Прогулка десятая из цикла «Счастье в Чащобах», в которой мы с Милой наконец-то встретили тех, кого так долго ждали, а я понял, что даже мои бездонные карманы не готовы к такому счастью
Тот день я запомню навсегда. Даже если проживу ещё столько же, сколько до этого, — всё равно.
Началось всё рано утром. Мила вдруг села на кровати и сказала спокойным голосом:
— Бриль, пора.
Я открыл глаза и почему-то сразу всё понял. Никаких вопросов, никаких «чего пора». Просто вскочил, натянул штаны, и через минуту уже летел через три холма к тётушке Вире.
Хорошо, что я тогда всё же сходил к ней договориться. Хорошо, что она обещала быть наготове. И хорошо, что я запомнил дорогу — ноги сами несли.
— Тётушка Вира! — закричал я, влетая в её двор. — Началось!
— Привет папаша, — спокойно сказала она, хватая заранее собранную корзинку. — Беги обратно, я следом. И дыши, а то позеленел уже.
Я побежал обратно. Дышал. Старался.
А дальше был самый длинный день в моей жизни.
Я сидел на крыльце и слушал, что происходит в доме. Оттуда доносились вздохи Милы, спокойный голос тётушки Виры, какие-то непонятные звуки. Я врывался каждые пять минут с вопросом «Ну как там?» и меня каждый раз выгоняли.
— Бриль, — крикнула Мила между схватками, — иди лучше карманы перебери! Или в сад сходи! Или... просто сиди и молчи! Ты мне мешаешь сосредоточиться!
Я послушно уходил на крыльцо, садился и пытался не думать. Получалось плохо. Тогда я начал перебирать карманы. Вытащил все сокровища, разложил их перед собой на ступеньках. Шестерёнка Крепеня, пёрышко Таллена, камушек от Берена, лепесток от Ашгара, огонёк из Пустошей, засушенный клевер от Милы, свадебный лепесток... Всё, что я собирал годами, лежало передо мной и почему-то казалось таким маленьким и неважным по сравнению с тем, что происходило там, за дверью.
А потом...
Потом я услышал крик. Не Милин — другой. Тоненький, требовательный, сердитый. А за ним — ещё один. Чуть потише, но такой же настойчивый.
Я вскочил. Замер. Посмотрел на дверь.
— Бриль, — раздался голос тётушки Виры. — Заходи уже, отец.
Я вошёл и чуть не упал.
Мила лежала на кровати, усталая, счастливая, мокрая от пота. А рядом с ней... рядом с ней было ДВОЕ. Два маленьких свёртка, два крошечных личика, две пары глаз, которые смотрели на меня с таким важным видом, будто уже всё про меня поняли.
— Это... — я не мог говорить. Горло перехватило.
— Двойня, Бриль, — улыбнулась Мила. — Мальчик и девочка. Ты теперь отец двоих сразу. Карманы готовь.
Я подошёл ближе. Опустился на колени у кровати. Посмотрел на них. На неё. На него.
— Можно... можно потрогать?
— Можно, — кивнула тётушка Вира. — Только руки мой.
Я помыл руки. Вернулся. Осторожно, кончиками пальцев, прикоснулся к маленькой ручке. Пальчики сжались вокруг моего пальца. Крепко так, по-хозяйски.
— Здравствуйте, — сказал я шёпотом. — Я ваш папа. Бриль. Бриль Веселунчик. Я, конечно, чудаковатый, но вы привыкнете.
Мила засмеялась. Тихо, устало.
— Ты чего, знакомишься?
— А что? — удивился я. — Они теперь со мной всю жизнь. Надо же познакомиться нормально.
Вечером, когда все успокоились, мы сидели с Милой и смотрели, как они спят в своей новой колыбельке (Крепень прислал механическую, с качалкой — говорил, что это его лучший проект). Две маленькие копии. Не нас, а просто — себя.
— Как назовём? — спросила Мила.
Я задумался. Перебрал в голове сотни имён. И вдруг понял.
— Сына назовём Тропин, — сказал я. — Потому что он будет прокладывать свой путь. Не мой, не твой — свой. А мы будем рядом, чтобы этот путь не зарос.
— Тропин, — повторила Мила. — Хорошее имя. Твёрдое, но доброе. А дочку?
— Дочку... — я посмотрел на неё, на её спокойное личико во сне. — Дочку назовём Росалия. Потому что она чистая, как утренняя роса, и красивая, как первый цветок. И ещё потому, что именно росинки нас с тобой свели.
— Росалия, — улыбнулась Мила. — Нежно и светло. Тропин и Росалия. Наши чудеса.
Мы сидели молча, слушая, как дышат наши дети. Тропин и Росалия. Два новых чуда, которые не влезут ни в один карман. И которые теперь будут жить в самом главном кармане — в моём сердце.
Ваш Генерал Улыбок,
Бриль Веселунчик
P.S. В кармане у меня теперь лежат две маленькие пелёнки. Самые обычные, даже не новые — Мила сказала, что новые колючие, а эти уже мягкие. Я храню их как самые главные сокровища. Потому что они пахнут Тропином и Росалией. Потому что они напоминают мне, что теперь моя коллекция чудес пополнилась двумя самыми главными. И никакие шестерёнки, пёрышки и камушки с этим не сравнятся. Хотя они тоже останутся. Для историй. Которые я теперь буду рассказывать им. Каждый вечер. У колыбели. Про карнуров, про астреаров, про забытых и про то, как важно искать свой путь. Даже если этот путь — просто дорога домой.