Вера положила ручку на стол. Пальцы дрожали.
Пятьдесят два года. Столько она молчала. И вот — чистый лист, зимний вечер, и слова, которые некому отправить.
Лампа с зелёным абажуром бросала круг света на стол. За окном темнело. Чай в чашке давно остыл, но она не замечала.
Вера достала из ящика стола фотографию. Чёрно-белую, смятую по краям. Два лица, прижатые друг к другу. Её — молодое, с короткой чёлкой. Его — узкое, с тёмными волосами.
Игорь.
Палец прошёлся по краю снимка. Бумага была тонкой, почти прозрачной на сгибах. Полвека в кошельке, потом в шкатулке, потом снова в кошельке. Муж так и не узнал.
Господи, муж. Сорок восемь лет рядом с человеком, которого она не выбирала. Он умер четыре года назад. Она не плакала. Дети решили, что мать в шоке. А Вера просто не знала, что чувствовать.
Теперь — знала.
Ручка снова оказалась в руке. Чернила потекли по бумаге — ровные, медленные буквы.
«Игорь».
Одно слово. И комната словно изменилась. Стало теплее. Или холоднее. Она не могла понять.
***
Тысяча девятьсот семьдесят четвёртый. Лето.
Они стояли у фотобудки в парке. Вера смеялась — Игорь купил ей мороженое, и она испачкала платье.
— Давай сфотографируемся, — сказал он.
— Зачем?
— Чтобы помнить.
Она не поняла тогда. Ей было двадцать четыре, и будущее казалось бесконечным. Впереди была свадьба — их свадьба. Осенью. Родители уже познакомились.
Они залезли в кабинку. Занавеска пахла пылью. Игорь обнял её за плечи, прижался виском к её виску.
— Не двигайся.
Вспышка. Щелчок.
Через минуту автомат выплюнул полоску с четырьмя кадрами. На всех четырёх они улыбались.
— Давай каждому по две, — предложила Вера.
— Нет. — Игорь покачал головой. — Тебе все четыре. У меня будешь ты. Настоящая.
Она рассмеялась. Глупый же. Романтик.
Через два месяца отец позвал её в кабинет.
***
Вера остановилась. Ручка замерла над бумагой.
Воспоминания шли одно за другим — она уже не могла их остановить. Столько лет держала на расстоянии. И вот — прорыв.
Отец сидел за столом. Мать стояла у окна, отвернувшись.
— Вера, сядь.
Она села. Пальцы сжали край юбки.
— Мы нашли тебе мужа.
— Что?
— Геннадий Петрович. Сын папиного коллеги. Хороший человек. Инженер. Квартира в центре.
— Но я же люблю Игоря.
Отец поморщился.
— Любовь — это для детей. Тебе двадцать четыре. Пора думать о будущем.
— Игорь — это и есть будущее!
Мать обернулась. В глазах — ничего. Пустота.
— Вера, не спорь с отцом.
Она спорила. Две недели. Плакала, кричала, умоляла. Игорь приходил — его не пускали. Он писал письма — их перехватывали. Однажды ночью она попыталась сбежать — отец поймал её на лестнице.
— Ещё раз — и я его посажу. У меня есть связи.
Вера знала: он не врёт. Отец работал в прокуратуре. Он мог.
В конце сентября она вышла замуж за Геннадия Петровича. Белое платье, цветы, гости. Она улыбалась — так было нужно. Внутри всё уже умерло.
Игоря она больше не видела.
***
Вера посмотрела на написанное.
«Игорь».
Одно слово. Мало. Нужно же больше.
Она начала снова:
«Игорь. Я не знаю, дойдёт ли до тебя это письмо. Не знаю, жив ли ты. Не знаю, помнишь ли меня. Но я должна написать. Полвека я не говорила об этом. Хватит».
Рука двигалась сама. Слова лились — неровные, сбивчивые, настоящие.
«Меня заставили. Ты должен это знать. Не уговорили — заставили. Отец грозил тебе тюрьмой. Я испугалась. За тебя испугалась, не за себя».
Она остановилась. Перечитала. Да. Это правда. Она боялась за него, не за себя. Если бы речь шла только о ней — сбежала бы. Но Игорь... Отец мог уничтожить его жизнь.
Дверь скрипнула.
Вера обернулась. В проёме стояла Римма — соседка из комнаты напротив. Крупная, в халате, рыжие волосы топорщились.
— Вер, ты чего? Сидишь одна, свет горит. Опять не спишь?
— Пишу.
— Кому?
Вера не ответила. Римма постояла ещё секунду, потом увидела что-то в её лице. Или не увидела — наоборот, заметила слёзы, которые Вера не чувствовала.
Дверь закрылась. Тихо, без вопросов.
Шаги Риммы стихли в коридоре. Вера вытерла щёку — пальцы оказались мокрыми. Когда она начала плакать? Не заметила даже.
Она продолжила.
«Я прожила жизнь с другим человеком. Родила двоих детей. Они выросли, уехали. Муж умер четыре года назад. Я осталась одна в этой комнате, и только тогда поняла: я всегда была одна. Рядом с ним — всегда одна».
Ручка царапала бумагу. За окном падал снег. Вера видела его краем глаза — белые точки в темноте. Как тогда, в ту последнюю зиму. Когда она ещё на что-то надеялась.
***
Декабрь тысяча девятьсот семьдесят четвёртого.
Она уже была замужем три месяца. Геннадий работал допоздна. Вера сидела в пустой квартире и смотрела в окно.
Снег.
Она достала карточку. Четыре кадра. Четыре улыбки.
Где сейчас Игорь? Жив ли ещё? Помнит ли?
Мать сказала, что он уехал. Куда — не знала. Или не хотела говорить.
Вера отрезала один кадр — тот, где они прижались друг к другу особенно близко. Остальные три спрятала на дно чемодана. Один — в кошелёк.
Сорок восемь лет этот снимок лежал в её кошельке. Рядом с фотографией детей, с талонами, с мелочью. Муж никогда не заглядывал туда. А если бы заглянул — что бы увидел? Пожелтевшую бумажку. Двух незнакомых людей.
Он бы не узнал её молодую. Она и сама себя уже не узнавала.
***
Вера отложила ручку. Руки устали. Но письмо было ещё не закончено.
Снимок лежал рядом — смятый, почти прозрачный на сгибах. Его лицо стёрлось — теперь только контур, тёмные волосы, ощущение близости. Её лицо сохранилось лучше.
Странно. Она помнила его голос, но не лицо. Помнила, как он смеялся, но не могла восстановить черты. Столько лет прошло. Человеческая память не рассчитана на такие сроки.
Но чувство — осталось.
Ручка вернулась в руку.
«Ты, наверное, женился. Наверное, у тебя дети. Внуки. Может быть, уже и правнуки. Я не хочу разрушать твою жизнь. Это письмо — не просьба. Не требование. Я просто хочу, чтобы ты знал: я тебя не забыла. Ни на один день за все эти годы».
Она перечитала. Да. Это правда.
Ни на один день.
Когда родился первый сын, она смотрела на него и думала: у Игоря были бы такие же тёмные волосы. Когда дочь вышла замуж, она думала: Игорь бы плакал на свадьбе. Он же был сентиментальный.
Каждый день — мысль о нём. Иногда мимолётная, как тень. Иногда тяжёлая, давящая. Но — каждый день.
Геннадий этого не знал. Она была хорошей женой. Готовила, убирала, поддерживала. Улыбалась. Родила детей. Никогда не жаловалась.
Но любила — другого.
***
За окном стемнело окончательно. Снег продолжал падать. Вера включила вторую лампу — глаза уже уставали.
Чай совсем остыл. Она отодвинула чашку.
«Я не прошу встречи. Не прошу ответа. Я даже не знаю, куда отправить это письмо. Может быть, ты давно умер. Может быть, живёшь на другом конце страны. Или вообще в другой стране».
Она остановилась.
Куда отправить?
Она не знала его адреса. Не знала, жив ли он. Не знала ничего.
Письмо в никуда.
Но написать — должна была.
«Это письмо — для меня. Чтобы наконец сказать то, что держала внутри столько лет. Чтобы перестать молчать. Чтобы ты узнал — если каким-то чудом это дойдёт до тебя — что был любим. Всю жизнь. До последнего дня».
Вера положила ручку. Выдохнула — глубоко, медленно. Что-то изменилось. Стало легче. Впервые за долгие годы — легче.
Три страницы лежали перед ней. Неровный почерк, пятна от слёз. Некрасиво. Но — настоящее.
***
В дверь постучали.
Вера не сразу поняла, откуда звук. Потом — дошло. Встала, подошла к двери.
Римма. Снова в халате, но теперь с кружкой в руках.
— Вер, я тебе чаю принесла. Твой-то, небось, давно остыл.
Вера посмотрела на неё. Римма была громкой, иногда надоедливой. Но сейчас — просто стояла. Ждала.
— Спасибо.
Она взяла кружку. Горячая. Пар поднимался к потолку.
Римма заглянула через её плечо — и увидела стол. Бумаги, ручку, снимок.
— Ты кому пишешь-то?
— Человеку, которого потеряла давно.
Римма помолчала. Потом кивнула — медленно, понимающе.
— Бывает.
И ушла.
Вера закрыла дверь. Вернулась к столу. Отпила чай — горячий, сладкий. Римма знала, что она любит сладкий.
Полвека. Она потеряла Игоря полвека назад. И вот — пишет ему письмо. В никуда.
Но может быть — не в никуда?
***
Мысль пришла внезапно.
Интернет.
Дочь же показывала ей. Там можно искать людей. Старые знакомые, одноклассники, родственники. Вера тогда отмахнулась — зачем ей интернет? Но теперь...
Игорь Николаевич Савельев. Она помнила его полное имя. Помнила, что он родился в Ленинграде. Помнила, что работал в НИИ — каком-то техническом.
Этого мало. Но — вдруг?
Она посмотрела на письмо. Три страницы. Вся её правда.
Отправить некуда. Но искать — можно.
А если найдёт — и он жив — и помнит?
А если найдёт — и он умер?
А если найдёт — и он счастлив с другой — и давно забыл?
Что тогда?
Вера сложила листы. Аккуратно, по линии сгиба. Положила сверху снимок — тот самый, из фотобудки.
Два лица. Два молодых человека, которые не знали, что их ждёт.
Она достала конверт. Старый, пожелтевший — из тех, что остались от мужа. Вложила письмо. Вложила фотографию.
Адреса не написала. Некуда.
Но конверт не запечатала.
***
Вера сидела у окна. Снег всё ещё падал.
Конверт лежал на столе. Незапечатанный. Ждал.
Завтра она позвонит дочери. Попросит показать, как искать людей. Скажет — старая знакомая, хочу найти. Дочь не будет спрашивать. Она давно уже перестала задавать вопросы.
А если найдёт?
Вера закрыла глаза. Представила: телефонный звонок. Незнакомый номер. Голос в трубке — его голос? Нет, она же не узнает. Столько лет прошло.
Но — вдруг?
«Вера? Это ты?»
Она открыла глаза. Снег за окном. Тишина. Конверт на столе.
Пальцы замерли над телефоном. Набрать номер дочери — и что потом? Узнать, что он умер? Что забыл? Что давно счастлив без неё?
Но не искать — уже невозможно.
Она написала письмо. Впервые за полвека сказала правду — пусть только бумаге. Теперь нужен следующий шаг.
Маленький. Один звонок дочери. Один запрос в поиске. Может быть — ничего. Может быть — ответ.
Вера положила ладонь на конверт. Бумага была тёплой от лампы.
Пятьдесят два года назад она не боролась. Испугалась. Подчинилась. Потеряла его.
Сейчас ей семьдесят шесть. Терять — нечего. Бояться — уже поздно.
Она аккуратно подвинула конверт к краю стола. К утру решит, что делать.
А пока — снег. Тишина. И странное, забытое чувство.
Надежда.
***
Утро пришло серым, зимним. Вера проснулась рано — в пять, как обычно.
Конверт лежал на столе. Там же, где она его оставила.
Она подошла, взяла в руки. Незапечатанный. Письмо внутри. Фотография.
Три страницы правды.
Вера посмотрела в окно. Снег прекратился. Небо светлело — медленно, неохотно.
Она села к столу. Взяла телефон — старый, кнопочный, дочь давно уже уговаривала сменить.
Набрала номер.
— Мам? Ты чего так рано?
— Лена, мне нужна твоя помощь.
Пауза. Дочь, наверное, удивилась — мать редко просила о чём-то.
— Что случилось?
— Ничего не случилось. Мне нужно найти человека. Старого знакомого. Ты же показывала, как это делается.
— В интернете? Мам, я тебе сколько раз говорила — купи нормальный телефон, я тебе всё настрою...
— Лена. — Вера перебила. — Не сейчас. Можешь приехать? Сегодня?
Ещё одна пауза. Длиннее.
— Хорошо. После работы. Часов в семь.
— Спасибо.
Она положила трубку. Посмотрела на конверт.
Семь часов ожидания. Потом — поиск. Потом — может быть — ответ.
Вера взяла снимок. Два лица, прижатые друг к другу. Её молодое, его — размытое, стёртое временем.
Она улыбнулась. Впервые за много дней.
Пятьдесят два года молчания. И вот — первый шаг.
Письмо написано. Теперь — найти того, кому оно адресовано.
Вера положила фотографию обратно в конверт. Аккуратно загнула клапан. Не запечатала — ещё рано.
Но адрес — будет. Она верила.
А если не будет — если Игорь умер, если забыл, если исчез — что тогда?
Тогда письмо останется. Три страницы правды. Доказательство того, что она любила. Всю жизнь. До последнего дня.
И этого — достаточно.
Вера встала. Подошла к окну. Зимнее утро разгоралось над городом — серое, холодное, но уже светлое.
Впереди был день. Впереди был вечер. Впереди — ответ или его отсутствие.
Впереди — что-то новое.
Впервые за пятьдесят два года.