Ольга Семеновна моргнула. Странно. В памяти четко отпечаталось: свечи, запах ладана, монотонное пение дьячка, стук комьев земли о крышку гроба. Потом — свет, длинный коридор, ощущение полета... И вдруг — снова здесь. В своей «двушке» с потертым паркетом и старыми обоями.
Она не чувствовала тела. Ни тяжести в ногах, ни привычной боли в пояснице, ни того свинцового обруча, что сжимал сердце последний год после похоронки на сына. Легкость. Невыносимая, пугающая легкость.
Она поплыла — не пошла, а именно поплыла — к дивану. Там, свернувшись калачиком под пледом, спала Зойка. Ее последыш.
«Господи, за что?» — подумала Ольга, глядя на дочь. — «Не пустил к себе? Грешна? Или не доделала что-то?»
Она помнила всё. Помнила поминки. Слышала их мысли — громкие, отчетливые, как радиопередача. Слышала, как Людка, сестра родная, выдохнула с облегчением. Осуждать? Нет. Ольга и сама знала: лежать колодой — страшная кара и для себя, и для близких. Людка права по-своему, по-житейски. Слышала и зятя, Сашку. Машину он хочет... Ну что ж, пусть хочет. Мужик он неплохой, хоть и приземленный, звезд с неба не хватает, всё рублем меряет. Но Зойку не обижает, и ладно. Время сейчас такое — зубастое, каждый выживает, как умеет.
Ольга перевела взгляд на сервант. Там, в черной рамке, стояла ее фотография. Улыбается, еще живая, еще не знающая, что скоро сердце разорвется от горя. Жизнь пронеслась перед мысленным взором, как кинопленка.
Простая жизнь была, без изысков. Завод, проходная, бухгалтерия, табеля, отчеты. Вася, муж покойный, работяга с золотыми руками и въевшимся в ладони мазутом. Как же долго они ждали деток... Десять лет тишины в доме. Ильюшка родился — праздник был на всю улицу. Вася гордился им до слез: «Смотри, Оля, офицером будет!». И стал. Суворовское, погоны, выправка. Красавец, сокол ясный.
А потом страна начала участвовать в военных конфликтах. Год назад принесли тот конверт. И всё. Свет выключили. Вася-то раньше ушел, не дожил до этого горя, а ей пришлось одной эту чашу пить. Вот сердце и не выдержало, истрепалось в лоскуты.
А Зойка... Зойка родилась поздно, когда уж и не чаяли. «Последыш», — ласково звал ее Вася. Баловали они её. Илья, когда приезжал в отпуск, кружил сестренку, подарки возил. А теперь?
Ольга подлетела ближе. Зоя во сне всхлипнула, дернулась. Плед сполз.
— Сиротинушка ты моя, — прошептала Ольга, но звука не было. Только воздух колыхнулся. — Одна ты осталась. Совсем одна.
Тетка — что тетка? У нее свои внуки. Сашка? Муж — это величина переменная, сегодня любит, завтра другую встретит. А кровной души, чтоб заслонила собой, чтоб пожалела просто так, ни за что — больше нет.
Ольга поняла вдруг, почему она здесь. Не грехи ее держали. Не обиды. Любовь держала. Такая плотная, такая густая, что даже смерть не смогла ее перерубить сразу. Зойка сейчас там, во сне, звала её. Кричала от ужаса одиночества, от того холода, что навалился на нее в пустой квартире.
Мать протянула прозрачную руку. Ей хотелось поправить плед, укрыть, согреть. Пальцы прошли сквозь шерсть, не задев ворсинок.
«Спи, доченька, — шептала она душой. — Я здесь. Я пока здесь».
Взгляд упал на бежевое пальто, висевшее на стуле рядом с диваном. Зоя спала, прижимая его рукав к щеке, как плюшевого мишку.
Ольга улыбнулась. Вот она, ниточка. Вещи помнят тепло рук.
Она мягко опустилась на край дивана. Зоя вдруг перестала метаться. Ее дыхание выровнялось. Лицо разгладилось, ушла скорбная складка меж бровей. Ей снилось, что мама рядом. Что она сидит на кухне, гремит посудой, и пахнет пирогами, и Илья жив, и папа чинит кран, и всё хорошо.
Ольга смотрела на дочь и чувствовала, как тает ее привязка к этому миру. Ей дали немного времени— попрощаться. Убедиться, что девочка сможет дышать сама.
— Живи, Зоенька, — беззвучно сказала Ольга Семеновна, гладя воздух над головой дочери. — Живи за нас всех. За меня, за отца, за Ильюшку. Рожай детей. Будь счастливой, назло всему.
Первый луч солнца, робкий и бледный, скользнул по паркету. Ольга почувствовала, как её тянет вверх, неодолимо и ласково. Теперь можно. Теперь Зоя не одна. В её сердце навсегда останется эта ночь, когда мама, нарушив законы мироздания, вернулась, чтобы просто посидеть рядом.
Силуэт у дивана дрогнул и растворился в утреннем свете, оставив после себя лишь едва уловимый запах духов «Шалунья» и ощущение бесконечного, всепрощающего покоя.