В 2003 году моя мама работала мастером в районном управлении ЖКХ. Это была специфическая среда: старая контора с запахом хлорки и дешёвого табака, где коллектив сложился десятилетиями. Каждое утро начиналось с ритуала — выдача нарядов на объекты. Но после сухих цифр и адресов никто не расходился. Мужики-слесари и женщины-маляры ещё минут двадцать «гоняли чаи», делились новостями и сплетнями. Это было время живого общения, когда проблемы одного становились заботой всех.
В том году у Катерины, одной из самых исполнительных работниц, умер муж. Алексей был человеком непростым: работящий, но с ленцой, он пил тяжело и подолгу. Со временем он втянул в это и Катю. Несмотря на пагубную привычку, Катерину в коллективе любили — за кроткий нрав, за готовность подменить на смене, за какую-то врожденную доброту. После похорон её старались не оставлять одну, подкармливали домашними пирожками, приободряли.
Но через пару недель Катю стало не узнать. Она начала приходить на работу с сероватым лицом, а под глазами залегли такие тени, будто она не спала вечность. Она вздрагивала от каждого стука инструментов и постоянно оглядывалась, словно ждала удара в спину. Наконец, в один из дождливых вторников, когда в подсобке остались только свои, её прорвало.
«Он приходит по ночам, — прошептала она, глядя в пустую кружку. — Сначала я думала, что с ума схожу. Слышу — ключ в замке поворачивается. Тяжело так, с натугом, как Лёша всегда делал, когда возвращался подшофе. Проходит на кухню, половицы под ним скрипят... именно те, что рассохлись. Я лежу, дышать боюсь, а на кухне вспыхивает свет. Слышу, как чиркает спичка, как закипает чайник. Он садится за стол, и я прямо кожей чувствую, как он там сидит и в одну точку смотрит».
В каптёрке повисла мертвая тишина. Кто-то из мужиков нервно кашлянул, но Катя продолжала, уже не плача, а как-то отрешённо:
«Потом свет гаснет. Он идет в спальню. Ложится на свою половину кровати, матрас под его весом прогибается, и от одеяла начинает пахнуть сырой землей и его дешёвыми сигаретами. В первый раз я от страха сознание потеряла. Теперь ухожу спать в зал к сыну, дверь прикрываю, но в щелочку вижу, как по коридору тени ходят».
Женщины в ЖКХ тут же засуетились. На следующее утро Катерине несли всё, что знали: бутыли со святой водой, свечи из трёх разных храмов, мешочки с «трехгодичным» маком, который советовали рассыпать у порога и вокруг кровати. Кто-то советовал перевернуть все ножи в доме лезвием вверх, кто-то — вызвать батюшку. Катя послушно принимала всё, даже пыталась улыбаться, но в её глазах уже поселилась пустота.
Спустя неделю она пришла на разводку и, не дожидаясь вопросов, сказала:
— Умру я скоро. На днях он заговорил. Сказал, что соскучился. Сказал: «Сначала Дружка заберу, а потом и ты соберешься».
Дружком звали их старого дворового пса, который пережил с хозяевами все беды. На следующее утро Катя не вышла на работу. Когда к ней заглянула соседка, выяснилось, что собаку нашли в конуре — абсолютно здоровую с виду, но мертвую. Пёс лежал, свернувшись калачиком, без единого повреждения, будто просто забыл, как дышать.
Катерину мы похоронили через десять дней после этого. Она не болела, не жаловалась на сердце. Она просто таяла на глазах, будто из неё по капле выкачивали волю к жизни. В последние дни она даже не пыталась бороться — просто сидела на диване и ждала заката.
Мама часто вспоминала эту историю. Мы обсуждали: а вдруг это были галлюцинации на почве стресса и алкоголя? Но мама всегда качала головой. Она помнила лицо Катиного сына — подростка, который после смерти матери заикался полгода. Он клялся, что тоже слышал шаги отца и видел, как по ночам сама собой зажигается конфорка на плите, синеватым пламенем освещая пустую кухню.