбочка. Раньше здесь, наверное, жила прислуга.
В дверь постучали. Я открыла — на пороге стояла Валентина Ивановна. Уже одетая, причесанная, с идеальным макияжем.
— Проснулась? — спросила она. — Хорошо. Завтрак готовь на кухне. Я ем в восемь, Кристина приедет к обеду, она любит легко. Продукты в холодильнике, разберешься.
Я смотрела на нее и не верила своим ушам.
— Я… готовить?
— А что ты еще умеешь? — она усмехнулась. — Уборщица, продавщица. Готовить-то хоть умеешь? Или только носки вязать?
— Умею, — ответила я, чувствуя, как краснею.
— Вот и чудно. Фартук в ящике стола. И посуду не бей, она дорогая.
Она ушла, а я еще долго стояла посреди комнаты. Потом спустилась на кухню. Кухня была огромная, с техникой, которую я видела только в журналах. Я нашла холодильник, открыла. Там было все: сыры, колбасы, овощи, фрукты. Я достала яйца, помидоры, зелень. Решила сделать омлет.
Когда завтрак был готов, Валентина Ивановна спустилась. Села за стол, окинула взглядом тарелку.
— А где сок? — спросила она.
— Я не нашла.
— В холодильнике, в дверце. Не видела?
— Не видела.
Она вздохнула так тяжело, будто я призналась в смертном грехе. Встала, сама достала сок, налила в стакан. Села обратно.
— Ты ешь со мной или как? — спросила она, глядя на тарелку. Я стояла у стола, не зная, можно ли мне сесть.
— Я на кухне поем, — почему-то сказала я.
— Как хочешь.
Я ушла на кухню, налила себе чай, села на табурет. Есть не хотелось. В горле стоял ком.
Через полчаса приехала Кристина. Я услышала, как хлопнула входная дверь, как зацокали каблуки по мрамору.
— Мамуль, я голодная как волк! — крикнула она из прихожей.
Потом они вошли на кухню вместе. Кристина была похожа на мать: такая же ухоженная, холеная, в дорогой одежде. Она окинула меня взглядом с ног до головы и улыбнулась. Улыбка была не злая, но какая-то... оценивающая.
— Привет, — сказала она. — Ты Алена? Игорь рассказывал. Ну, показывай, что умеешь.
— Что именно? — не поняла я.
— Готовить, конечно. Я есть хочу.
Я посмотрела на Валентину Ивановну. Та стояла с каменным лицом.
— Что приготовить? — спросила я.
— Что хочешь. Удиви нас, — Кристина засмеялась и села за стол.
Я открыла холодильник, достала мясо, овощи. Решила сделать мясо по-французски. Картошку пожарить. Салат.
Пока я готовила, они сидели на кухне и разговаривали. Обо мне. Будто меня здесь не было.
— Мам, ну и как тебе этот подарок Игоря? — спросила Кристина.
— Тихо, она же слышит, — ответила Валентина Ивановна, но не шепотом, а обычным голосом.
— И пусть слышит. Правда глаза колет. Игорь дурак, влюбился в первую встречную. А ты чего смотрела?
— А что я могла сделать? Он взрослый мальчик.
— Могла бы познакомить с нормальной девушкой. Вон у Светланы из клуба дочка замуж собирается, бизнес у них, связи. А это кто?
— Тихо, я сказала.
Я резала лук и плакала. То ли от лука, то ли от того, что слышала.
Обед удался. Мясо было сочным, картошка золотистой, салат свежим. Кристина ела и нахваливала.
— А ничего так готовит, — сказала она с набитым ртом. — Будешь у нас поваром?
Они с матерью переглянулись и засмеялись.
Я молча убирала посуду.
Вечером, когда я мыла пол в гостиной (Валентина Ивановна сказала, что уборщица придет только завтра, а сегодня надо помыть срочно), Кристина развалилась на диване с телефоном.
— Алена, — позвала она, не отрываясь от экрана. — Принеси мне чай. Зеленый, без сахара.
Я выпрямилась, держа в руках швабру.
— Я мою пол.
— И что? Помоешь потом. Я сейчас хочу.
Я пошла на кухню, поставила чайник. Заварила чай, принесла.
— На стол поставь, — бросила Кристина, даже не взглянув на меня.
Я поставила. Вернулась к швабре.
Когда я закончила, уже стемнело. Валентина Ивановна ушла к себе, Кристина уехала. Я осталась одна в этом огромном чужом доме. Поднялась в свою комнату, села на кровать и долго смотрела в одну точку.
Позвонил Игорь.
— Как ты, родная? — голос у него был веселый, легкий.
— Нормально, — ответила я.
— Мама не обижает?
— Нет, все хорошо.
— Я так и знал! Я говорил, она привыкнет. Ты просто будь собой, и все наладится.
— Игорь, — я хотела сказать ему правду, рассказать про сегодняшний день, про унижения, про то, что я здесь не невеста, а прислуга. Но он перебил:
— Ален, прости, тут дела. Я перезвоню завтра. Целую.
И отключился.
Я лежала в темноте на узкой кровати и смотрела в потолок. Где-то далеко, в другой жизни, осталась баба Зина, моя комната с тараканами, рынок, больница. Там было тяжело, но там я была хозяйкой своей жизни. А здесь я стала никем.
Утром все повторилось. Завтрак для Валентины Ивановны, обед для Кристины, мытье посуды, уборка. Потом Кристина привезла ворох одежды и сказала:
— Постирай это. Только руками, в машинке нельзя. И погладь аккуратно, вещи дорогие.
Я стирала в ванной кружевное белье, которое стоило, наверное, как моя месячная зарплата, и думала о том, сколько это будет продолжаться.
Так прошел день, второй, третий. Игорь звонил редко, говорил быстро и всегда был занят. Я перестала ему жаловаться. Зачем? Он же не слышал.
На пятый день случилось то, что случилось. Валентина Ивановна позвала меня в гостиную. Она сидела в кресле, пила чай и смотрела телевизор. Рядом на диване лежала Кристина, листала журнал.
— Алена, подойди, — сказала Валентина Ивановна.
Я подошла.
— Скажи, а где твои вещи?
— Вещи? — не поняла я. — В комнате.
— Я про другое. Про приданое. Что ты принесла в этот дом? Кроме себя и своего чемодана с тряпками?
Я молчала.
— Игорь говорит, у вас свадьба скоро. А где свадьба? Где гости? Где платье? У тебя есть платье?
— Нет, — тихо ответила я.
— А деньги? У тебя есть деньги на свадьбу?
— Нет.
Валентина Ивановна поставила чашку на стол.
— Ты понимаешь, что мой сын собирается жениться на девушке, у которой нет ни кола ни двора? Что люди скажут? Что он нашел нищенку на рынке?
Кристина хихикнула, не отрываясь от журнала.
— Я не нищенка, — сказала я. — Я работаю.
— Где ты работаешь? — усмехнулась Валентина Ивановна. — Ты здесь живешь за мой счет, ешь мою еду, спишь в моем доме. И ничего не даешь взамен. Только и умеешь, что полы мыть да яичницу жарить. Так это любая дура умеет.
Я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони.
— Я умею работать. Я всегда работала. И здесь я тоже работаю. Убираю, готовлю, стираю.
— Работаешь? — Валентина Ивановна подняла бровь. — Ты живешь в моем доме. Это называется не работа, это называется проживание. Ты должна быть благодарна, что я тебя вообще пустила на порог.
— Мам, да ладно тебе, — лениво протянула Кристина. — Пусть живет. Нам же лучше: и убирает, и готовит. Бесплатная прислуга.
Я смотрела на них и понимала, что они правы. Именно так они меня и воспринимали. Не как невесту Игоря, не как будущую жену, а как бесплатную рабочую силу, которую можно унижать и помыкать.
Я развернулась и пошла к себе. Собрала чемодан. Те же две кофты, те же джинсы, та же фотография родителей. Спустилась вниз.
— Я ухожу, — сказала я, стоя в дверях гостиной.
Валентина Ивановна даже не обернулась.
— Куда ты пойдешь? — спокойно спросила она. — В свою каморку с тараканами? Обратно на рынок? У тебя нет ничего. И никого. Иди, конечно. Но запомни: если уйдешь, обратно не пущу. И Игоря ты больше не увидишь. Он мой сын, он послушает меня.
Кристина наконец оторвалась от журнала и с интересом уставилась на меня.
— Давай, иди, — подначила она. — Посмотрим, как ты там без нас.
Я стояла с чемоданом в руках и понимала, что они правы. Идти мне некуда. Возвращаться к бабе Зине? Стыдно. Я уезжала с победой, с женихом, с надеждой. А вернусь ни с чем.
Я поставила чемодан на пол.
— Вот и умница, — сказала Валентина Ивановна. — А теперь иди на кухню и приготовь ужин. К восьми придут гости.
Я пошла на кухню.
В тот вечер я готовила на десять человек. Руки дрожали, когда я резала овощи, когда жарила мясо, когда накрывала на стол. Гости пришли шумные, веселые. Валентина Ивановна представила меня как «помощницу по хозяйству». Я разносила закуски, убирала пустые тарелки, мыла бокалы. Никто не обращал на меня внимания.
Ночью, когда все ушли, я сидела на кухне и пила холодный чай. В доме было тихо. Только где-то наверху шумела вода — Валентина Ивановна принимала душ.
Я думала о том, что будет дальше. Игорь вернется через неделю. Что он скажет? Заметила ли я вообще, что его нет рядом? Почему он не звонит, не спрашивает, как я?
На следующий день я узнала, что беременна.
Я узнала об этом случайно. Месячных не было уже давно, но я списывала на стресс. На нервы. На постоянное недосыпание и чужую еду, к которой мой желудок никак не мог привыкнуть.
В аптеку я выбралась утром, когда Валентина Ивановна уехала в салон красоты, а Кристина еще спала. Шла пешком до ближайшей аптеки, прятала лицо в воротник старого пуховика и молилась, чтобы никого не встретить. Чтобы не пришлось объяснять, зачем мне тест.
В аптеке женщина в белом халате посмотрела на меня с пониманием. Наверное, подумала, что я какая-нибудь студентка, попавшая в переплет. А я стояла и смотрела на витрину с тестами и не могла выбрать. Все они казались одинаковыми.
— Этот возьмите, — сказала женщина. — Не ошибается.
Я взяла. Расплатилась последними деньгами, которые оставались в кармане пуховика еще с рынка. И быстро пошла обратно, пряча коробку в карман.
В дом я вошла тихо, как мышь. На цыпочках поднялась в свою комнату, закрыла дверь на щеколду, которой там никогда не было, но я все равно проверила. Села на кровать, разорвала упаковку. Прочитала инструкцию. Сделала все, как написано.
Потом села и стала ждать.
Минуты тянулись бесконечно. Я смотрела на часы, потом на тест, потом снова на часы. Сердце колотилось где-то в горле.
Когда я наконец решилась посмотреть, на тесте было две полоски. Яркие, четкие, как приговор.
Я беременна.
Я сидела на кровати, сжимая в руках этот пластиковый прямоугольник, и не знала, плакать мне или смеяться. Ребенок. От Игоря. Внук Валентины Ивановны.
Теперь-то все изменится.
Я так думала. Честно. Я почему-то решила, что новость о беременности заставит свекровь посмотреть на меня другими глазами. Что я перестану быть для нее прислугой. Что я стану матерью ее внука, а значит, членом семьи.
Дура.
В тот день я ничего не сказала. Решила дождаться Игоря. Он должен был вернуться через три дня. Я хотела сообщить ему первому, увидеть его лицо, его радость.
Я представляла, как он обнимет меня, закружит по комнате, скажет, как сильно любит. Как мы вместе пойдем к его матери и объявим ей. Как она вынуждена будет принять меня, потому что я ношу ее внука.
Три дня я ходила сама не своя. Готовила, убирала, стирала, но делала все как в тумане. Валентина Ивановна заметила.
— Ты чего сегодня вареники пересолила? — спросила она за ужином. — Совсем думать разучилась?
— Извините, — сказала я. — Задумалась.
— О чем тебе думать? — хмыкнула Кристина. — Голову нечем занять?
Я промолчала. Сцепила зубы и промолчала. Скоро они узнают. Скоро все будет по-другому.
Игорь вернулся в пятницу вечером. Я услышала шум машины, подбежала к окну и увидела, как его черный автомобиль заезжает в ворота. Сердце ушло в пятки. Я поправила волосы, одернула кофту и побежала вниз.
Он уже входил в дом. Уставший, с дорожной сумкой в руке, но улыбающийся.
— Алена! — он обнял меня, поцеловал в макушку. — Соскучилась?
— Очень, — прошептала я.
Из гостиной вышла Валентина Ивановна.
— Сынок приехал! — она расцвела в улыбке, подошла к нему, обняла. — Устал? Голодный? Алена, чего стоишь? Накрывай на стол быстро.
Я пошла на кухню. Доставала тарелки, нарезала хлеб, грела ужин. А сама думала, когда же я смогу остаться с Игорем наедине.
Ужинали в гостиной. Валентина Ивановна сидела во главе стола и рассказывала Игорю про свои дела, про какие-то свои встречи, про подруг. Кристина вставляла комментарии. Я сидела тихо и почти не ела. Кусок в горло не лез.
— Ты чего не ешь? — спросил Игорь. — Плохо себя чувствуешь?
Я подняла на него глаза.
— Игорь, мне нужно тебе сказать. Наедине.
Валентина Ивановна сразу насторожилась.
— Какие секреты от матери? Говори при всех.
— Мам, дай человеку пять минут, — Игорь встал из-за стола. — Мы сейчас.
Он взял меня за руку, и мы вышли в холл. Поднялись на второй этаж, в его комнату. Я там еще ни разу не была. Большая, светлая, с огромной кроватью и шкафами во всю стену.
— Что случилось? — спросил он. — Ты такая бледная. Тебя обижают?
— Нет, — я смотрела на него и вдруг испугалась. А вдруг он не обрадуется? Вдруг он скажет, что рано? Вдруг…
— Я беременна, — выдохнула я.
Игорь замер. Смотрел на меня, не мигая.
— Что?
— Беременна. Тест делала. Две полоски.
Он молчал несколько секунд. Потом лицо его изменилось. Он улыбнулся. Широко, радостно.
— Правда? Аленка, правда?
— Правда.
Он подхватил меня на руки и закружил по комнате. Так, как я и представляла. Я смеялась и плакала одновременно.
— Сын! — закричал он. — У меня будет сын!
— А может, дочь.
— Еще лучше! Дочь, как ты. Маленькая, рыженькая.
Он поставил меня на пол и поцеловал.
— Надо маме сказать. Пойдем.
— Я боюсь, — призналась я.
— Не бойся. Она обрадуется. Она внуков давно ждет.
Он не знал. Он правда не знал, какая у него мать.
Мы спустились в гостиную. Валентина Ивановна и Кристина сидели на диване и пили чай.
— Мам, у нас новость, — торжественно объявил Игорь. — Алена беременна. У тебя будет внук.
Я смотрела на свекровь и ждала. Ждала хоть какой-то эмоции. Радости. Удивления. Хотя бы улыбки.
Она поставила чашку на стол. Медленно. Аккуратно.
— Беременна, — повторила она. — И давно?
— Недели три-четыре, — тихо сказала я.
— Понятно.
Она посмотрела на Кристину. Та пожала плечами.
— Что ж, — Валентина Ивановна встала. — Поздравляю. Только непонятно, чему радоваться. Свадьбы еще нет, ни кола ни двора у невесты нет, а уже беременна. Хорошенькое дело.
— Мама! — Игорь опешил. — Ты чего?
— А ничего. Я правду говорю. Ты подумал, как мы это все будем оформлять? Где она рожать будет? На что жить? Ты работаешь, я понимаю, но твоих денег на всех не хватит, если еще и ребенка тащить.
— Моих денег хватит, — жестко сказал Игорь. — Я не мальчик, сам зарабатываю.
— Ты зарабатываешь, но живешь в моем доме. Ешь мою еду. Пользуешься моими связями. Или ты забыл?
— Мам, прекрати.
Кристина сидела с довольным лицом и переводила взгляд с матери на брата. Ей нравилось представление.
— Я ничего не забыл, — Игорь взял меня за руку. — Мы поженимся. Как только, так сразу. И будем жить своей семьей.
— Где? — усмехнулась Валентина Ивановна. — В ее комнате для прислуги?
Я вздрогнула. Значит, она знала. Знала, что поселила меня в бывшую комнату горничной.
— Мы снимем квартиру, — твердо сказал Игорь.
— На что? Ты квартиру видел? Хорошая квартира стоит как твоя годовая зарплата. А еще ребенок, пеленки, распашонки, врачи. Ты готов к этому?
Игорь молчал.
— То-то же, — Валентина Ивановна села обратно на диван. — Ладно. Живите пока здесь. Рожай, — она кивнула в мою сторону. — А там видно будет. Но имей в виду, Алена: ребенок — это большая ответственность. И большие расходы. Если ты думаешь, что я буду содержать тебя и твоего выкормыша, ты ошибаешься.
— Это не выкормыш, — тихо сказала я. — Это ваш внук.
— Посмотрим, — отрезала она.
Игорь хотел что-то сказать, но она остановила его взглядом.
— Все, разговор закончен. Я спать.
Она ушла. Кристина поднялась следом.
— Спокойной ночи, молодые родители, — пропела она и скрылась на лестнице.
Мы остались одни. Игорь обнял меня.
— Не обращай внимания. Она просто не ожидала. Переварить надо. Завтра все будет по-другому.
Я кивнула. Мне очень хотелось верить.
Но завтра ничего не изменилось. И послезавтра. И через неделю.
Валентина Ивановна вела себя так, будто никакой беременности не было. Она по-прежнему требовала, чтобы я готовила, убирала, стирала. По-прежнему называла меня Аленой, но с таким оттенком, будто это слово было ругательством.
Игорь уехал в новую командировку через четыре дня. Сказал, что ненадолго, на недельку, надо закрыть проект. Поцеловал на прощание и уехал.
Я осталась одна.
Живот начал расти быстро. Или мне только казалось. Я часто стояла перед зеркалом в ванной, рассматривала себя и пыталась представить, как буду выглядеть через полгода. Через семь месяцев. Когда рожу.
Кристина заметила первой.
— Ого, — сказала она однажды за завтраком. — А животик уже видно. Ты чего, двойню носишь?
Я промолчала.
— Мам, ты посмотри, — обратилась она к Валентине Ивановне. — Она же скоро в дверь не пройдет.
— Ничего, — ответила та. — Родит, похудеет. Или не похудеет. Какая разница.
Я смотрела в свою тарелку и считала про себя дни до возвращения Игоря.
Он не вернулся через неделю. Позвонил и сказал, что дела задерживают, что приедет через десять дней. Потом еще через десять. Потом вообще перестал звонить.
Я звонила сама. Он брал трубку, говорил усталым голосом, что все нормально, что любит, что скоро приедет. И отключался.
Месяц. Два. Три.
Живот рос. Вместе с ним росло и отчаяние.
Валентина Ивановна однажды зашла ко мне в комнату. Без стука. Просто открыла дверь и вошла.
Я сидела на кровати и вязала маленькие носочки. Белые, мягкие, из шерсти, которую купила на последние деньги.
— Чем занимаешься? — спросила она.
— Носки вяжу, — ответила я. — Для ребенка.
Она подошла ближе, взяла в руки носочек. Рассмотрела.
— Красиво, — сказала она неожиданно. — Ты вяжешь хорошо.
Я удивилась. Это был первый комплимент от нее за все время.
— Спасибо.
Она положила носочек обратно.
— Алена, я поговорить пришла. Ты понимаешь, что Игорь не спешит возвращаться?
Я замерла.
— Он занят, — сказала я. — Работа.
— Работа, — усмехнулась она. — Дура ты, Алена. Он не вернется. Не к тебе. Он нашел себе другую.
Я смотрела на нее и не верила.
— Что?
— То. Дочка Светланы из клуба. Красивая, богатая, с приданым. Они уже встречаются. А ты так... залетная ошибка.
— Вы врете, — прошептала я.
— Я? — она подняла бровь. — Зачем мне врать? Хочешь, фотографии покажу? Они в ресторане вместе, вчера были. У людей все серьезно.
Она достала телефон, покрутила что-то и протянула мне.
Я увидела Игоря. Он сидел за столиком в ресторане, напротив него сидела девушка — красивая, ухоженная, с длинными волосами. Они смеялись. Она положила руку на его руку. Он не убирал.
У меня потемнело в глазах.
— Отдайте, — я протянула телефон. Голос дрожал.
Она забрала.
— Так что думай, Алена. Ребенка родишь, а дальше что? Игорь жениться на тебе не будет. У него теперь другая жизнь. Ты ему не нужна.
— Он любил меня, — сказала я.
— Любил, — согласилась она. — Пока не встретил ту, которая ровня. А ты кто? Сирота, нищая, уборщица. Какая из тебя жена бизнесмену? Ты посмотри на себя. Руки в цыпках, одежда с рынка, образования нет. Стыдно с такой в люди выйти.
Каждое слово было ударом. Я сидела и слушала, и не могла пошевелиться.
— Я предлагаю тебе сделку, — сказала Валентина Ивановна. — Ты рожаешь, ребенка оставляешь нам. Мы его вырастим, дадим все: образование, дом, будущее. А ты получаешь квартиру в городе и деньги. Нормальную сумму, на которую можно начать новую жизнь. Уедешь куда-нибудь, устроишься, может, даже замуж выйдешь. А ребенок будет расти в достатке, не в нищете.
Я смотрела на нее и не верила своим ушам.
— Вы предлагаете мне продать ребенка?
— Я предлагаю тебе подумать о его будущем. Ты можешь дать ему то, что дадим мы? Квартиру в общаге? Жизнь на пособие? Вечные долги? Он будет тебе благодарен, когда вырастет и поймет, что его мать — нищенка?
— Замолчите, — сказала я.
— Что?
— Замолчите! — закричала я. — Убирайтесь из моей комнаты!
Валентина Ивановна усмехнулась, покачала головой и вышла.
Я осталась одна. Смотрела на свои руки, на вязаные носочки, на живот, в котором толкался ребенок. И плакала. Долго, горько, навзрыд.
Я звонила Игорю весь вечер. Он не брал трубку. Написала сообщение: «Это правда, что у тебя кто-то есть?»
Он прочитал. Не ответил.
Утром я проснулась от боли. Низ живота тянуло, крутило. Я подумала, что это от нервов. Пошла на кухню, сделала чай. Боль не проходила. Стала сильнее.
Я пошла в туалет и увидела кровь.
Дальше все было как в тумане. Я кричала. Прибежала Кристина, вызвала скорую. Валентина Ивановна стояла в стороне и смотрела.
В больнице врачи сказали, что ребенок жив, но надо лежать, сохранять. Что у меня угроза выкидыша из-за сильного стресса.
Я лежала на каталке и смотрела в белый потолок. Рядом сидела медсестра и заполняла бумаги.
— Кого позвать? Родственники есть? — спросила она.
— Никого, — ответила я. — Нет никого.
Через два дня меня выписали. Велели лежать, не напрягаться, никаких физических нагрузок. Вообще никаких.
Я вернулась в дом. Валентина Ивановна встретила меня в холле.
— Ну что, не выкинула еще? — спросила она.
Я посмотрела на нее и вдруг поняла: она ждала этого. Она хотела, чтобы я потеряла ребенка. Тогда все вопросы решились бы сами собой.
— Ребенок жив, — сказала я. — И я буду его беречь.
— Как знаешь, — она пожала плечами. — Только учти: лежать тебе никто не даст. У нас свои порядки. Если не будешь работать, будешь есть за свой счет. Деньги у тебя есть?
У меня не было.
— Вот и я о том же. Так что иди на кухню, завтрак готовь.
Я пошла.
С того дня начался ад. Я работала, несмотря на угрозу выкидыша. Мыла полы, готовила, стирала, гладила. Валентина Ивановна делала вид, что ничего не знает. А я молчала, терпела и ждала.
Чего? Сама не знала.
Игорь не звонил. Я перестала ему писать. Зачем? Чтобы еще раз услышать тишину?
Иногда по ночам я лежала в своей комнате, гладила живот и разговаривала с ребенком.
— Ты прости меня, маленький. Что выбрала такого папу. Что привезла тебя сюда. Но мы выберемся. Обязательно выберемся. Только подрасти немного. Только родись. А там мы уйдем. Я тебе обещаю.
Ребенок толкался в ответ, будто слышал.
Месяц шел за месяцем. Живот стал большим, тяжелым. Ходить было трудно, но я ходила. Варила супы, жарила котлеты, пекла пироги. Кристина иногда бросала взгляд на мой живот и отворачивалась. Ей было все равно.
Однажды, когда я мыла окна в гостиной (Валентина Ивановна сказала, что скоро гости, должно быть чисто), у меня закружилась голова. Я схватилась за подоконник, чтобы не упасть. Ткань тряпки выскользнула из рук и упала на пол.
Из кухни вышла Валентина Ивановна.
— Чего встала? Работай давай.
— Плохо мне, — прошептала я.
— Все тебе плохо. Беременные все ноют. Ничего, не развалишься.
Я взяла тряпку и продолжила мыть.
Вечером, когда я ложилась спать, почувствовала странное шевеление. Не толчок, а что-то другое. Будто ребенок перевернулся.
Я замерла, прислушиваясь. Все было тихо.
А через час начались схватки.
Ночью я проснулась от того, что низ живота стянуло тугим кольцом. Схватка. Я посмотрела на часы — половина третьего. Лежала тихо, боялась дышать, ждала. Через пятнадцать минут повторилось. Еще через десять — снова.
Я встала, включила свет. Руки дрожали, когда я натягивала халат. Надо было собираться в больницу. Документы, вещи — я приготовила сумку еще месяц назад и спрятала под кровать, чтобы Валентина Ивановна не нашла. Она бы обязательно сказала, что рано, что нечего панику наводить.
Схватки нарастали медленно. Я спустилась на первый этаж, чтобы позвонить в скорую. Своего телефона у меня не было — старый сломался, а новый Игорь обещал купить, но так и не купил. В доме был стационарный аппарат в холле.
Я набрала номер, продиктовала адрес. Диспетчер сказала ждать.
В гостиной зажегся свет. На пороге стояла Валентина Ивановна в шелковом халате, с идеальной укладкой, будто и не спала вовсе.
— Ты чего шумишь? — спросила она, разглядывая меня.
— Рожаю, — выдохнула я, схватившись за живот. Очередная схватка скрутила так, что я согнулась пополам.
Она смотрела на меня спокойно, даже с каким-то любопытством.
— Скорую вызвала?
— Да.
— Ну-ну. Иди сядь, не стой на пороге.
Она прошла в гостиную, села в кресло и включила телевизор. Я кое-как добралась до дивана и рухнула на него. Схватки шли одна за другой, я считала минуты и молилась, чтобы скорая приехала быстрее.
Валентина Ивановна сидела и смотрела какой-то ночной фильм. Ко мне не подошла, не спросила, нужна ли помощь. Сидела и молчала.
Кристина спустилась через полчаса. Зевала, куталась в халат.
— Чего шум? — спросила она.
— Алена рожает, — ответила Валентина Ивановна, не отрываясь от экрана.
— Ого, — Кристина посмотрела на меня. — Ну давай, рожай. Нам наследник нужен.
Они засмеялись. Обе.
Скорая приехала через сорок минут. Врач — молодая женщина в куртке поверх формы — быстро осмотрела меня и скомандовала носилки.
— Сама дойду, — прошептала я.
— Не надо, — сказала она строго. — У вас схватки частые, давление скачет. Полежите.
Пока меня грузили в машину, Валентина Ивановна стояла на крыльце, скрестив руки на груди.
— Звоните, как родит, — крикнула она врачу. И ушла в дом.
В машине меня трясло. То ли от холода, то ли от страха. Врач сидела рядом, держала за руку.
— Первые роды? — спросила она.
— Первые.
— Не бойтесь, все будет хорошо. Сколько недель?
— Тридцать две, — сказала я.
Она нахмурилась.
— Рано. Но бывает, ничего страшного. Главное, чтобы ребеночек окреп.
В роддоме меня сразу увезли в предродовую. Дальше все смешалось в один бесконечный крик. Я не буду описывать, как это было больно. Скажу только, что когда мне положили на грудь маленький теплый комочек, я забыла все. И унижения, и боль, и страх.
Мальчик.
Маленький, сморщенный, с тоненькими ручками и ножками. Он пискнул и затих, прижавшись ко мне.
— Молодец, мамочка, — сказала акушерка. — Сыночек у вас. Крепкий, хоть и рано. Но ничего, выходим.
Я смотрела на него и плакала. Слезы текли сами собой, я даже не пыталась их вытирать.
— Три триста, — сказала врач. — Для тридцати двух недель очень даже хорошо. Подышит немного под наблюдением, и все будет нормально.
Сына забрали в детское отделение. Меня перевели в палату. Я лежала одна, смотрела в белый потолок и думала, как назвать малыша. Мы с Игорем не обсуждали имена. Вообще ничего не обсуждали.
Я достала телефон — мне дали позвонить из ординаторской. Набрала Игоря. Долгие гудки, потом сброс. Еще раз — сброс. Написала сообщение: «Я родила. Сына. Три триста».
Он прочитал. Не ответил.
Я пролежала в роддоме пять дней. За это время никто не пришел. Ни Игорь, ни Валентина Ивановна, ни Кристина. Ни одного звонка. Только баба Зина, которой я каким-то чудом дозвонилась, прислала перевод на тысячу рублей и написала: «Держись, девка. Я за тебя молюсь».
На пятый день сказали, что выписывают. Ребенок окреп, набирает вес, можно забирать домой.
Домой.
Я смотрела на сына, завернутого в казенное одеяльце, и не знала, куда нам идти. В тот дом? К людям, которые меня ненавидят?
Но идти было некуда.
Я набрала номер Игоря снова. Он взял трубку.
— Алло, — голос чужой, холодный.
— Игорь, я завтра выписываюсь. Приедешь за нами?
Пауза. Длинная, тяжелая.
— Я в командировке, — сказал он. — Мама пришлет кого-нибудь.
— Игорь, — я старалась говорить спокойно, но голос дрожал. — Ты вообще собираешься нас видеть? Сына?
— Ален, давай потом. Сейчас правда не могу. Все, отключаюсь.
И он отключился.
Я стояла в коридоре роддома с ребенком на руках и чувствовала, как земля уходит из-под ног.
За мной приехала Кристина. Подкатила на своей белой машине, даже не вышла, посигналила. Я кое-как устроилась на заднем сиденье с сумкой и ребенком.
— О, выписали, — сказала она, глянув в зеркало заднего вида. — А чего такой мелкий?
— Родился раньше срока, — ответила я.
— А, ну да. Мамка нервная, вот и результат.
Всю дорогу она молчала. Я смотрела в окно и думала, что будет дальше.
В доме нас встретила Валентина Ивановна. Стояла в холле, скрестив руки, и разглядывала мой сверток.
— Покажи, — сказала она.
Я развернула одеяльце. Сын спал, смешно нахмурив бровки.
— На кого похож? — спросила она. — На Игоря вроде. Нос игорев.
— Да, — сказала я.
Она кивнула.
— Кормить будешь сама или смесью?
— Буду кормить, — ответила я.
— Ну-ну. Иди в свою комнату. Там места мало, но поместитесь пока. Потом подумаем.
Я поднялась наверх. В моей бывшей комнате для прислуги стояла детская кроватка. Старая, деревянная, с облупившейся краской. И больше ничего.
— Это откуда? — спросила я Кристину, которая зашла следом.
— С чердака принесли. Ты же не думала, что мы новую покупать будем? Ребенок вырастет быстро.
Я промолчала. Положила сына в кроватку. Он пошевелился, чмокнул губами и засопел дальше.
Кристина постояла, посмотрела на него, пожала плечами и вышла.
Я осталась одна.
Первая неделя дома была адом. Сын просыпался каждые два часа, требовал есть. Я кормила, укачивала, меняла пеленки. Спать удавалось урывками. Валентина Ивановна и Кристина делали вид, что ничего не происходит. Мне по-прежнему приходилось готовить, убирать, стирать. Теперь еще и с ребенком на руках.
Однажды я не успела приготовить завтрак. Замоталась, уснула, а когда проснулась, было уже одиннадцать. Валентина Ивановна стояла на пороге моей комнаты.
— Где завтрак? — спросила она.
— Я не успела, — я поправила халат, прижимая к себе сына. — Он всю ночь не спал, я только под утро…
— Мне плевать, когда он спал. Ты здесь живешь, ешь мою еду, и твой ребенок ест мою еду. Значит, должна отрабатывать. Давай спускайся.
Я спустилась. Готовила завтрак одной рукой, другой качала сына, который проснулся и плакал. Валентина Ивановна сидела за столом и ждала.
— Положи его в кроватку, — сказала она. — Пусть орет. Ничего с ним не сделается.
Я не положила.
Через две недели приехал Игорь.
Я услышала знакомый звук машины и замерла. Сын спал, я сидела в кресле в гостиной и читала старый журнал — другого развлечения у меня не было. Валентина Ивановна ушла к подруге, Кристина была в своей комнате.
Игорь вошел. Увидел меня, остановился.
— Привет, — сказал он.
Я смотрела на него и не узнавала. Чужой человек. Одетый в дорогой костюм, пахнущий чужими духами, с усталым лицом.
— Привет, — ответила я.
— Где ребенок?
— Спит.
Он прошел в гостиную, сел в кресло напротив. Достал телефон, посмотрел, убрал.
— Как назвали?
— Еще не назвала. Ждала тебя.
Он отвел глаза.
— Я хотел поговорить, Ален. Ситуация сложная.
Я молчала. Смотрела на него и ждала.
— Ты же понимаешь, что так дальше нельзя. У меня работа, командировки. Мама говорит, что ты не справляешься, что ребенок орет, что ты ничего не успеваешь.
— Я не справляюсь? — переспросила я. — Потому что готовлю, убираю, стираю и еще ребенка тащу? Игорь, я сутками не сплю.
— Я понимаю. Поэтому и приехал. Надо решать.
— Что решать?
Он вздохнул, подался вперед.
— Ален, давай по-честному. У нас с тобой не сложилось. Ты хорошая девушка, правда. Но мы слишком разные. Я не готов к семье, к ребенку. Это все не вовремя.
Я смотрела на него и не верила своим ушам.
— То есть ты предлагаешь…
— Я предлагаю тебе подумать о будущем ребенка. У меня нет возможности сейчас заниматься семьей. У мамы свои планы. А ты молодая, еще найдешь свое счастье.
— Ты предлагаешь отказаться от сына? — мой голос сорвался на шепот.
— Я предлагаю подумать. Мама готова помочь. Она оформит опеку, ребенок будет жить здесь, в достатке. А ты получишь квартиру в городе и деньги. Нормальные деньги, на которые можно начать новую жизнь. Ты же понимаешь, что с ребенком на руках ты никому не будешь нужна.
Я встала. Руки дрожали.
— Убирайся, — сказала я.
— Ален, не горячись…
— Убирайся вон!
Он поднялся, пожал плечами.
— Как знаешь. Подумай. Если надумаешь, скажи маме.
Он ушел. Я стояла посреди гостиной и смотрела на закрывшуюся дверь. Потом поднялась к сыну, взяла его на руки и долго сидела, прижимая к себе, вдыхая его запах.
— Никогда, — шептала я. — Никогда я тебя не отдам.
На следующий день Валентина Ивановна зашла ко мне в комнату. Без стука, как всегда.
— Поговорить надо, — сказала она.
Я кормила сына. Сидела в кресле, прикрывшись пеленкой.
— Говорите.
Она села на край кровати.
— Игорь рассказал о вашем разговоре. Ты зря отказалась. Подумай головой. Куда ты пойдешь с ребенком? На что жить будешь? Работать не сможешь, пока он маленький. Кто тебя возьмет с грудным? А здесь у него будет все. Дом, образование, будущее. И ты не пропадешь — квартиру дадим, деньги. Сможешь учиться, работать, жить спокойно.
Я молчала.
— Ты посмотри на себя, — продолжала она. — Живешь в каморке, ешь с барского стола, одета бог знает во что. Как ты ребенка поднимешь? На что? На пособие? Он будет расти в нищете, стыдиться тебя.
— Хватит, — сказала я тихо.
— Что?
— Хватит! Не смейте так говорить. Я выращу его. Я справлюсь.
Она усмехнулась.
— Чем ты справишься? Своими красными руками? Ты никто, Алена. И ничего у тебя нет. Кроме этого ребенка, которого ты скоро возненавидишь, потому что он будет тянуть из тебя последние силы.
— Вон, — сказала я. — Уйдите.
Она встала, поправила халат.
— Подумай. Я не тороплю. Но запомни: Игорь жениться на тебе не будет. И никого у тебя здесь нет. Ты одна. И твой ребенок — только твоя обуза.
Она вышла. Я сидела и смотрела на сына. Он ел, причмокивая, и смотрел на меня своими мутными младенческими глазками.
— Не слушай их, — шептала я. — Мы справимся. Обязательно справимся.
Прошло еще две недели. Я почти не спала. Сын часто плакал, животик болел, зубки лезли. Я качала его ночами, а днем готовила, убирала, стирала. Валентина Ивановна следила, чтобы я ничего не пропускала. Если я не успевала, она поднимала скандал.
Однажды я уронила тарелку. Руки просто не слушались от усталости. Тарелка разбилась вдребезги. Дорогая, фарфоровая, из сервиза.
Валентина Ивановна выскочила на кухню, увидела осколки и побелела.
— Ты что наделала! — закричала она. — Это же антиквариат! Это моей бабушки сервиз!
Я стояла и смотрела на осколки. Сын заплакал в комнате наверху.
— Простите, — сказала я. — Я случайно.
— Случайно! У тебя все случайно! Руки из жопы растут! Ничего порядочного сделать не можешь! Уборщица хренова!
Она кричала долго. Я слушала и молчала. Потом пошла наверх к сыну.
Вечером, когда я укладывала малыша, в комнату зашла Кристина.
— На, — она протянула мне конверт. — Мама велела передать. Это за разбитую тарелку. Вычтут из твоих будущих. А пока подпиши вот это.
Я взяла конверт. Там была бумага. Какой-то договор.
— Что это?
— Так, расписка, что ты обязуешься возместить ущерб. Мама сказала, без подписи из дома не выйдешь, если соберешься.
Я посмотрела на бумагу. Там было написано, что я, Алена, должна семье Игоря двести тысяч рублей за испорченное имущество.
— Я не буду это подписывать, — сказала я.
— Ну, как хочешь. Только мама сказала: если не подпишешь, можешь искать другое жилье. Прямо сейчас.
Я посмотрела на сына. На улице ночь, холод, октябрь. Куда я пойду?
Я подписала.
Кристина довольно улыбнулась и ушла.
Я сидела на кровати и смотрела на спящего малыша. И впервые за долгое время почувствовала не страх, а злость. Глухую, тяжелую, как камень.
— Ничего, — прошептала я. — Мы выберемся. Я что-нибудь придумаю.
Через три дня был званый вечер. Валентина Ивановна готовилась к нему неделю. Наняла поваров, официантов, флористов. Дом сиял чистотой. Гости должны были быть важные — бизнес-партнеры, чиновники, какие-то известные люди.
— Ты будешь помогать на кухне, — объявила мне Валентина Ивановна утром. — Повара приедут, но свои руки нужны. Будешь подавать, убирать. И ребенка с собой не таскай. Пусть в комнате лежит.
— Ему кормиться надо, — сказала я.
— Покормишь до гостей. И после. В перерывах не мелькай. Чтобы никто тебя не видел.
Я кивнула. Спорить было бесполезно.
Вечером дом наполнился людьми. Красивые женщины в длинных платьях, мужчины в костюмах, смех, звон бокалов, музыка. Я сновала по кухне, мыла посуду, выносила закуски, убирала пустые тарелки. Сын был наверху, я сбегала к нему между переменами блюд, кормила и бежала обратно.
К десерту я вымоталась так, что ноги гудели, а в глазах темнело. Но Валентина Ивановна только подгоняла.
— Быстрее, у гостей кофе стынет.
Я понесла поднос с чашками в гостиную. И тут случилось это.
Я оступилась на пороге. Всего на секунду потеряла равновесие. Поднос накренился, чашки съехали, и одна из них упала на пол. Звон разбитого фарфора перекрыл музыку. Гости обернулись.
Я стояла посреди комнаты, красная от стыда, с подносом в руках. Валентина Ивановна подошла ко мне. Лицо ее было спокойным, но глаза горели.
— Простите, — начала я. — Я сейчас уберу.
— Уберешь, — сказала она. — Но сначала выслушаешь.
Она повысила голос, обращаясь к гостям:
— Господа, прошу прощения за этот цирк. Это наша временная прислуга. Девушка без рода, без племени, которую мой сын подобрал на рынке.
Гости засмеялись. Кто-то неловко. Кто-то с интересом.
— Не обращайте внимания, — продолжала Валентина Ивановна. — Она у нас и убирает, и готовит, и даже родить умудрилась. Видите, какая плодовитая. Только вот ума ни на грош.
Я стояла и смотрела на нее. В руках поднос дрожал.
— Алена, — сказала она громко. — Твое место с прислугой, оборванка. Пошла вон с глаз моих гостей.
Тишина. Все смотрели на меня.
Я развернулась и пошла к выходу. Ноги не слушались. На пороге я оглянулась.
Среди гостей я увидела женщину. Средних лет, элегантную, в темно-синем платье. Она смотрела на меня не как на прислугу. В ее взгляде было что-то другое. Удивление? Узнавание?
Я вышла в коридор. Слезы душили. Я побежала наверх, к сыну. Схватила его на руки, прижала к себе.
Я сидела на кровати, прижимая к себе сына, и чувствовала, как низ живота стягивает боль. Не такая, как при схватках до родов. Другая. Острая, режущая. Я опустила руку и нащупала мокрое.
Кровь.
— Только не это, — прошептала я. — Только не сейчас.
Сын заплакал. Я баюкала его одной рукой, другой пыталась дотянуться до телефона. Телефона не было. Он остался внизу, в моей старой сумке на кухне.
Боль нарастала. Я встала, шатаясь, прижимая ребенка к груди. Надо спуститься. Надо позвонить в скорую.
В коридоре было темно. Гости внизу еще не разошлись — доносилась музыка, смех, звон бокалов. Я дошла до лестницы, сделала шаг, второй. Ноги подкосились. Я села прямо на ступеньку, привалившись к перилам.
Сын плакал. Я пыталась его укачать, но руки не слушались. Кровь текла по ногам, пропитывая халат.
— Помогите, — позвала я тихо. — Кто-нибудь.
Музыка перекрыла мой голос.
Я сидела на лестнице и теряла сознание. В глазах темнело, сын казался далеким, будто в тумане. Я сжимала его из последних сил.
Очнулась от того, что кто-то тряс меня за плечо.
— Девушка, девушка! Вы слышите меня?
Я открыла глаза. Надо мной стояла та самая женщина в темно-синем платье. Та, что смотрела на меня в гостиной.
— У вас кровотечение, — сказала она быстро. — Скорую вызвали? Врача?
Я покачала головой. Сын надрывался.
Женщина обернулась.
— Срочно вызовите скорую! — крикнула она кому-то. — И воды принесите!
Она села рядом со мной на ступеньку, взяла сына на руки. Я хотела возразить, но сил не было.
— Тише, тише, маленький, — заговорила она, прижимая его к себе. — Сейчас маме поможем.
Я смотрела, как она качает моего ребенка, и не могла поверить. Чужая женщина. Единственная, кто подошел.
— Спасибо, — прошептала я.
— Молчите, — сказала она. — Не разговаривайте. Сейчас приедет помощь.
Скорая приехала быстро. Меня погрузили на носилки, женщина отдала сына кому-то из гостей.
— Я с вами, — сказала она и села в машину.
Валентина Ивановна стояла на крыльце. Лицо у нее было бледное, но не от страха. От злости. Гости испорчены. Вечер испорчен. Я испортила.
— А вы кто? — спросила она у женщины.
— Человек, — ответила та и захлопнула дверцу машины.
В больнице меня сразу увезли в операционную. Женщина осталась в коридоре с сыном. Я слышала, как она говорит с медсестрой:
— Я побуду с ребенком. Маме сейчас не до него.
Последнее, что я запомнила перед наркозом, — ее спокойный голос.
Очнулась я в палате. Пустой, белой, казенной. Рука была примотана к капельнице. Низ живота ныл тупой болью.
— Очнулась, — сказал кто-то.
Я повернула голову. Рядом сидела женщина в темно-синем платье. Оно было испачкано, волосы растрепаны, но она улыбалась.
— Где сын? — спросила я хрипло.
— С ним все хорошо. Его покормили смесью, он спит в детском отделении. Вас прооперировали. Разрыв, сильное кровотечение. Вы чуть не погибли.
Я закрыла глаза.
— Спасибо, — сказала я. — Вы... зачем вы здесь?
Она помолчала.
— Не знаю. Наверное, потому что никто другой не пришел.
Я заплакала. Тихо, беззвучно, слезы текли сами собой.
— Тише, тише, — она погладила меня по руке. — Вам нельзя волноваться. Главное, что вы живы и ребенок жив.
Я смотрела на нее и не понимала, зачем чужому человеку это нужно.
— Как вас зовут? — спросила я.
— Елена Сергеевна. Можно просто Лена.
— Лена, — повторила я. — Я Алена.
— Знаю, — улыбнулась она. — Мне рассказали.
Я заснула. Проснулась от того, что в палате кто-то был. Открыла глаза — рядом стояла медсестра.
— К вам пришли, — сказала она.
Я посмотрела на дверь. Вошла Валентина Ивановна. В дорогой шубе, с идеальной укладкой, с сумкой в руках.
— О, очнулась, — сказала она, будто мы встретились в супермаркете. — Как ты?
Я молчала.
— Я принесла вещи. И документы. Надо подписать кое-что.
Она села на стул, который стоял рядом с кроватью. Открыла сумку, достала бумаги.
— Что это? — спросила я.
— Разрешение на выписку ребенка. Мы забираем его к себе. Врачи сказали, тебе лежать минимум неделю. А ребенку нужен уход. Я заберу его домой, покормлю смесью. Не волнуйся, все будет хорошо.
Я смотрела на бумаги и не верила.
— Вы забираете моего сына?
— Временно. Пока ты в больнице. Подпиши вот здесь.
Она протянула ручку.
— Нет, — сказала я.
Валентина Ивановна вздохнула.
— Ален, не глупи. Ты лежишь, у тебя швы, тебе нельзя вставать. Кто за ним будет смотреть? Медсестры? Им плевать, они детей в палатах бросают, орут они там или нет. А дома у него будет комната, уход, питание. Подпиши.
— Нет, — повторила я.
Она убрала бумаги обратно.
— Как знаешь. Но учти: если с ребенком что-то случится по твоей вине, отвечать будешь ты.
Она встала и ушла.
Я лежала и смотрела в потолок. Весь день я не могла уснуть. Просила медсестру принести сына, мне отказали — сказали, что он в детском отделении, там наблюдение, кормят по часам.
Вечером пришла Елена Сергеевна.
— Как вы? — спросила она.
— Плохо, — призналась я. — Сына не отдают. Говорят, в детском отделении лучше.
Она нахмурилась.
— Я узнавала. Ребенок здоров, мог бы быть с вами. Но здесь какие-то свои порядки.
Я молчала.
— Алена, — она села рядом. — Я видела ту женщину. Валентину Ивановну. Она ваша свекровь?
— Невестка. Мать моего... бывшего жениха.
— Она приходила?
Я кивнула.
— Хотела, чтобы я подписала бумаги. Разрешение забрать сына.
Елена Сергеевна помолчала.
— Не подписывайте, — сказала она твердо. — Ничего не подписывайте без адвоката.
Я горько усмехнулась.
— Какого адвоката? У меня денег нет даже на памперсы.
Она посмотрела на меня долгим взглядом.
— Я помогу, — сказала она. — У меня есть знакомые юристы.
— Зачем вам это? — спросила я. — Вы меня не знаете.
Она улыбнулась.
— Знаю. Я видела, как вы стояли с подносом, как она вас унижала, как вы смотрели на своего ребенка. Вы мать. Хорошая мать. Таких не бросают.
Она достала из сумки визитку и протянула мне.
— Вот мой телефон. Если что — звоните. Я серьезно.
Я взяла визитку, сжала в руке. Елена Сергеевна, какой-то фонд, название, телефон.
— Спасибо, — прошептала я.
— Выздоравливайте, — она встала. — Я завтра зайду.
Она ушла, а я лежала и смотрела на визитку. Первый раз за долгое время у меня появилась надежда.
Через два дня меня перевели в обычную палату и разрешили забрать сына. Я кормила его, качала, разговаривала с ним. Медсестры удивлялись — обычно мамы после такой операции лежат пластом, а я вставала, ходила, таскала ребенка.
— Вам бы отдыхать, — говорили они.
— Успею, — отвечала я.
На пятый день пришла Валентина Ивановна. Не одна — с ней был мужчина в дорогом костюме.
— Алена, это адвокат, — сказала она. — Надо поговорить.
Мужчина сел на стул, достал папку.
— Алена, я представляю интересы семьи Игоря, — начал он. — Ситуация сложная. Вы проживали в доме Валентины Ивановны, пользовались ее ресурсами, питались за ее счет. При этом не работали официально и не платили за проживание.
Я молчала, прижимая к себе сына.
— Кроме того, у вас есть задолженность перед Валентиной Ивановной за испорченное имущество. Расписка имеется. Общая сумма долга с учетом процентов составляет около трехсот тысяч рублей.
— Я подписала двести, — сказала я.
— Пени, неустойки, — развел руками адвокат. — Законно.
Я смотрела на него и чувствовала, как внутри все холодеет.
— Чего вы хотите? — спросила я.
— Мы предлагаем мировое соглашение, — он достал бумаги. — Вы отказываетесь от родительских прав на ребенка в пользу его отца, Игоря. Семья обязуется обеспечить ребенку достойное содержание и образование. Вы получаете квартиру в городе и пятьсот тысяч рублей отступных. Долг прощается.
— Я продаю сына, — сказала я тихо.
— Юридически это называется иначе, — поправил адвокат.
— Пошли вон, — сказала я.
Валентина Ивановна поджала губы.
— Алена, не будь дурой. Посмотри на себя. Где ты будешь жить? На что кормить ребенка? У тебя даже паспорта с собой нет, он в моем доме остался.
Я замерла.
— Где паспорт?
— У меня. В целости и сохранности. Получишь, когда подпишешь бумаги.
Я смотрела на нее и понимала, что попала в ловушку. Без паспорта я никто. Ни устроиться на работу, ни снять жилье, ни даже выписаться из больницы.
— Даю тебе три дня на размышления, — сказала Валентина Ивановна. — Если не подпишешь, я передам твои долги коллекторам. И паспорт не получишь. А ребенка мы заберем через суд. У тебя нет жилья, нет работы, нет доходов. Суд будет на нашей стороне.
Они ушли.
Я сидела и смотрела на сына. Он спал, смешно надувая губки. Маленький, беззащитный, мой.
— Что же нам делать? — прошептала я.
Весь следующий день я не находила себе места. Пыталась звонить по визитке — телефон Елены Сергеевны не отвечал. Может, она уехала? Может, забыла обо мне?
Ночью я не спала. Кормила сына, качала, смотрела в окно на огни большого города. Где-то там люди живут нормальной жизнью. Работают, любят, растят детей. А я здесь, в больничной палате, с ребенком на руках, без паспорта, без денег, без будущего.
Утром пришла медсестра.
— Алена, к вам посетитель.
Я думала, это Валентина Ивановна. Приготовилась к бою.
В палату вошла Елена Сергеевна.
— Простите, вчера не могла ответить, — сказала она. — Дела были. Как вы?
Я заплакала. Рассказала все. Про паспорт, про долги, про предложение, про три дня.
Она слушала молча. Потом встала.
— Ничего не подписывайте, — сказала она твердо. — Я подключу своих людей. Паспорт вернем. Долги эти — ерунда, расписка под давлением, недействительна. А ребенка они не получат.
— Как? — спросила я. — У них деньги, связи, адвокаты. А я кто?
Она посмотрела на меня очень серьезно.
— Алена, я не просто так здесь. Я искала вас. Долго. Десять лет.
Я не поняла.
— Что?
Она села рядом, взяла меня за руку.
— Вашего отца звали Сергей? Сергей Петрович?
Я замерла.
— Откуда вы знаете?
— Он был моим братом, — сказала Елена Сергеевна. — Моим старшим братом. Я искала тебя все эти годы. После их гибели ты пропала, никто не знал, где ты. Детдом? Опекуны?
— Никого не было, — прошептала я. — Я сама. С пятнадцати лет.
Она заплакала. Тихо, сдерживаясь.
— Прости меня, девочка. Я должна была найти тебя раньше.
Я смотрела на нее и не верила. Тетя. У меня есть тетя.
— А фонд? — спросила я.
— Фонд имени твоего отца. После его смерти остались деньги, активы. Я все сохранила для тебя. Ты — наследница, Алена. Твой отец был не просто инженером. У него был бизнес, доли в компаниях. Все это твое.
Мир перевернулся. Я сидела с ребенком на руках, смотрела на женщину, которая оказалась моей тетей, и не могла поверить.
— Почему вы на том вечере были? — спросила я.
— Случайно. Деловой партнер пригласил. Я увидела тебя и чуть с ума не сошла. Ты — копия мамы. Я сразу узнала. А когда эта женщина начала кричать, я поняла — надо действовать.
Она обняла меня. Крепко, по-настоящему.
— Теперь все будет хорошо, — сказала она. — Я рядом.
На следующий день приехал адвокат Елены Сергеевны. Молодой, серьезный, с папкой документов.
— Сейчас мы напишем заявление в полицию о краже паспорта, — сказал он. — И о вымогательстве. Расписка, подписанная под угрозой выселения с малолетним ребенком на руках, в суде не устоит.
— А ребенок? — спросила я.
— Ребенок с вами. Вы мать. Никаких оснований лишать вас родительских прав нет. Тем более что у вас теперь есть жилье и средства.
Я посмотрела на Елену Сергеевну.
— Какое жилье?
— Квартира отца, — сказала она. — Твоя квартира. Я сохранила ее. Там все готово, можешь хоть завтра переезжать.
Я заплакала. Сын заворочался, я прижала его крепче.
Через два дня меня выписали. Елена Сергеевна приехала за мной на машине. Не на той, шикарной, с вечера, а на обычной, удобной для ребенка.
— Поехали домой, — сказала она.
Мы подъехали к обычной многоэтажке в центре города. Поднялись на пятый этаж. Она открыла дверь.
Квартира была небольшой, но уютной. Чистой, светлой, с новой мебелью. В детской стояла кроватка, пеленальный столик, комод с игрушками.
— Это… мое? — спросила я.
— Твое, — кивнула тетя. — Здесь жили твои родители. Я все сохранила как было. Немного обновила, подготовила для малыша.
Я ходила по комнатам, трогала вещи. Фотографии родителей на стенах. Мамина швейная машинка в углу. Папины книги на полке. Я дома.
— Спасибо, — сказала я. — Я не знаю, как благодарить.
Елена Сергеевна обняла меня.
— Ты моя семья. Больше никакой благодарности не надо.
Вечером, когда сын уснул, мы сидели на кухне и пили чай. Тетя рассказывала об отце, о маме, об их жизни. Я слушала и не могла наслушаться.
— Что теперь будет? — спросила я. — С ними?
— Адвокат займется, — сказала она. — Паспорт тебе уже сделали новый, временный. Документы на квартиру оформим. А с ними... Пусть боятся.
Я смотрела в окно на огни вечернего города и думала о том, как изменилась моя жизнь за несколько дней. Еще неделю назад я была прислугой в чужом доме, без прав, без надежды. А сегодня я дома. С сыном. С тетей.
Игорь, Валентина Ивановна, Кристина — они остались где-то там, в прошлой жизни. Но я знала, что это не конец. Они не оставят меня в покое. Слишком много всего было.
Телефон зазвонил. Незнакомый номер.
— Алло?
— Алена, — голос Игоря. — Я знаю, что ты выписалась. Где ты?
Я посмотрела на тетю. Она кивнула.
— Это не твое дело, — сказала я.
— Ален, давай поговорим. Мама перегнула палку, я понимаю. Но ребенок мой. Я имею право.
— Ты имел право, когда я рожала в больнице одна. Ты имел право, когда твоя мать предлагала мне продать сына. Ты имел право, когда адвокат угрожал мне судом. Где ты был тогда, Игорь?
Молчание.
— Я был в командировке.
— Ты всегда в командировке, — сказала я. — Прощай, Игорь.
Я отключилась и заблокировала номер.
Тетя улыбнулась.
— Молодец, — сказала она. — Правильно.
Мы сидели на кухне, пили чай, и впервые за долгое время я чувствовала себя в безопасности. Но где-то глубоко внутри росло беспокойство. Они не отступятся. Я знала эту семью.
Месяц пролетел как один день. Я просыпалась по ночам к сыну, кормила, укачивала, а днем ходила по квартире и не могла надышаться. Моя квартира. Моя. Здесь пахло детством, мамой, папой. Я заходила в их комнату, садилась на пол, перебирала старые фотографии и плакала. Хорошими слезами.
Елена Сергеевна — я уже называла ее тетей Леной — приезжала каждый день. Привозила продукты, вещи для малыша, помогала с документами. Сын поправился, окреп, щечки округлились, глазки заблестели. Я назвала его Сережей. В честь папы.
— Сережа Сергеевич, — улыбалась тетя Лена. — Хорошее имя. Сильное.
Мы сидели на кухне, пили чай, и я в сотый раз расспрашивала ее о родителях.
— Они очень любили друг друга, — рассказывала тетя. — Твой отец на маму смотрел такими глазами... Я завидовала белой завистью. А когда ты родилась, он вообще с ума сошел. Носил на руках, никому не давал.
— Я не помню, — шептала я.
— Ты маленькая была. Три года всего, когда они погибли.
Я молчала. Три года. Почти ничего не осталось в памяти. Только теплые руки и запах папиного одеколона.
— Я искала тебя, — продолжала тетя. — После аварии ты пропала. Опеку назначали, но какие-то дальние родственники, я даже не знала. А когда нашла — было поздно. Ты уже уехала из детдома, никто не знал куда. Десять лет я тебя искала.
— Как вы меня нашли? — спросила я.
— Случайно. Тот вечер... Я не должна была там быть. Партнер пригласил, я отказаться не смогла. И вдруг вижу тебя. Ты так похожа на маму. Я сразу поняла. А когда эта женщина начала орать... я чуть не бросилась на нее.
— Почему не бросились?
— Не хотела все испортить. Надо было действовать аккуратно. Я боялась спугнуть.
Мы сидели обнявшись, и я чувствовала, как внутри заживает старая рана.
Через две недели позвонил адвокат.
— Алена, документы готовы, — сказал он. — Паспорт, свидетельство о рождении Сережи, ваши права на квартиру. Можете забирать.
Я приехала к нему в офис. Подписала бумаги, забрала паспорт. Смотрела на свою фотографию и не верила. Я снова существую. У меня есть имя, есть дом, есть сын.
— По поводу той семьи, — сказал адвокат. — Заявление в полицию мы подали. Валентину Ивановну вызвали на допрос по факту удержания вашего паспорта и вымогательства. Расписку признали недействительной, так как она была подписана под давлением. Долг аннулирован.
— А Игорь? — спросила я.
— Игорь проходит как свидетель. Но он может подать на установление отцовства и на алименты. Или на определение порядка общения с ребенком. Вы к этому готовы?
Я задумалась. Сережа — его сын. Он имеет право.
— Пусть подает, — сказала я. — Посмотрим, захочет ли.
Игорь не захотели.
Через неделю мне позвонила Кристина. Голос у нее был нервный, дерганый.
— Алена, привет, — сказала она, будто мы старые подруги. — Как ты?
— Зачем звонишь? — спросила я холодно.
— Поговорить надо. Давай встретимся.
— Не о чем нам говорить.
— Есть о чем. Мама в полиции была, у нее проблемы. Игорь сам не свой ходит. Мы хотим решить все миром.
Я усмехнулась.
— Миром? Это когда вы меня прислугой называли, это мир? Когда ребенка отобрать хотели, это мир?
— Ален, мы были не правы. Признаем. Давай встретимся, обсудим.
— Нет, — сказала я и отключилась.
Но они не успокоились. Через день пришло письмо от адвоката Игоря. Официальное, на бланке. Требование об установлении отцовства и определении порядка общения с ребенком.
Я показала письмо тете Лене.
— Ну что ж, — сказала она. — Будем судиться. У тебя теперь есть средства на хорошего адвоката.
— Я не хочу судиться, — сказала я. — Я хочу, чтобы они оставили нас в покое.
— Не оставят, — тетя Лена покачала головой. — Им нужен ребенок. Они думают, что через него смогут давить на тебя.
— Что делать?
— Ждать. И готовиться.
Судебное заседание назначили через месяц. Я наняла адвоката, которого порекомендовала тетя. Он изучил документы, выслушал мою историю и сказал:
— Шансы у вас хорошие. Особенно учитывая, как они с вами обращались. Свидетели есть?
— Елена Сергеевна была на том вечере, — сказала я. — И врачи в больнице видели, как Валентина Ивановна угрожала.
— Хорошо. Этого достаточно.
За неделю до суда мне снова позвонила Кристина.
— Ален, пожалуйста, встретимся, — голос у нее был почти умоляющий. — Мама в больницу попала. Сердце. Игорь просит тебя приехать.
— Зачем?
— Он хочет извиниться. Лично.
Я долго молчала. Потом сказала:
— Хорошо. Завтра в три. В кафе на набережной. Одна.
— Приеду.
Я положила трубку и посмотрела на тетю Лену.
— Поедешь? — спросила она.
— Поеду. Хочу посмотреть им в глаза.
— Я с тобой.
— Нет, — сказала я твердо. — Одна. Они просили.
На следующий день я оставила Сережу с тетей и поехала на набережную. Кафе было маленьким, уютным, с видом на реку. Кристина сидела за столиком у окна. Одна.
— Привет, — сказала она, когда я подошла. — Садись.
Я села. Она выглядела по-другому. Без обычной надменности, без дорогой косметики, без укладки. Простая, уставшая женщина.
— Спасибо, что пришла, — сказала она. — Я знаю, ты имеешь полное право послать нас.
— Говори, зачем звала.
Она вздохнула.
— Мама в больнице. Инфаркт. Врачи говорят, тяжелое состояние. Игорь... он сам не свой. Пьет.
— Мне жаль, — сказала я. Правда жаль. Но не настолько, чтобы простить.
— Ален, мы были свиньями. Я знаю. Мама особенно. Она привыкла командовать, унижать. Она не знала другой жизни. Но она не злая, понимаешь? Она просто... такая.
— Она хотела отобрать моего ребенка, — сказала я тихо. — Она предлагала мне деньги за сына.
Кристина отвела глаза.
— Знаю. Это перебор. Мы все перегнули.
— Ты за этим позвала? Извиняться?
— И да, и нет. — Кристина достала из сумки конверт. — Вот. Это документы. Игорь отказывается от претензий на ребенка. Отказывается от отцовства. Добровольно.
Я взяла конверт, открыла. Там было заявление об отказе от установления отцовства. Подписанное Игорем.
— Зачем? — спросила я.
— Он понял, что не нужен вам. Что он все испортил. Что из него отец никакой. Мама просила передать: она не будет больше претендовать. Ни на ребенка, ни на что. Просто оставьте нас в покое.
Я смотрела на бумаги и не верила. Неужели все?
— А суд?
— Мы отзовем иск. Сегодня же. Только... — Кристина замялась. — Можно мне увидеть его? Ребенка? Один раз? Я никому не скажу.
Я долго смотрела на нее.
— Зачем?
— Не знаю. Просто хочу увидеть. Он же наш... кровный. Я понимаю, что не заслужила. Но...
Я думала. Вспоминала все унижения, всю боль, все слезы. И вдруг поняла: если я не прощу, эта боль останется со мной навсегда. Не ради них. Ради себя.
— Хорошо, — сказала я. — Завтра. Приходи ко мне домой. Я дам адрес.
На следующий день Кристина пришла. Тетя Лена была настороже, но молчала. Я показала Сережу. Он спал в кроватке, смешно надув губки.
Кристина стояла и смотрела на него. Молча. Долго. Потом слезы потекли по ее щекам.
— Какой маленький, — прошептала она. — Какой хорошенький.
— Его Сережей зовут, — сказала я.
— В честь деда?
— Да.
Она кивнула, вытерла слезы и повернулась ко мне.
— Спасибо. Я пойду.
— Кристина, — остановила я ее. — Передай матери: я не держу зла. Но чтобы близко ко мне не подходили. Никогда.
— Передам, — сказала она и ушла.
Через месяц Валентина Ивановна выписалась из больницы. Через два — Игорь уехал в другой город. Говорили, что женился на той самой девушке из клуба. Говорили, что счастлив.
Мне было все равно.
Я жила своей жизнью. Сережа рос, улыбался, тянулся ко мне ручками. Тетя Лена стала для нас настоящей семьей. Мы вместе отмечали праздники, вместе ездили на море, вместе растили малыша.
Иногда по ночам я вспоминала тот дом, ту лестницу, тот вечер. И женщину в темно-синем платье, которая спасла меня. Которая оказалась моей тетей.
Судьба — странная штука.
Сейчас Сереже уже три года. Он бегает по квартире, задает тысячу вопросов, обнимает меня и тетю Лену. Мы часто ходим на кладбище к моим родителям. Я ставлю цветы, разговариваю с ними, рассказываю про внука.
— Смотрите, пап, — шепчу я. — Я назвала его в вашу честь. Он хороший. У него ваши глаза.
И мне кажется, они меня слышат.
Вчера мне позвонили с незнакомого номера. Я ответила.
— Алена, — голос Игоря. Чужой, далекий. — Я просто хотел спросить... как он?
— Хорошо, — ответила я.
— Можно... Можно мне его увидеть? Один раз?
Я посмотрела на Сережу. Он рисовал за столом, высунув язык от усердия.
— Нет, — сказала я. — Нельзя.
И отключилась.
Некоторые двери лучше закрывать навсегда.
Мы сидим на кухне втроем: я, Сережа и тетя Лена. Пьем чай с пирогами. Сережа что-то рассказывает про свой садик, про друзей, про воспитательницу. Мы смеемся.
— Знаешь, — говорит тетя Лена. — Твой отец был бы тобой горд.
Я улыбаюсь.
— Я знаю.
За окном шумит город. Где-то там живут своей жизнью Валентина Ивановна, Кристина, Игорь. Но это уже не моя история. Моя история здесь. С сыном. С тетей. В доме, где пахнет детством и надеждой.
Сережа подбегает ко мне, обнимает за шею.
— Мама, я тебя люблю, — говорит он.
— И я тебя, сынок.
Счастье бывает тихим. И оно у меня есть.