Дед, отец матери, появился в нашей жизни, когда мне было одиннадцать, а маме - тридцать четыре.
Она нашла отца сама. Точнее, она его искала - долго, несколько лет, через какие-то бюро, запросы, архивы. Он ушёл из семьи, когда маме было всего три года, она его не помнила. Была у не только фотография - мужчина в свитере смотрит куда-то в сторону объектива, как будто его окликнули в последний момент.
Я не очень понимал, зачем она ищет. Мы жили вдвоём, справлялись. Мама работала в редакции районной газеты, писала про местные события - открытия магазинов, юбилеи ветеранов, ремонт дорог. Работа была негромкая, но она её любила. Я учился, ходил на секцию по лёгкой атлетике, читал много - это у меня от мамы.
Про отца моего мама говорила спокойно и коротко: уехал, когда я был совсем маленьким, живёт в другом городе, человек неплохой, просто не наш. Я не переживал об этом так, как переживают в книжках. Просто принял как устройство жизни.
А вот дед нашёлся.
Звали его Иван Степанович Крылов. Жил в нашем же городе - это выяснилось, когда мама уже почти перестала ждать ответа. Семьдесят один год, вдовец, бывший учитель истории, на пенсии.
Мама поехала к нему одна. Меня не взяла. Вернулась тихая, с каким-то новым выражением лица - не радостным и не грустным, а как будто она решила задачу, которая очень долго не решалась, и теперь не знает, что делать с ответом.
«Ну как?» - спросил я.
«Нормально, - сказала она. И добавила: - Он хочет познакомиться с тобой.»
Мы поехали через неделю вместе.
Дед жил в пятиэтажке на тихой улице. Квартира была небольшая, плотно заставленная книжными полками. Книги стояли везде - в коридоре, в комнате, даже на подоконнике. На кухне над столом висела карта мира, старая, с пожелтевшими краями. На полке у окна стояли несколько кактусов разного размера и большой фикус на полу.
Сам дед был невысокий, худой, с белыми аккуратными волосами и руками, которые постоянно что-то делали - поправляли очки, передвигали чашку, перекладывали бумаги. Не нервно, а просто привычно, как у людей, которые много работают руками.
Он открыл нам дверь, посмотрел на маму, потом на меня.
«Ну, - сказал он. - Вот и внук.»
Это прозвучало не торжественно и не сентиментально. Просто как констатация. Вот и внук.
Мы пили чай. Дед расспрашивал меня про школу, я отвечал. Он слушал внимательно, не перебивал. Иногда переспрашивал - не из вежливости, а потому что хотел понять. Это было непривычно: взрослые обычно слушают детей с чуть снисходительным видом. Дед слушал как равного.
Потом я заметил на полке маленький глобус - совсем старый, на деревянной подставке, с потёртыми полюсами.
«Это настоящий?» - спросил я.
«Пятьдесят восьмого года, - сказал дед. - Ещё школьный. Я его по всем квартирам таскал, три переезда пережил.»
«А почему?»
Он подумал.
«Привык к нему. Он мне напоминает, что мир большой. Иногда это надо - чтоб напоминали.»
Я посмотрел на глобус ещё раз. Он и правда был хороший - круглый, тёплый, с надписями старым шрифтом.
Ехали домой молча. Потом мама спросила:
«Ну как тебе?»
«Нормальный,» - сказал я.
Она кивнула. Мы оба, кажется, думали об одном - что «нормальный» это хорошее начало.
Дед стал приходить к нам раз в неделю. Обычно в четверг, после обеда. Приходил без предупреждения - просто звонил в дверь. Мама открывала, он заходил, снимал пальто, вешал на крючок. Садился за стол. Они с мамой разговаривали - осторожно сначала, потом легче. Я сидел рядом и слушал.
У них было много чего невысказанного между собой - обида, вина, время, которое не вернёшь. Они не разбирали это вслух, по крайней мере при мне. Просто как-то постепенно то, что между ними лежало тяжёлым, становилось чуть легче. Я это чувствовал, хотя объяснить не мог.
Однажды дед пришёл в четверг, а мама задержалась на работе. Мы оказались вдвоём. Я не знал, о чём говорить. Поставил чайник, нашёл печенье. Дед сидел за столом и не выглядел смущённым.
«Уроки сделал?» - спросил он.
«Почти. Осталась история.»
Он слегка приподнял бровь.
«История, значит. Что проходите?»
«Реформы Петра Первого.»
«И что там трудного?»
«Да не трудно. Просто много всего. Даты, названия. Я путаю всегда.»
«Путаешь, потому что учишь как список, - сказал дед. - А это не список. Это последовательность. Одно тянет другое. Давай учебник.»
Я принёс учебник. Дед открыл, пролистал, покачал головой с видом человека, которому многое хочется сказать про современные учебники, но он сдержится.
«Так. Садись. Будем разбирать иначе.»
Он объяснял больше часа. Не давал список дат, а рассказывал - связно, с подробностями, иногда с такими деталями, которых в учебнике не было и в помине. Я слушал и понимал, что история - это не то скучное, чем она казалась.
«Вот теперь расскажи мне сам,» - сказал он.
Я рассказал. Почти без запинки.
«Видишь, - сказал дед. - Когда понятно - помнится.»
Мама пришла, когда мы заканчивали. Увидела нас за учебником, улыбнулась, ничего не сказала. Пошла греть ужин.
После этого история у меня шла легко. Учительница несколько раз ставила меня как пример. Я не объяснял, в чём секрет. Просто помнил, как дед сказал: одно тянет другое.
В шестом классе у нас в школе появился новый мальчик - Тимур. Приехал из другого города, держался особняком, смотрел на всех с таким видом, как будто уже решил, что здесь ему не понравится. Я его понимал - сам бы так смотрел на чужом месте.
Мы познакомились на физкультуре. Он бегал хорошо - не быстро, но с правильной техникой, экономно. Я заметил.
«Ты занимался?» - спросил я после урока.
«Немного. В той школе была секция.»
«У нас тоже есть. Лёгкая атлетика. Хочешь - пойдём вместе в среду.»
Он подумал. Сказал:
«Ладно.»
Тимур прижился в секции быстро. Тренер Александр Юрьевич сразу взял его под особое внимание - видел потенциал. Мы с Тимуром стали приходить вместе, уходить вместе. Разговаривали по дороге про всякое. Он оказался нормальным - с характером, но нормальным.
Однажды Тимур зашёл к нам домой. Как раз был четверг, дед сидел на кухне с мамой.
«Это мой дед,» - сказал я.
«Иван Степанович,» - представился дед, привстав.
Тимур слегка удивился - взрослые обычно не встают, знакомясь с детьми.
«Тимур.»
«Садись, Тимур. Чай будешь?»
«Буду.»
Дед налил ему чаю, поставил печенье. Спросил, откуда он. Тимур рассказывал коротко, дед слушал внимательно - как умел. Потом они неожиданно заговорили про тот город, откуда приехал Тимур. Дед там бывал, знал несколько историй. Тимур оживился - не ожидал, что кто-то здесь знает его город не понаслышке.
Уходя, Тимур сказал мне в коридоре:
«У тебя дед - историк, что ли?»
«Бывший учитель истории.»
«Чувствуется,» - кивнул Тимур.
Потом, через несколько месяцев, он сказал мне как-то:
«Слушай, а можно я в четверг тоже зайду? Ему вопрос хочу задать. По истории.»
«Заходи.»
Тимур стал заходить по четвергам. Сначала с конкретными вопросами - у них в школе история шла сложнее, чем у нас, программа другая. Потом просто так. Дед относился к нему так же, как ко мне - слушал, отвечал серьёзно, иногда давал книги.
Мама смотрела на это с тихим удовольствием. Она вообще радовалась, когда в доме было людно, хотя виду почти не показывала.
Седьмой класс начался с неприятности. Я поссорился с Тимуром - серьёзно, по-дурацки, из-за какой-то ерунды на соревнованиях. Мы оба сказали лишнего. Две недели не разговаривали.
Дед в очередной четверг пришёл как обычно. Спросил про Тимура - почему не заходит.
«Поругались,» - сказал я.
«Из-за чего?»
«Да так.»
Дед не стал выспрашивать. Помолчал. Потом сказал:
«Знаешь, что труднее всего в ссоре?»
«Что?»
«Первому сказать. Не извиниться даже - просто первому заговорить. Большинство ждут, пока другой начнёт. И оба ждут, и время идёт, и уже обида на обиду накручивается.»
Я молчал.
«Это не слабость - первому, - добавил дед. - Это вообще другое.»
Я не ответил. Но на следующий день подошёл к Тимуру первым. Он тоже не стал ломаться. Через пять минут всё было как обычно.
Я деду не рассказал, что послушался. Но он, наверное, понял - Тимур снова появился в четверг.
Летом после седьмого класса мама взяла отпуск, и мы поехали на две недели к морю. Дед оставался в городе. Мама беспокоилась.
«Пап, ты там звони хоть.»
«Буду звонить. Езжайте, не думайте обо мне.»
Мы уехали. Он звонил - через день, коротко. Спрашивал, как море, как еда. Я рассказывал. Он слушал, иногда что-нибудь говорил про те места - он в молодости тоже там бывал, какие-то подробности помнил.
Вернулись загорелые, с банкой местного мёда, которую мама купила на рынке для деда. Он открыл, попробовал, одобрительно кивнул.
«Настоящий, - сказал он. - Это редкость сейчас.»
Мама была довольна.
В восьмом классе я серьёзно занялся бегом. Тренер говорил, что есть перспектива, надо работать. Я работал - утренние пробежки, вечерние тренировки, режим. Это требовало дисциплины, к которой я привыкал с трудом: спать вовремя, не есть что попало, не гулять допоздна.
Дед про режим говорил один раз и больше не повторял - не в его стиле было повторять. Но как-то в разговоре рассказал про одного своего ученика, который хотел стать врачом и стал - именно потому, что умел делать одно дело долго и без видимого результата, просто потому что понимал: результат будет, надо подождать.
Я понял, к чему он. Не сказал ничего, но понял.
На областных соревнованиях весной я взял второе место. Первое взял парень из другого города - он был старше и лучше готов. Я не расстроился - второе место честное, я его заработал.
Тренер был доволен. Мама приехала на соревнования, стояла у дорожки и, кажется, держала себя в руках с трудом, когда я финишировал.
Деда не было - он плохо переносил толпу, сам об этом сказал заранее.
Но в следующий четверг, когда я пришёл к нему, он поклал на стол что-то завёрнутое в бумагу.
«Это тебе.»
Я развернул. В пакете был блокнот - хороший, в кожаной обложке, с тонкими страницами.
«Зачем он мне?»
«Записывать, - сказал дед, - мысли, наблюдения, что видишь, о чём думаешь. Потом читаешь и понимаешь, как ты менялся.»
Я покрутил блокнот в руках.
«А ты давно пишешь?»
«С двадцати лет. Вот, - он встал, снял с полки толстую тетрадь в твёрдой обложке. - Это шестьдесят восьмой год. Мне было двадцать пять.»
Я взял. Тетрадь была плотная, страницы чуть желтоватые, почерк мелкий и чёткий.
«Можно прочитать?»
Дед подумал.
«Одну страницу. Вон ту, открой на закладке.»
Я открыл. Прочитал. Там было про какой-то день в экспедиции - дед ездил куда-то с историческими экспедициями в молодости, - про поле, про то, как они нашли черепки старой посуды и как он держал их в руке и думал про людей, которые ими пользовались триста лет назад и не знали, что через триста лет кто-то найдёт эти осколки.
Это было написано просто, без красот, но я почему-то почувствовал то поле и те черепки так, как будто сам там стоял.
«Хорошо написано,» - сказал я.
«Это не литература, - отмахнулся дед. - Это просто запись. Но через сорок лет читаешь и видишь себя. Это дорогого стоит.»
Я начал писать в блокнот. Сначала неловко, куцыми фразами. Потом пошло легче. Это оказалось странно полезным - писать и понимать, что думаешь, только когда написал.
В девятом классе умер школьный учитель истории - Сергей Николаевич, которого все уважали. Инфаркт, неожиданно. Его хоронила почти вся школа. Я стоял на похоронах и думал про деда - про то, что он тоже учитель истории, тоже немолодой. Эта мысль была холодной и неприятной.
Вечером я позвонил деду. Без особой причины, просто позвонил.
«Алло,» - сказал он.
«Дед, ты как?»
Пауза.
«Нормально. Ты что-то хотел?»
«Нет. Просто так позвонил.»
Он помолчал ещё.
«Ну, просто так - это хорошо, - сказал он. - Как у тебя?»
Мы поговорили минут десять. Ни о чём особенном. Потом он сказал:
«Ты звони иногда просто так. Это, знаешь, хорошо - когда звонят просто так.»
«Буду звонить,» - сказал я.
И стал звонить чаще. Раз в несколько дней, коротко - как дела, как кактусы, как погода. Он отвечал. Иногда рассказывал что-нибудь - книгу, которую читал, новость из старого журнала, которые разбирал. Я слушал.
Мама однажды услышала, как я разговариваю с ним, и сделала вид, что не заметила. Но я видел, что она рада.
В начале десятого класса я написал в блокноте: «Странно, что дед появился только, когда мне одиннадцать было. Но, наверное, это лучше, чем совсем не появился бы».
Перечитал. Подумал. Добавил: «Он говорит, что одно тянет другое. Может, и с людьми так».
Тимур к тому времени серьёзно занимался историей - дед его заразил. Говорил про исторический факультет, про специализацию. Дед давал ему книги, которые не найдёшь в школьной библиотеке, иногда они засиживались вдвоём над какой-то темой, пока я скучал в углу или шёл домой один.
Я не обижался. Было в этом что-то правильное - что дед нашёл ещё одного человека, которому передаёт то, что знает.
На Новый год мы впервые встречали праздник все вместе - мама, я и дед. Раньше он отказывался: не хочу мешать, у вас свой вечер. В этот раз мама сказала твёрдо, что мешать некому, и он согласился.
Пришёл с бутылкой хорошего вина для мамы, с апельсинами и со старой пластинкой в бумажном конверте.
«У вас проигрыватель есть?» - спросил он с порога.
«Нет», - сказала мама.
Он немного огорчился.
«Жаль. Хотел поставить. Ну, ничего.»
«А что на пластинке?»
«Шостакович. Я его каждый Новый год слушаю, давно уже. Традиция.»
Мама посмотрела на пластинку, потом на деда.
«Мы найдём проигрыватель, - сказала она. - К следующему году точно найдём.»
Дед кивнул. Сел за стол.
Мы встретили Новый год без Шостаковича, зато с апельсинами, которые дед чистил аккуратно, длинной спиралью. Я пытался повторить. Не получалось.
«Практика,» - сказал дед невозмутимо.
«Ты апельсины тоже в экспедициях так чистить научился?»
«Нет, это мать научила. Давно.»
Мама смотрела на нас и улыбалась.
Проигрыватель она нашла в марте - купила на барахолке, старый, но рабочий. Позвонила деду:
«Пап, есть проигрыватель.»
Он пришёл в тот же вечер. Принёс пластинку. Мы поставили её, пластинка зашипела и пошёл Шостакович - что-то серьёзное, немного тёмное, совсем непохожее на то, что я обычно слушал.
Дед сидел и слушал с закрытыми глазами. Мама сидела рядом. Я сидел напротив и смотрел на них обоих.
Не знаю, что они думали. Сам я думал о том, что вот - сидим трое, кровь одна, и кое кто знает друг друга пару лет, а уже как будто давно. И что мама искала его несколько лет и нашла, и что он мог не открыть дверь в тот первый раз, но открыл.
Одно тянет другое.
В одиннадцатом классе у меня начался тот период, когда всё навалилось сразу - выпускные экзамены, соревнования, и ещё я понял, что нравлюсь девочке из параллельного, Варе, а она мне - нет, в смысле я ей нравлюсь, но я не был уверен, что мне это надо так серьёзно и сейчас.
Это всё вместе давило и путало.
Я написал об этом в блокнот. Много, несколько страниц. Потом перечитал и понял только, что запутался ещё больше.
Деду про Варю не рассказывал. Но однажды он спросил:
«Ты чего хмурый последнее время?»
«Да так. Всего много.»
«Много - это нормально в твоём возрасте. Ненормально, когда мало.»
Я усмехнулся.
«Философски.»
«Просто опыт, - сказал он без улыбки. - Когда мало - тогда хуже. Значит, жизнь тебя не трогает. А когда много - значит, живой.»
Я подумал об этом потом. Записал в блокнот. Так стало немного легче - не потому что стало меньше, а потому что другой смысл.
С Варей у нас ничего не получилось - не потому что не хотели, а потому что не совпали в важном. Мы расстались тихо, без сцен. Это было грустно, но не катастрофично. Жизнь продолжалась.
Экзамены я сдал хорошо. Мама снова плакала - она плакала от хорошего, это у неё была такая слабость. Дед не плакал. Сказал: «Хорошо. Теперь выбирай с умом».
Я выбрал журналистику. Мама удивилась - ждала, что пойду на физкультурный или на историю. Дед не удивился. Сказал только:
«Это хорошая профессия, если работать честно. Трудная, если работать честно.»
«Ты всегда добавляешь вторую половину,» - сказал я.
«Первая без второй не работает.»
Поступил. Уехал в областной город - там был нужный факультет. Снял комнату с двумя однокурсниками. Жизнь стала другой - шумной, быстрой, непривычной.
Домой приезжал раз в месяц. Маме звонил часто. Деду - тоже, как договорились. Иногда он рассказывал что-то из книги, которую читал, иногда я рассказывал про учёбу. Один раз он поправил меня: я написал в студенческую газету заметку, показал ему по телефону, продиктовал.
«Вот это предложение, - сказал он. - Последнее в третьем абзаце.»
«Что с ним?»
«Ты написал три мысли в одном предложении. Они мешают друг другу. Раздели.»
Я разделил. Стало лучше.
«Спасибо.»
«Пиши ещё показывай.»
Я показывал. Он правил редко, но точно - всегда в одно касание, без переделки всего подряд.
Второй Новый год, третий. Проигрыватель прижился у нас дома, дед иногда приносил другие пластинки. Тимур поступил на исторический - дед узнал, позвонил ему отдельно, поздравил. Тимур потом рассказывал мне: сидел и не мог слова вымолвить от неожиданности.
На третьем курсе я проходил практику в городской газете. Писал про всё подряд - коммунальные аварии, городские события, один раз делал материал про учителей, которые проработали в школе больше тридцати лет.
Пришёл домой, рассказал деду.
«О чём писал?»
«Про учителей. Вот, почитай. - Протянул газету.»
Он надел очки, читал долго и внимательно. Отложил.
«Хорошо написал,» - сказал он.
«Правда?»
«Правда. Ты их слушал - это чувствуется. Ты не просто вопросы задавал, а слушал.»
Я не ответил. Но подумал, что слушать умею в том числе потому, что было у кого учиться.
Дед стал хуже слышать на одно ухо - возраст. Стал переспрашивать. Это его раздражало, он сердился на себя. Мама купила ему слуховой аппарат, он поначалу отказывался, потом привык.
Иногда я приезжал домой и заставал их с мамой за разговором - обычным, про что-то бытовое. Они уже говорили легко, без осторожности, которая была в самом начале. Между ними осталось, конечно, много такого, что не проговорено и уже не будет - слишком много лет. Но они нашли способ быть рядом, и это было видно.
Я думал иногда: мама искала его годами. А нашла - и что? Что получила? Не вернула детство, не получила отца, которого не было. Получила человека, который пьёт чай в четверг и объясняет историю. Который звонит раз в несколько дней и слушает. Который принёс пластинку с Шостаковичем.
Может, это и есть то, что получают в таких историях. Не то, чего не было. А то, что есть сейчас.
На четвёртом курсе я написал большой материал - не для газеты, для себя, в блокнот. Про деда. Как он появился, как я к нему привыкал, как мы слушали пластинку, как он правил мои тексты. Написал много, несколько вечеров писал.
Потом подумал и переписал покороче - убрал лишнее, оставил только главное. Вот это умение тоже от него.
Деду я материал не показывал. Он для меня был, не для него.
Хотя, может, когда-нибудь покажу.
Мы сидим в четверг за столом - мама, я и дед. Мама приехала с работы, я приехал из города, дед пришёл пешком, потому что живёт в пятнадцати минутах и говорит, что ходьба полезна. Пьём чай. Дед рассказывает что-то про книгу, которую сейчас читает. Мама слушает. Я слушаю.
За окном темнеет - ноябрь, темнеет рано. Горит лампа над столом. Кактусы на подоконнике - их стало больше, мама завела несколько своих. Глобус стоит у деда дома, но я помню, как он выглядит: круглый, тёплый, с надписями старым шрифтом.
Мир большой. Иногда надо, чтоб напомнили.
Дед допил чай, поставил чашку.
«Ну, - сказал он. - Пора мне.»
«Оставайся, - сказала мама. - Куда спешить.»
«Не спешу. Просто цветы надо полить.»
«Кактусы поливают раз в неделю,» - сказал я.
«Это кактусы. А есть еще и фикус. Его почаще.»
Он встал, пошёл в коридор. Надел пальто. Мама вышла следом. Я тоже вышел.
В дверях дед обернулся - посмотрел на нас обоих. Помолчал секунду.
«Хорошо у вас,» - сказал он просто.
Мама кивнула. Я кивнул.
Он вышел. Мы закрыли дверь. Вернулись на кухню. Мама убирала чашки, я сидел за столом.
Было тихо и тепло. Вот так это и выглядело - обычный четверг, обычный вечер. Изнутри - кусок жизни, который сложился не сам по себе, а потому что кто-то искал, кто-то открыл дверь, кто-то пришёл в четверг и больше не пропускал.
Одно тянет другое.