В детстве я обожал читать. К одиннадцати годам уже запоем читал Достоевского и Тургенева, и меня совершенно не смущали ни «преступления», ни «униженные», ни прочие душевные терзания. Однажды мы с отцом играли в «Эрудит». Сначала я выложил «раскаяние». Потом — «ничтожество». Затем — «сострадание». Папа уже начал подозрительно щуриться, но терпел. А потом я собрал слово «априори». Папа: — Это вообще что? Я: — Это значит «то, что мы знаем без объяснения». — Это ты сейчас придумал. Достаём словарь. Он листает, находит, читает определение. Долго молчит. Собирает игру. Закрывает коробку и говорит: — Всё. Пошли в «Counter-Strike». Там хотя бы слова понятные: «плент», «дефьюз», «хедшот». Я-то я уже ощущаю себя НИЧТОЖЕСТВОМ, и отец весело рассмеялся.
В детстве я обожал читать. К одиннадцати годам уже запоем читал Достоевского и Тургенева, и меня совершенно не смущали ни «преступления», ни «униженные», ни прочие душевные терзания.
Однажды мы с отцом играли в «Эрудит». Сначала я выложил «раскаяние». Потом — «ничтожество». Затем — «сострадание». Папа уже начал подозрительно щуриться, но терпел.
А потом я собрал слово «априори».
Папа:
— Это вообще что?
Я:
— Это значит «то, что мы знаем без объяснения».
— Это ты сейчас придумал.
Достаём словарь. Он листает, находит, читает определение. Долго молчит.
Собирает игру. Закрывает коробку и говорит:
— Всё. Пошли в «Counter-Strike». Там хотя бы слова понятные: «плент», «дефьюз», «хедшот». Я-то я уже ощущаю себя НИЧТОЖЕСТВОМ, и отец весело рассмеялся.