– Марин, я вообще не поняла юмора. Почему ты до сих пор не прописала Никиту? Ему в сентябре в школу идти, нам по прописке в этот ваш лицей надо! Ты что, забыла?
Я методично терла вареную свеклу на крупной терке. Вжик-вжик. Бордовый сок тек по пальцам, забивался под ногти, капал на белую пластиковую доску. Я смотрела на свои красные руки, слушала, как натужно тарахтит старый холодильник Индезит у окна, и молчала.
На часах была половина восьмого вечера пятницы. Я только час назад приползла с работы. Десять часов на ногах, инвентаризация на складе, потом маршрутка, в которой пахло мокрой псиной и перегаром, потом забег в «Пятерочку». Купила курицу по акции, картошку, кусок сыра за четыреста рублей. Хотела просто сварить борщ, помыться и упасть лицом в подушку.
А на моей кухне сидела Светлана. Бывшая жена моего мужа.
Светка сидела на моем табурете, закинув ногу на ногу. От нее несло какой-то приторной, удушливой парфюмерией, от которой у меня мгновенно зачесалось в носу. На столе лежала ее дерматиновая сумка с огромной золотой пряжкой. А напротив нее, вжав голову в плечи, сидел мой законный супруг Антон.
– В смысле забыла? – я смахнула натертую свеклу в тарелку, взяла губку и начала яростно оттирать красные пятна с доски. – Я ничего не забывала, Свет. Я русским языком еще месяц назад сказала Антону: никакой прописки в моей квартире не будет. Ни временной, ни постоянной.
– Ну здрасьте приехали! – Светка всплеснула руками с длинными нарощенными ногтями. – А как ребенку в школу устраиваться? У нас на съемной квартире хозяйка уперлась рогом, не прописывает. А лицей у вас во дворе! Антон обещал!
Я перевела взгляд на мужа.
Когда мы познакомились шесть лет назад, это был милый, скромный Антошка. Он пришел ко мне с одним чемоданом и пакетом, в котором лежали зимние ботинки. Оставил бывшей жене и сыну всё: и двушку, купленную в браке, и машину. Я тогда еще подумала: какой благородный мужик. Настоящий.
А я свою квартиру выгрызала зубами. Мне от бабки досталась убитая комната в коммуналке на окраине. Я ее продала, влезла в ипотеку на пятнадцать лет. Платила по тридцать две тысячи каждый месяц. Я пять лет не была в отпуске. Я покупала самые дешевые макароны, сапоги носила до тех пор, пока подошва не начинала отваливаться. Я пахала на двух работах, чтобы закрыть этот кредит досрочно. Это мои стены. Мой ламинат, который я сама укладывала, стирая колени в кровь.
И теперь этот благородный Антон сидел на моей кухне и ковырял ногтем клеенку.
– Тох, ты обещал? – я выключила воду. В раковине булькнуло.
– Маш, ну а что такого? – Антон поднял на меня глаза спаниеля. – Ну это же временно. На год всего. Сделаем регистрацию, пацан в школу пойдет. Мы же семья, в конце концов. Тебе жалко, что ли, бумажку подписать?
Я взяла кухонное полотенце и начала вытирать руки. Медленно. Каждый палец.
– Жалко, Антон. Мне жалко. Я не буду регистрировать чужого ребенка на своей жилплощади. Выпишешь его потом только через опеку и суд, если Светлана вдруг решит пойти на принцип.
– Ой, какие мы пуганые! – Светка фыркнула, поправляя крашеную блондинистую челку. – Нужна мне твоя халупа! У меня алименты пятнадцать тысяч, за квартиру сорок отдаю! Мне просто ребенка в нормальное место пристроить надо. И вообще, раз уж на то пошло, мог бы и долю на сына переписать.
Я перестала вытирать руки. Полотенце повисло в воздухе.
За стеной у соседей взвизгнула дрель. Где-то на улице заорала сигнализация.
– Какую долю? – спросила я, глядя прямо на эту женщину в леопардовой кофточке.
– Ну обычную, – Светка пожала плечами, словно речь шла о куске торта. – Антон же тут живет. Значит, имеет права. Пусть выделит сыну микродолю, квадрата два. Тогда нас из лицея вообще никто никогда не попрет. Собственник же!
Я посмотрела на Антона. Я ждала, что он сейчас возмутится. Что он скажет своей бывшей, что она совсем берега попутала, потому что квартира куплена мной до брака, и он тут никто. Просто прописанный жилец.
Но Антон молчал. Он взял со стола зубочистку и начал ковыряться в зубах.
– Марин, ну реально, – пробормотал он, не глядя на меня. – Чего ты как собака на сене? У тебя же своих детей нет. Кому ты это всё оставишь? А Никита – мой наследник. Давай оформим дарственную на пару метров. Тебе от этого ни холодно, ни жарко, а нам проблема с документами решится. Ты какая-то мелочная стала, честное слово.
Светка в этот момент потянулась к разделочной доске. Взяла кусок сыра, который я отрезала для зажарки, и засунула в рот. Начала жевать, громко чавкая и разглядывая мой свежий ремонт.
– Да, Маш, будь проще, – сказала она с набитым ртом. – Мужик тебе достался золотой, с квартирой оставил, алименты платит. Могла бы и пойти навстречу.
Сыр. Она сожрала мой сыр своими немытыми руками с улицы.
Мелочная. Наследник. Дарственная.
Я подошла к столу. Взяла тарелку с нарезанным сыром и одним движением смахнула ее в мусорное ведро под раковиной. Сыр глухо шлепнулся на картофельные очистки.
– Эй, ты че делаешь? – возмутился Антон. – Я вообще-то есть хочу!
Я открыла нижний ящик гарнитура. Достала рулон черных мусорных пакетов на сто двадцать литров. Тех самых, особо прочных, для строительного мусора. Оторвала один. Пакет громко хрустнул в тишине кухни.
– Встала, – сказала я, глядя на Светлану.
– Чего? – она перестала жевать.
– Встала. Взяла свою дерматиновую уродливую сумку и пошла вон из моей квартиры. Прямо сейчас.
– Ты как с матерью моего ребенка разговариваешь?! – Антон вскочил с табуретки. Он попытался схватить меня за руку, но я резко отмахнулась, ударив его по пальцам рулоном с пакетами.
– А ты, благородный отец, идешь в спальню, – я развернула пакет и швырнула его Антону в грудь. Пакет скользнул по его футболке и упал на пол. – У тебя есть ровно десять минут, чтобы собрать свои манатки.
– Марин, ты больная? – голос Антона дал петуха. Он попятился. – Из-за какой-то прописки истерику устраиваешь? Да пошла ты, не будем мы ничего оформлять!
– Будем, Тоха. Будем. Мы будем оформлять развод.
Я пошла в коридор. Распахнула входную дверь настежь. Из подъезда потянуло запахом сырости и кошачьей мочи.
Вернулась в спальню. Антон стоял посреди комнаты, хлопая глазами. Я подошла к шкафу, распахнула дверцы и начала выгребать его вещи.
Я не складывала их. Я просто хватала охапками его рубашки, джинсы, застиранные футболки и швыряла на кровать. Следом полетели носки. Коробка с его дешевым одеколоном, который он выливал на себя литрами. Его удочка, пылившаяся в углу.
– Ты совсем кукухой поехала?! – орал Антон, пытаясь поймать свои летящие штаны. – Куда я на ночь глядя пойду?!
– К бывшей жене! – я запихнула ком одежды в черный пакет. – У нее как раз съемная квартира за сорок тысяч. Будете там вместе доли делить.
Светка топталась в коридоре.
– Ну и дура, – прошипела она, натягивая куртку. – Останешься одна на старости лет со своими метрами! Кому ты нужна, бесплодная!
Я подошла к ней вплотную. Я была на полголовы выше, и Светка инстинктивно вжала голову в плечи.
– Пошла вон, – тихо, почти шепотом сказала я. – Пока я тебя с лестницы не спустила.
Светка выскочила за дверь, цокая каблуками.
Антон тащил по коридору черный мешок. Из него торчал рукав зимней куртки. Он был красный, потный, на лбу вздулась вена.
– Я завтра за остальным приеду, – процедил он, останавливаясь на пороге. – И телевизор заберу. Мы его вместе покупали.
– Телевизор я купила на свою премию, чек у меня на почте, – я выпихнула ногой его кроссовки на лестничную клетку. – Ключи положи на тумбочку.
Он с силой швырнул связку ключей. Они со звоном ударились о зеркало, оставив на стекле царапину, и упали на пол.
Я захлопнула дверь. Повернула замок на два оборота. Задвинула ночную задвижку.
В коридоре было тихо. Только слышно, как за дверью Антон матерится, вызывая лифт.
Я подняла ключи. Повесила их на крючок. Протерла зеркало рукавом.
Вернулась на кухню. На столе стояла недотертая свекла. Воняло Светкиными духами. Я открыла окно настежь, впуская холодный вечерний воздух. Выкинула в мусорку остатки продуктов, к которым прикасалась эта семейка.
Налила себе чай. Обычный, черный, из пакетика. Села на табуретку.
Завтра суббота. Мне нужно вызвать мастера, чтобы поменять личинку замка — это тысячи три. Нужно заплатить коммуналку — еще пять с половиной. В понедельник надо отпрашиваться с работы и идти в ЗАГС писать заявление. Будет грязь, будут звонки от его родственников, будут обвинения в том, что я разрушила семью из-за бумажки.
Но сейчас я пила горячий чай и смотрела в окно на желтые фонари.
Моя квартира. Моя тишина. Мой борщ, который я завтра сварю и съем сама. И никто, никогда не будет делить мои квадратные метры, заработанные моим горбом.
А как бы вы поступили на моем месте? Прописали бы чужого ребенка ради «сохранения семьи» или тоже выставили бы мужа с пакетами на выход? Жду вас в комментариях.