Д.И. Кочетков с дочерью Наташей. Ленинград. 1945 год
Все главы воспоминаний Натальи Кочетковой о войне и блокаде открываем по ссылке: Дзен-студия | Григорий И. | Дзен
Наталья Кочеткова
Как бы ни было трудно, у нас всегда отмечались праздники. Вместе со всеми радовались известиям об успехах наших войск, о прорыве блокады и окончательном освобождении от нее. Праздниками были дни рождения каждого из членов нашей семьи, особенно наши, детские.
При этом была традиция в день рождения кого-то одного из нас дарить подарки обоим. Подарками для нас чаще всего становились книги, приобретенные родителями еще до войны. Большое значение имели при этом дарственные надписи. Упоминавшиеся уже «Сказки» Чуковского, когда-то подаренные отцом маме, мне очень нравились: на книге была красочная суперобложка с ярко-зелеными пальмами. С нескончаемым удовольствием я брала в руки эту книгу, рассматривала рисунки, понемногу начинала читать сама. Вот родители и решили подарить ее мне. На авантитуле появилась вторая дарственная надпись:
Наташе
Твои любимые пальмочки
Тебе, наша Любушка!
Читай сказки, веселись,
Уму-разуму учись.
Родители.
Ленинград 27 декабря 1944 года.
Подарок был сделан в день рождения Бори. А сам он тогда получил не менее роскошный дар. Это был «Робинзон Крузо» Д. Дефо в обработке К. Чуковского, изданный для детей большим форматом в картонном футляре. Книга, приобретенная отцом тогда, когда Боря только появился на свет, дождалась своего часа. Особую ценность подарку придавало сочиненное отцом стихотворение, написанное его рукой на одной из первых чистых страниц:
Боре
Знание, уменье и труд
На любом острове
Не подведут.
Вот какой приснился сон:
К нам приехал Робинзон,
Выпил чаю, угостился,
С Борей он разговорился.
«Ты на острове живешь,
Звездам точный счет ведешь,
Любишь странствовать по свету,
Любишь книгу и газету.
И сестру не обижаешь –
Часто сказки ей читаешь.
Не боишься пауков,
Собираешь червяков;
Любишь сласти, виноград
И подаркам всегда рад…
Ну, возьми меня в подарок
(Зря не пачкай – я ведь марок)
И с меня бери пример.
Помни, Боря, – в СССР
Островов не перечесть,
В каждом деле “остров” есть,
И в каждом деле для страны
“Робинзоны” нам нужны».
Родители
Ленинград 27 декабря 1944 года
Эти бодрые веселые стихи отец писал, несмотря на свои постоянные физические страдания, несмотря на то, что раны, болезни и лишения постепенно побеждали его плоть. Стойкости духа помогали известия о новых победах над врагами. И отец, и мама были награждены медалью «За оборону Ленинграда», а мама получила позднее и медаль «За доблестный труд в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.».
В день Победы отец в очередной раз был в больнице, и мама разрывалась, чтобы и его навещать, и нас не оставлять надолго одних. Помню, что как-то мы сидели на окне и смотрели, не идет ли мама. Нечаянно разбили стекло, дело было к вечеру, и нам стало так страшно, что мы оба залезли под кровать и там сидели до маминого прихода. Мама, конечно, нас не бранила. Была только еще одна новая забота: вставлять стекло.
Но в Великом празднике Победы мы, благодаря маме, приняли участие.
Войска со знаменами проходили по городу. Было известно, что они пойдут и по Большому проспекту Васильевского острова. Вместе с мамой мы вышли на угол нашей 17-й линии и Большого. Помню радостное стечение народа на улице. Помню, как солдаты шли колоннами по мостовой, люди толпились на тротуаре, подбегали к солдатам, обнимали их, что-то дарили. Не знаю, где мама купила маленький букет каких-то простых цветов, похожих на сурепку. Мы дарили солдатам эти цветы, мама – папиросы. А отцу оставалось жить меньше двух месяцев: он умер 26 июня 1945 года. Какое счастье, что он дождался Победы.
Он умер в больнице имени Ленина (ныне Покровская) на Васильевском острове. Немногие родные, пришедшие проводить его в последний путь, поехали на трамвае на Серафимовское кладбище. Нас с Борей повели попрощаться с отцом, а потом посадили на телегу, на которой стоял гроб. Так мы и ехали на этой телеге рядом с гробом по городу до самого кладбища. Истощенная лошадь двигалась медленно, и за телегой всю дорогу шла пешком мама, одна. Ей предстояла дальнейшая очень нелегкая борьба за нашу жизнь. И она победила, несмотря на то, что послевоенные годы тоже были полны лишений, трудностей и забот.
Тогда, после смерти отца, в свои шесть лет я не могла понять всю тяжесть нашей утраты. Увидев нас с Борей на улице, мамина знакомая, работавшая управдомом, спросила: «Как вы живете, ребята?» Боря молчал, а я сказала: «Мы живем хорошо, только у нас папа умер». Мы немножко побаивались этой женщины: худая, в больших очках с толстой черной оправой, она казалась очень строгой. Она предложила маме зайти к ней в жакт, чтобы получить на всякий случай справку о том, что мы дети инвалида войны, умершего 26 июня 1945 года. Самой маме хватало в это время насущных забот, и ей в голову не приходило запасаться справками. Но эта маленькая справка с печатью жакта сыграла потом важную роль в моей жизни.
В 1956 году, когда я поступала в университет, вступительные экзамены были в августе, а серебряные медалисты, среди которых была и я, должны были в июле сдать два экзамена по профильным дисциплинам. За устный экзамен по русскому языку и литературе я получила отлично, а за сочинение – хорошо. Абитуриентов с такими результатами оказалось довольно много. Нас собрали и объявили, что сразу же зачислить могут с такими оценками тех, у кого отец погиб на фронте или остался инвалидом войны; остальные должны сдавать экзамены в августе на общих основаниях. Когда я принесла эту маленькую жактовскую справку, мне сказали, что теперь я зачислена. Справка вместе с другими моими документами много лет хранилась в архиве университета. Когда же начались наши хлопоты о вступлении в жилищный кооператив, я обратилась в архив без особой надежды найти эту справку. Каково же было удивление и радость, когда на следующий же день мне были выданы все мои документы, включая эту драгоценную справку!
Не раз с благодарностью мы с мамой вспоминали эту женщину из жакта, которая хотела как-то помочь нам в нашей беде.
Почти сразу после того, как по радио объявили о том, что с 17 июня 1945 года Петергофский парк открыт для посетителей, мама поехала туда вместе с нами. Памятная это была поездка. До этого Буся и мама нам рассказывали про замечательный дворец, парк с фонтанами. Мы приехали и увидели остов разрушенного дворца с пустыми глазницами окон. Мы с Борей были совершенно разочарованы, а мама потрясена. Она еще не теряла надежды показать нам свой любимый фонтан – Пирамиду. Ходить по парку разрешалось, но только по разминированным дорожкам. Удалось пробраться к Пирамиде, но и там увидели одни развалины. А мама готовилась к этой поездке, как к празднику. Праздник должен был состояться, и он для нас состоялся. Рядом с парком был ресторан, куда мы и пришли. Это было первое в моей жизни и единственное за все детство и отрочество посещение ресторана. Воображение поразили красивые фарфоровые тарелки, почему-то висевшие на стенах. Посетителей, кроме нас, не было. Работники встретили нас очень приветливо и принесли такие большие порции, что мы не смогли все съесть. В ресторане поступили так же, как в нашем детском саду: остатки тщательно запаковали и дали нам с собой.
Город постепенно оживал, и в нашей детской жизни возникали новые впечатления. Помню, как мы гуляли около Медного всадника, после того, как сняли доски и бревна, которыми он был обшит во время войны. Камень-Гром, на котором стоит монумент, был еще засыпан песком, и мы, дети, карабкались по этому песку, доползая до самых ног коня. В городе начали появляться домашние животные. Когда мы впервые увидели живую настоящую собаку, мы в восторге шли за ней чуть ли не несколько кварталов. Потом, в первые же послевоенные годы, у нас появился собственный кот Тимур – событие, принесшее много радости.
Уже с конца войны в городе стали встречаться группы пленных немцев, исхудавших и плохо одетых. Однажды, когда мама дала им немного хлеба и папирос, мы с Борей искренне возмутились: «Они же наши враги!» Ведь слово «немец» было самым страшным во время войны. А мама спокойно и просто объяснила: «Они же люди, и им тоже плохо».
Как это ни странно, но в военные годы, и даже во время блокады мы не простужались и не болели гриппом. Слабость была от истощения. Но после войны очень скоро начали сказываться ее серьезные последствия. В 1946 году у мамы начался туберкулез позвоночника. Чтобы не оставлять нас, она решилась на опасную амбулаторную операцию. Врач говорил, что ей необходимо после этого пожить за городом и пить козье молоко. В наших условиях это казалось совершенно нереальным. Но и здесь мама нашла выход. Время еще было голодное, и во многих предприятиях и учреждениях организовывали коллективные огороды, чтобы были свои овощи в подспорье к скудному рациону (карточки были отменены лишь в конце 1947 года). Геологический институт получил для такого огорода участок на станции Горы недалеко от Мги, и мама решилась поехать туда вместе с нами в качестве сторожа. Три года подряд (с 1947 по 1949 год) мы жили там, начиная с ранней весны и кончая поздней осенью. Жилищем нашим была маленькая хибарка, где помещалась чугунная печка. Еще был самовар, для которого мы собирали еловые шишки. С нами были наши самокаты и, конечно, все любимые детики. И все мы понемногу ожили, хотя маме долго еще пришлось бороться с нашими, особенно моими болезнями. Первые школьные годы мне пришлось по нескольку месяцев пропускать занятия: обнаружился ревматизм, давший осложнения на сердце.
И все-таки мама снова победила: мы выросли и окрепли. Боря окончил школу с золотой медалью и поступил на Математико-механический факультет Ленинградского университета. Затем, перейдя на Физический факультет, успешно закончил его и работал в Лаборатории Аэрометодов. Я окончила школу с серебряной медалью, потом Филологический факультет Ленинградского университета. Поступив в аспирантуру Института русской литературы (Пушкинского дома), написала и защитила кандидатскую диссертацию, а затем докторскую. До сих пор работаю в Пушкинском доме; более десяти лет вела также преподавательскую работу в Ленинградском университете.
Еще в студенческие годы у меня началась переписка с немецкой девушкой из ГДР Урзулой Финке (в замужестве Соботта). Когда это стало возможно, в 1966 году, мы ее пригласили к нам в гости. Когда сели за стол, она встала и произнесла: «Хочу сказать, что наше поколение не виновато». Мы много гуляли по Ленинграду, были и на Пискаревском кладбище. Потом я ездила к ней в Германию, и эти визиты повторялись не раз. Однажды в Дрездене я случайно познакомилась с пожилым человеком, Фридрихом Фишером. Оказалось, что он воевал, был в русском плену и сохранил чувство благодарности за то, что ему оставили жизнь. Узнав, что я из Ленинграда, он всячески старался мне помочь, показывал достопримечательности Дрездена, познакомил со своей семьей, где меня приняли как хорошего друга. А когда мы получили печальное известие о том, что Урзула умерла после операции, мама сказала: «Думала ли я, что буду так горевать о смерти немки!» У меня в Германии появилось много новых друзей, а потом и коллег – славистов. Близкой моей подругой стала Габриела Леманн-Карли, профессор университета Мартина-Лютера в городе Галле, организатор целого ряда конференций, посвященных русской культуре.
21 февраля 1968 года нас с мамой пригласили во Всесоюзный геологический институт, находящийся на Среднем проспекте Васильевского острова, где состоялось открытие мемориальной доски в память о погибших защитниках Ленинграда. Там в числе других сотрудников института есть имя заведующего издательством ВСЕГЕИ Дмитрия Ивановича Кочеткова.
Здание ВСЕГЕИ в послевоенные годы
