Вторник выдался промозглым. С утра небо затянуло свинцовой ватой, и теперь по стеклу стучала мелкая ледяная крупа, норовящая превратиться в снег.
В комнатах старой сталинки на улице Чехова было тепло, пахло сдобой и хвоей — большой, пушистой, хоть и искусственной, еловый лапник стоял в ведре с песком в углу гостиной.
Вера Николаевна, женщина с аккуратным пучком седеющих волос и усталыми, но всё ещё красивыми глазами, хлопотала на кухне.
Она доставала из духовки противень с пирожками, когда в прихожей раздался звонок — настойчивый, дробный, будто кто-то не звонил, а барабанил пальцами по двери.
— Иду, иду! — крикнула Вера Николаевна, вытирая руки о передник.
На пороге стояла её старшая дочь, Алина. Высокая, статная, в дорогом кашемировом пальто и идеально начищенных сапогах на каблуке.
За спиной у неё виднелся муж, Павел, грузный мужчина с одышкой, который тащил две огромные сумки с продуктами и подарками.
— Мамуль, привет! — Алина чмокнула мать в щеку, стараясь не касаться её влажным от холода носом. — Еле пробились через эти пробки! Паш, тащи всё на кухню.
Из комнаты, которую она когда-то делила с сестрой, выскользнула младшая дочь Веры Николаевны, Светлана.
На ней был старый, вытертый на локтях вязаный свитер и тёплые шерстяные носки.
Тёмные волосы были небрежно стянуты в пучок на макушке, а на носу сидели очки в тонкой металлической оправе.
Света работала редактором в небольшом издательстве и, судя по внешнему виду, даже в новогодний сочельник не могла оторваться от работы.
— Алинка приехала! — Света улыбнулась сестре, но в улыбке сквозила лёгкая напряжённость. — С приездом.
— Привет, мелочь, — Алина окинула сестру быстрым взглядом и поморщилась. — Опять в своей берлоге зачиталась? Глаза посадишь. Хоть бы причесалась, что ли. Скоро гости.
— Я почти готова, — Света поправила очки. — Просто правила одну рукопись и засиделась.
Павел, кряхтя, водрузил сумки на кухонный стол, поцеловал тёщу в лоб и, сославшись на сложный день, устроился в кресле перед телевизором смотреть футбол.
Мужчины в семье Калитиных всегда находили способ дистанцироваться от женских разговоров.
Вера Николаевна накрывала на стол. До боя курантов оставалось около четырёх часов.
Алина, достав из сумки французское шампанское, красную икру и несколько изысканных сыров, включилась в процесс, командуя, что куда поставить.
Света молча резала оливье, слушая вполуха рассказ сестры о том, как они с Павлом купили новую квартиру в элитном комплексе, и какой там сложный дизайн-проект заказывали.
— …представляешь, Света, там гардеробная комната — как наша с тобой бывшая детская! — щебетала Алина. — А ты всё там же, в съёмной, кукуешь?
— Мне и там нормально, — тихо ответила Света. — Рядом с метро, хозяйка не придирается.
— Эх, Светка-конфетка, — покачала головой Алина. — Всё бы тебе в облаках витать.
Наконец, когда салаты были готовы, а горячее томилось в духовке, настало время подарков.
Этот момент Вера Николаевна любила больше всего, хотя и волновалась, понравится ли её скромное рукоделие дочерям.
Первым торжественно вручил подарки Павел. Вере Николаевне он преподнёс дорогой шарф от известного бренда, Алине — сертификат в спа-салон, а Свете, мельком глянув, сунул коробку конфет и бутылку недорогого коньяка, который она не пила.
— Паш, спасибо, — Света вежливо улыбнулась, пряча коньяк в сервант «для гостей».
— Ну, мам, давай ты первая, — Алина подтолкнула мать.
Вера Николаевна смущённо достала из-под дивана два свёртка. Это были собственноручно связанные вещи: для Алины — изысканный ажурный палантин из ангорки нежно-сиреневого цвета, для Светы — тёплый объёмный свитер крупной вязки из буклированной пряжи цвета тёмного шоколада.
— Ой, мамочка! — Света тут же стянула свой старый свитер и надела новый. Он оказался мягким, уютным и сидел идеально. — Как ты угадала с размером? Я из него теперь не вылезу, он же как одеяло! Спасибо огромное!
Она подошла и крепко обняла мать, чмокнув её в морщинистую щеку. Алина же, развернув свой палантин, поджала губы. Она повертела его в руках, провела пальцем по вязке, проверяя, нет ли где затяжки.
— Мамуль, ну это… мило, конечно. — голос её звучал снисходительно. — Только он же совсем не в цвет моего нового пальто. Да и кто сейчас носит вязаное? Это же… пенсионерский стиль какой-то. Я думала, ты мне сертификат в бутик подаришь, я тебе намекала.
Вера Николаевна расстроенно опустила руки.
— Ну, извини, доченька. Я думала, тепло, душевно… Я же его с любовью вязала, два месяца.
Света почувствовала, как внутри закипает глухое раздражение.
— Алина, ну зачем ты так? Мама старалась. Посмотри, какая работа!
— А я и не спорю, работа хорошая, — отрезала Алина, небрежно бросив палантин на спинку стула. — Просто мне он ни к чему.
Она полезла в дорогой брендовый пакет и и извлекла оттуда два конверта и одну коробку, перевязанную лентой.
— Ну, ладно. Моя очередь.
Первой она протянула конверт матери. Вера Николаевна заглянула внутрь и ахнула — там лежал сертификат в тот самый спа-салон, на двоих.
— Алиночка, спасибо! Вот это да!
— Ну мам, расслабляться тебе надо, а не с вязалками сидеть, — усмехнулась Алина. Потом повернулась к Свете, протягивая ей коробку. — Это тебе, сестрёнка.
Света приняла подарок, смущаясь. Она аккуратно развязала ленту и открыла крышку.
Внутри, на бархатной подложке, лежал фарфоровый заварочный чайник ручной работы, расписанный цветущей сакурой.
Вещица была изящная, явно дорогая, но абсолютно бесполезная в её квартире, где чай заваривался прямо в кружке пакетиком.
— Алин, какая красота… — выдохнула Света искренне. — Правда, очень красиво. Но ты же знаешь, я боюсь такую посуду, разобью же в первый же день.
— Для красоты пусть стоит, — отмахнулась Алина. — А это, — она протянула второй конверт, тот, что с деньгами, — тебе, мам, на хозяйство.
Света поставила чайник на сервант рядом с злополучным коньяком и снова улыбнулась, стараясь, чтобы улыбка вышла искренней.
— Алин, спасибо большое. Очень неожиданно и приятно.
Наступила её очередь. Света подошла к серванту и достала из-за книг на нижней полке два небольших, но тщательно упакованных свёртка.
Один, в серебристую бумагу, она протянула матери. Второй, в синюю с золотом, — сестре.
Вера Николаевна развернула свой подарок первой. Это была книга — старинный томик стихов Ахматовой, издание пятидесятых годов, которое Света полгода выслеживала у букинистов, откладывая с зарплаты.
— Господи, Светочка! — Вера Николаевна прижала книгу к груди. — Это же тот самый сборник! Тот, что у нас в детстве был, который при переезде потерялся! Глаза её наполнились слезами. — Как ты нашла? Какая же ты у меня умница, спасибо, родная!
— Я знала, мам, что ты обрадуешься, — Света обняла мать.
Алина нетерпеливо разорвала синюю бумагу. В руках у неё оказалась книга в мягкой обложке, новенькая, пахнущая типографской краской.
Это был роман современного автора, о котором сейчас много говорили в интеллектуальных кругах, но который Алина считала скучной мутью.
Она повертела книгу в руках, заглянула на заднюю обложку, прочитала аннотацию, и её брови поползли вверх.
— И это всё? — спросила она тихо, но в тишине комнаты её голос прозвучал отчётливо.
Света замерла.
— В смысле?
— В прямом, — Алина отложила книгу на стол, даже не положив, а бросив её. — Ты даришь мне книгу?
— А что не так? Ты говорила, что хочешь её прочитать. Я помню, ты в прошлый раз у мамы в гостях листала какой-то журнал и сказала: «О, эту книгу надо бы почитать, все хвалят».
Алина усмехнулась, но усмешка вышла злой.
— Света, ну ты наивная, как ребёнок. Это было сказано к слову, для поддержания разговора. Я имела в виду, что неплохо бы её скачать на планшет, пролистать в метро. А ты мне принесла бумажную макулатуру.
В комнате повисла тишина. Вера Николаевна испуганно смотрела то на одну дочь, то на другую.
— Но… — начала Света, чувствуя, как горят щёки.
— Но это же подарок, — закончила за неё Алина, передразнивая интонацию. — Света, посмотри на вещи реально. Ты работаешь в своём убогом издательстве, получаешь копейки, живёшь в съёмной конуре. Мы с Пашей оплатили маме половину путёвки в санаторий в прошлом году, купили ей новую стиральную машину. Мы тебя не трогаем, не просим скидываться. Но когда наступает праздник, можно было бы проявить фантазию, а не тащить из дома то, что у тебя под рукой валялось.
— Это не то, что под рукой валялось, — голос Светы дрогнул, но она взяла себя в руки. — Я специально для тебя её искала, заказывала.
— Специально? — хмыкнула Алина. — Ну да, ладно. Спасибо, конечно. Но могла бы и не заморачиваться.
Павел, почуяв неладное, выглянул из гостиной, но, оценив обстановку, снова уткнулся в телевизор, сделав звук громче.
Алина подошла к серванту, взяла с подноса бутерброд с икрой, откусила кусочек и, жуя, продолжила, обращаясь уже не к Свете, а к матери:
— Мам, ну я же говорила, что Светка у нас витает в облаках. Ей тридцать два года, а она до сих пор как девочка-ромашка. Ни квартиры, ни мужа, ни нормальной работы. Всё книжки свои читает.
— Алина! — одёрнула её Вера Николаевна.
— А что Алина? — старшая дочь повысила голос. — Я правду говорю. Я ей в прошлом году помогала с ремонтом, звала к нам в фирму бухгалтером — нет, гордая. Я ей мужиков нормальных сватала — нет, не подходят они ей, неинтеллектуальные. А теперь она мне книжечку дарит.
Света стояла бледная. Она смотрела на сестру и видела перед собой не ту Алинку, с которой они в детстве прятались под одеялом с фонариком и читали одну книгу на двоих, и не ту, которая плакала на её плече, когда у неё случилась первая любовная драма.
Перед ней стояла чужая, самодовольная женщина, уверенная в собственной правоте.
— Тебе не понравился подарок? — тихо спросила Света. — Просто скажи.
— Мне не понравился не подарок, мне понравился подход, — отчеканила Алина, дожевав бутерброд и вытирая пальцы салфеткой. — Можно было бы, знаешь, проявить уважение. Купить что-то стоящее. Или, — она сделала паузу, в упор глядя на сестру, — хотя бы денежку к эту книжку положить, как нормальные люди делают, когда дарят дешёвку.
Света вздрогнула, будто от пощёчины.
— Какая же ты жадная, сестренка! Можно было бы к подарку и денежку положить, — с осуждением проворчала девушка, глядя на Свету.
— Алина! — Вера Николаевна вскочила со стула, лицо её пошло красными пятнами. — Немедленно прекрати! Как ты смеешь так с сестрой разговаривать?
— А что такого, мам? — старшая дочь пожала плечами. — Я просто констатирую факт. Света всю жизнь была жадной. Помнишь, в детстве у нас были шоколадные яйца с игрушками? Она всегда своё прятала, чтобы я не нашла. А мои конфеты таскала.
— Это ты мои таскала! — не выдержала Света. — И вообще, мы тогда маленькие были!
— Суть не меняется, — отрезала Алина. — Ты и сейчас такая же. Для тебя главное — сэкономить. Маме вон книжку старую притащила, мне — какую-то макулатуру. Зато с чувством выполненного долга.
В комнате повисла тяжёлая тишина. Слышно было только, как за окном завывает ветер да как Павел шуршит пакетом с чипсами у телевизора.
Вера Николаевна беспомощно переводила взгляд с одной дочери на другую, не зная, как остановить эту ссору.
Света медленно подошла к серванту. Сняла очки, протёрла их краем нового свитера и снова надела.
Её руки слегка дрожали. Она взяла со стола книгу, которую подарила сестре, и тот изящный фарфоровый чайник, который получила сама.
— Знаешь, Алина, — начала она спокойно, хотя голос её слегка сел. — Ты права. Я, действительно, кое-что поняла сегодня.
— О! — Алина всплеснула руками. — Прозрела наконец?
— Да, — Света повернулась к сестре. — Я поняла, что мы с тобой говорим на разных языках. Для тебя ценность вещи определяется ценником. Для меня — тем, сколько в неё вложено души.
— Ой, только не начинай про высокие материи, — закатила глаза Алина. — Душа — это неликвидный актив, сестрёнка.
— Может быть, — кивнула Света. — Но знаешь что? Ты обвиняешь меня в жадности. А давай посмотрим правде в глаза.
Она подошла к столу и положила рядом два предмета: подаренный ею роман и подаренный Алиной чайник.
— Вот этот чайник, — Света указала на фарфор. — Он красивый и дорогой. Но он мне не нужен. У меня нет серванта, чтобы он там пылился. Я пью чай из кружки. Ты купила его в салоне за пять тысяч, потратила десять минут на выбор. Спасибо тебе, конечно, но это вещь, которую ты купила мне, не особо задумываясь, что, действительно, нужно. Просто чтобы отделаться.
— Как ты смеешь? — вспыхнула Алина.
— Дай договорить, — твёрдо сказала Света. — А вот эта книга. Она стоила восемьсот рублей в мягкой обложке. Я ездила за ней на другой конец города, потому что знала, что ты её хочешь. Я слушаю тебя, Алина, и слышу, что ты говоришь. В отличие от тебя.
Она перевела дух.
— Для мамы я искала ту самую Ахматову полгода. Я обзванивала букинистические магазины, договаривалась, копила. Потому что я помню, как в детстве она читала нам эти стихи вслух. А ты подарила ей сертификат. Это тоже хорошо, мама рада. Но это стандартный подарок. А мой — личный.
Вера Николаевна тихо всхлипнула, прижимая книгу к груди.
— А теперь про жадность, — Света посмотрела прямо в глаза сестре. — Ты получаешь двести тысяч в месяц. Я — пятьдесят. Ты ездишь на дорогой машине, я — на метро. И при этом ты даришь мне вещь, которая мне не нужна, и ждёшь, что я в ответ должна отдать тебе если не деньги, то равноценную по стоимости вещь. Я не могу, Алина. И не потому что жадная. А потому что у меня нет таких денег. Но я хотела сделать тебе приятно. Я подарила тебе то, что, как мне казалось, отражает твой интерес.
— Мой интерес — это норковая шуба, а не книжки про страдания интеллигенции, — фыркнула Алина, но в её голосе уже не было прежней уверенности.
— Вот именно, — кивнула Света. — В этом и проблема. Ты ждёшь от меня шубы, а я дарю тебе книгу, и называешь меня жадной.
Она взяла фарфоровый чайник и протянула его обратно сестре.
— На, забери. Поставь к себе. Пусть стоит для красоты. А я, пожалуй, пойду.
— Куда? — испугалась Вера Николаевна. — Светочка, ну куда ты? Сегодня же Новый год!
— Прости, мам, — Света подошла к матери и обняла её. — Я не хочу портить тебе праздник. Но оставаться здесь и слушать, какая я нищая, жадная и никчёмная, я не буду. Я лучше поеду к себе, возьму твои пирожки, которые ты мне завернёшь с собой, и встречу Новый год с книжкой. Мне так будет спокойнее.
Она сняла с вешалки в прихожей свой старый пуховик, надела сапоги. Павел, наконец, оторвался от телевизора и удивлённо смотрел на сборы свояченицы.
— Света, ну может, не надо? — проблеял он.
— Надо, Паш, — ответила Света, заматывая шею шарфом. — С наступающим.
Дверь за ней закрылась с мягким, но неумолимым стуком. В комнате повисла гнетущая тишина.
Вера Николаевна стояла, прижимая к груди драгоценный томик, и смотрела на старшую дочь.
Алина растерянно вертела в руках фарфоровый чайник, который ей только что вернули.
— Ну и пусть идёт, — пробормотала она, но голос её предательски дрогнул. — Подумаешь, царевна.
— Алина, — голос Веры Николаевны прозвучал неожиданно твёрдо. — Ты присядь.
— Мам, да что я такого сказала? Я же правду…
— Сядь, я сказала!
Алина, удивлённая таким тоном, послушно опустилась на стул. Вера Николаевна подошла к ней и встала напротив.
— Послушай меня. Я твоя мать, и я люблю тебя. Но то, что ты сейчас сделала — это подло. Ты унизила сестру при всех. Ты растоптала её подарок, в который она вложила не деньги, а память и любовь. Ты при всех обозвала её жадной только за то, что она не соответствует твоим меркам достатка.
— Мам, ну это же смешно, книжка за восемьсот рублей…
— Замолчи! — Вера Николаевна повысила голос. — Для тебя восемьсот рублей — мелочь. А для неё — это сумма, которой хватило бы на пару дней продуктов, если экономить. Но она потратила их на тебя. А ты? Ты купила ей этот чёртов чайник, чтобы похвастаться, какая ты щедрая, а не чтобы порадовать её. Ты даже не подумала, что ей, действительно, нужно. А нужно ей, может быть, всего лишь, чтобы ты её обняла и сказала: «Спасибо, сестрёнка, ты молодец».
Алина молчала, глядя в пол. Фарфоровый чайник она поставила на стол.
— Ты старшая, — продолжала Вера Николаевна. — Ты всегда была для неё примером. А теперь ты для неё — источник боли. И знаешь, что самое страшное? Она ушла, чтобы не портить нам праздник. Она думает о нас, а мы с тобой сидим тут и обсуждаем, жадная она или нет.
Вера Николаевна вздохнула и подошла к окну. На улице кружил снег, крупными хлопьями укрывая тротуары.
— Я не горжусь тобой сегодня, Алина, — тихо сказала она.
Дочь сидела, ссутулившись, и теребила край скатерти. Она вспомнила, как в детстве Светка, первоклашка, принесла из школы смешной рисунок и подарила ей, пятикласснице, на Восьмое марта.
Как они вместе хохотали над ним. Как Светка всегда делилась с ней последним, когда у Алины были проблемы с мальчиками. И как сегодня она, Алина, посмотрела на неё свысока.
— Я пойду, — вдруг сказала дочь, вставая.
— Куда? — Вера Николаевна обернулась.
— К ней. Поговорю.
Она быстро накинула пальто, схватила с вешалки ключи от машины и, не глядя на удивлённого Павла, выскочила за дверь.
Лифт ехал очень долго, и Алина побежала вниз по лестнице, цокая каблуками по старым мраморным ступеням. Выбежав во двор, она огляделась. Света уже выходила из арки.
— Света! Постой!
Сестра остановилась, но не обернулась. Алина подбежала, запыхавшись и хватая ртом холодный воздух.
— Свет, подожди.
Света медленно повернулась. В свете уличного фонаря крупные снежинки падали ей на волосы и на плечи старого пуховика. Лицо её было спокойным, но глаза блестели.
— Зачем ты выбежала? Замёрзнешь, — сказала Света. — Иди в дом, скоро бой курантов.
— Свет, прости меня, — выпалила Алина на одном дыхании. — Я дура. Я повела себя как последняя…
— Не надо, — перебила её Света. — Ты сказала то, что думала. Наверное, я, действительно, для тебя обуза и неудачница.
— Нет! — Алина схватила сестру за рукав. — Ты не неудачница. Ты… ты лучше меня. Ты добрее. Ты помнишь, что мама любит старые книги. Ты помнишь, что я говорила про какой-то роман. А я… я даже не знаю, какой у тебя любимый цвет.
Света молчала, глядя на сестру.
— Я привыкла мерить всё деньгами, — продолжала Алина. — На работе только об этом и говорят. Паша только о бизнесе и думает. Я забыла, что можно просто так, от души. Прости меня за «жадную». Ты не жадная. Ты самая щедрая, потому что ты отдаёшь то, что у тебя внутри. А я отдаю только то, что у меня в кошельке. Пойдём домой, — тихо попросила она. — Мама плачет. И я без тебя не хочу Новый год встречать. Ну его, этот чайник, выбросим. Давай твою книгу читать вслух, как в детстве? Помнишь, мы под одеялом читали?
Света смотрела на сестру и видела, как по её щеке, смешиваясь с тающим снегом, скатывается слеза.
— Помню, — сказала Света. — Ты всегда читала быстрее и переворачивала страницу, а я не успевала.
— А ты дёргала меня за волосы, чтобы я подождала, — улыбнулась сквозь слёзы Алина.
— Я не дёргала, а тянула, — поправила Света и, наконец, улыбнулась в ответ.
Они стояли во дворе старой московской сталинки, две сестры, такие разные — одна в дорогом кашемире, другая в потрёпанном пуховике. Алина шагнула вперёд и крепко обняла Свету, прижимаясь к её холодной щеке.
— Прости меня, сестрёнка. С Новым годом.
— С Новым годом, — ответила Света, обнимая ее в ответ.
В окне на пятом этаже маячил силуэт Веры Николаевны, которая, прижимая руки к груди, смотрела на них и улыбалась сквозь слёзы.
В руках она всё ещё сжимала тот самый томик Ахматовой — самый дорогой подарок в её жизни.
Через минуту сестры, взявшись за руки, вошли в подъезд. А в старой квартире на Чехова их уже ждал остывающий ужин, наряженная ёлка и тикающие часы, стрелки которых неумолимо приближались к полуночи.