Лена обняла меня на прощание и сказала: «Ты же будешь моей свидетельницей на свадьбе?» Я соглашалась. А за стеной, в спальне, спал мужчина, которого я целовала этой ночью. Ее мужчина. Отец ее ребенка. Тот, кого я люблю уже несколько лет – тайно, безнадежно, с ненавистью к самой себе.
Она ничего не знает. И я молчу. Потому что если открою рот –разрушится все: ее семья, наши отношения.
Но давайте по порядку.
Все началось, когда мне было четырнадцать. Обычный семейный праздник – кажется, мамин день рождения. Наша старая трехкомнатная квартира в панельном доме на окраине города, стол, заставленный салатами и нарезками, гости, музыка из колонки на холодильнике. Лена тогда только-только начала встречаться с Димой. Привела его знакомиться с родителями.
Дима мне сразу понравился. Не как мужчина – мне же было четырнадцать, какие мужчины. Просто он был... другой. Высокий, спокойный, с низким голосом. Говорил мало, но так, что все за столом поворачивались к нему. Он не лез с тупыми вопросами типа «ну как в школе?», не пытался казаться своим. Просто сидел, шутил, разливал взрослым вино и иногда поглядывал на меня с каким-то теплым любопытством.
Лена тогда прямо светилась рядом с ним. Держала за руку, все время поправляла волосы, говорила быстрее обычного. Я смотрела на них и думала: «Вот бы мне когда-нибудь такого парня». Просто такого. Не этого конкретного. Тогда я еще не понимала, что судьба – штука с очень злым чувством юмора.
К вечеру гости начали расходиться. Мама с папой убрали со стола и легли – у обоих рано утром на работу. Лена вышла провожать подругу до остановки. А мы с Димой остались на кухне одни.
Я мыла чашки. Он сидел на табуретке у стены, крутил в руках телефон. Играло радио – что-то тихое, ночное. За окном моросил дождь.
– Тебе сколько лет, Насть? – спросил он вдруг.
– Четырнадцать.
– Серьезная такая для четырнадцати, – он усмехнулся. – Лена в твоем возрасте, наверное, в куклы еще играла.
– Я тоже играла, – зачем-то сказала я. – Просто в другие.
Он хмыкнул, головой покачал. И посмотрел на меня. Вот именно – посмотрел. Не как на младшую сестру своей девушки, не как на ребенка. По-другому. Я замерла с чашкой в руке.
Медленно поставила ее на сушилку. Повернулась к нему. Он встал. Подошел. И поцеловал меня.
Это был мой первый поцелуй вообще. В жизни. И он случился под бормотание радио и шум дождя за окном, на маминой кухне, с парнем моей родной сестры.
Я помню, как у меня тряслись руки. Помню вкус вина на его губах. Помню, как в голове взорвалось сразу все: и восторг, и ужас, и стыд, и какое-то животное, непонятное мне тогда желание, чтобы это не заканчивалось.
Но я отодвинулась. Сделала шаг назад и уперлась спиной в раковину.
– Не надо, – сказала я тихо. – Лена...
Он кивнул. Отошел. Сел обратно на табуретку. Мы молчали до тех пор, пока не хлопнула входная дверь – вернулась сестра.
В ту ночь я не спала ни минуты. Лежала в своей комнате и пыталась понять, что произошло. И почему мне так хочется, чтобы это повторилось.
---
А потом Лена переехала к Диме. Они сняли квартиру на другом конце города – маленькую однушку в пятиэтажке возле рынка. Лена казалась счастливой, звонила маме почти каждый день, рассказывала, как они обустраиваются, как Дима собрал шкаф, как они завели кота.
Я слушала эти разговоры и чувствовала себя паршиво. Потому что всегда при имени «Дима» я замолкала на полуслове, и мама смотрела на меня странно, а я делала вид, что просто задумалась.
Они приезжали к нам почти каждые выходные. Обедали у мамы, иногда оставались с ночевкой. И раз за разом повторялось одно и то же.
Вечер. Застолье. Вино, потом что-нибудь покрепче. Разговоры,а потом Лена выходила – то в ванную, то к маме в комнату поболтать, то покурить на балкон. И мы оставались одни. Ненадолго. На минуту, на две.
И всегда он целовал меня.
Это происходило только тогда, когда он выпивал. Трезвый Дима был другим – вежливым, сдержанным, «нормальным» зятем. Смотрел сквозь меня, общался дежурными фразами. А после пары бокалов в его глазах появлялось что-то такое... голодное. Он ловил мой взгляд через стол, касался моей руки, когда передавал тарелку. И я знала – если мы останемся одни хотя бы на минуту, он снова меня поцелует.
И я этого ждала. Каждые выходные.
Мне было пятнадцать. Потом шестнадцать. Я ходила в школу, писала контрольные, гуляла с подружками, смотрела сериалы. Нормальная жизнь нормального подростка. А по выходным – вот это. Тайные поцелуи на маминой кухне, пока сестра в соседней комнате.
Я не знала, как это назвать. Романом? Изменой? Глупостью? Я не знала, что он чувствует. Может, для него это была просто забава – целовать молоденькую сестру своей женщины после выпивки. Какой-то адреналин, запретный плод. А для меня каждый его поцелуй был как удар током – болезненный и невозможно прекрасный одновременно.
---
А потом все оборвалось. Причем настолько глупо, что до сих пор не верю.
Он написал мне сообщение. Обычное, ничего особенного – что-то про выходные, что они приедут. Я была на занятиях, потом забегалась, потом села делать уроки. Ответила только через сутки.
И все. Он не ответил. Ни через час, ни через день, ни через неделю. Просто замолчал.
Я сначала не поняла, что произошло. Написала ему – «привет, как дела?» Прочитано. Без ответа. Еще раз. То же самое. Он обиделся. На сутки задержки с ответом. Как ребенок.
И именно тогда я поняла, что люблю его. По-настоящему. Не детская влюбленность, не подростковые гормоны, не «ой, он такой красивый». Нет. Настоящая, взрослая, выворачивающая наизнанку боль от того, что человек, который тебе нужен, просто вычеркнул тебя из своей жизни одним нажатием кнопки «игнор».
Они говорят: чтобы понять, что ты любишь, нужно потерять. Это правда. Жестокая, тупая, банальная правда.
Я плакала ночами в подушку. Ходила по дому как тень. Мама спрашивала – «Настя, что с тобой?» Я отвечала – «ничего, просто устала». А внутри все кричало.
Они продолжали приезжать по выходным. Дима вел себя так, будто ничего между нами не было. Садился за стол, ел мамины пирожки, обсуждал с папой футбол. Ни одного лишнего взгляда. Ни одного случайного прикосновения. Как будто тот год поцелуев на кухне мне приснился.
А Лена... Лена была счастлива. Она забеременела. Потом родила. Мальчика назвали Артемом. И я стала тетей. Тетей, которая тайно любит отца этого ребенка.
Я пыталась себя переключить. Ходила на свидания. Был один парень, Сережа – хороший, добрый, смешной. Мы встречались три месяца. Он мне нравился. Но, когда он меня целовал, я сравнивала. И сравнение было не в его пользу. Не потому что Сережа хуже. А потому что он – не Дима.
Я рассталась с Сережей, потому что это было нечестно по отношению к нему. Он заслуживал девушку, которая будет думать о нем, а не о чужом мужчине.
Четыре года прошло. Четыре года я жила с этой болью внутри, как с осколком стекла, который застрял где-то под ребрами и колет при каждом вздохе. Я думала, что все прошло. Убедила себя, что переросла, отпустила, забыла.
Я ошибалась.
---
Мне уже было двадцать, когда это случилось снова. Лена пригласила на посиделки – ничего особенного, пятница, их квартира, пара друзей, вино, пицца, музыка. Артемке было уже полтора года, он бегал между взрослыми, смешной в тигровой пижаме.
Я приехала после работы – устала, хотела просто расслабиться. Надела простое черное платье, собрала волосы в хвост, накрасила ресницы. Ничего особенного. Но когда Дима открыл мне дверь, он задержал на мне взгляд на секунду дольше, чем нужно. И у меня внутри все разрушилось.
Четыре года я строила эту стену. И она рассыпалась за одну секунду от одного его взгляда.
Вечер шел как обычно. Мы сидели на кухне – я, Дима, Лена, их друг Макс и еще пара знакомых. Пили вино, болтали. Лена рассказывала, как Артемка первый раз сказал «папа», и Дима, чуть не заплакал. Все за столом загалдели, начали вспоминать первые слова своих детей. Я тоже поддакивала.
К полуночи гости начали расходиться. Лена пошла укладывать Артемку – он раскапризничался и не хотел спать без мамы. Остались мы втроем: я, Дима и Макс.
Макс травил какие-то байки, Дима подливал вино. Все как в тумане. А потом Макс вышел покурить на балкон.
И мы остались одни.
Дима посмотрел на меня. Я на него. Тишина. Только из детской доносилась колыбельная, которую Лена тихо напевала Артемке.
Он наклонился ко мне и поцеловал. Так, как будто этих четырех лет не было. Как будто мы все еще на маминой кухне, и мне все еще шестнадцать, и мир состоит только из его губ и моего бешено стучащего сердца.
Мы отпрянули друг от друга, когда услышали шаги Макса. Я схватила бокал, сделала глоток. Руки тряслись.
Макс снова вышел – на этот раз в туалет. И мы снова целовались. Как подростки. Жадно, быстро, задыхаясь. Всегда, когда мы оставались одни хотя бы на тридцать секунд.
Мне было двадцать лет. Я взрослая женщина. И я целовалась с мужем своей сестры на ее кухне, пока она укладывала их ребенка в соседней комнате.
Если вы сейчас хотите сказать мне, что я ужасный человек – не надо. Я знаю. Поверьте, я знаю это лучше вас.
---
А потом был еще один вечер. Через пару недель. Снова посиделки у Лены и Димы, снова гости, снова вино.
К ночи все разошлись. Дима уснул в спальне вместе с Артемкой. Лена пошла провожать подругу до такси, сказала: «Я быстро, минут десять».
Я осталась на кухне одна. Мыла посуду. Руки в пене, вода шумит, в голове – каша.
И тут я поняла, что хочу к нему. Прямо сейчас. Не поцеловать. Больше. Я хочу лечь рядом с ним, прижаться, почувствовать его тепло. Хочу, чтобы он обнял меня так, как обнимает Лену. Хочу быть его. Хотя бы на десять минут, пока сестра не вернется.
Я закрыла кран. Вытерла руки полотенцем. И пошла в их спальню.
Артемка спал в своей кроватке у стены, раскинув пухлые ручки. Дима лежал на кровати поверх одеяла, в футболке и спортивных штанах, с телефоном в руке. Не спал.
– Мне нужна моя пижама, – сказала я. Голос звучал чужим. – Я оставила сумку здесь.
Он посмотрел на меня. Отложил телефон. И протянул руку.
Я подошла. Он притянул меня к себе, и мы начали целоваться. Я чувствовала его дыхание. В голове было пусто. Ни мыслей, ни совести, ни страха – только он, его тепло, его запах, его руки.
Мы оба почувствовали какую-то черту, которую еще не готовы были переступить.
Артемка зашевелился во сне. Мы замерли. Хлопнула входная дверь – Лена вернулась.
– Поцелуй меня, – прошептала я. – Последний раз.
Он поцеловал. Долго. Нежно. Так, как не целовал никогда раньше.
Я встала, одернула платье, схватила сумку и вышла из комнаты. В коридоре столкнулась с Леной.
– Ты чего не спишь? – спросила она, зевая.
– Пижаму искала, – ответила я.
Мне хотелось провалиться сквозь пол.
---
Утром я проснулась рано. Лежала на диване в гостиной и слушала, как за стеной просыпается их семья. Артемка что-то лепетал. Лена ворковала с ним. Дима говорил: «Тихо, тетя Настя спит».
Тетя Настя. Которая ночью целовалась с твоим папой в вашей спальне, пока ты спал в метре от нас. Меня затошнило. Не от похмелья – от себя самой.
За завтраком все было как обычно. Лена жарила яичницу, Артемка размазывал кашу по столу, Дима пил кофе и читал новости в телефоне. Мы с ним ни разу не встретились взглядами. Два актера в дурном спектакле, который никто не должен увидеть.
– Насть, ты какая-то бледная, – сказала Лена, ставя передо мной тарелку. – Ты нормально себя чувствуешь?
– Да, просто голова немного, – ответила я. – Вчера перебрала, наверное.
– Ну так поменьше пей, – покачала головой Лена. – А то как маленькая прямо.
Маленькая. Если бы ты знала, чем занималась твоя маленькая сестра этой ночью.
Я уехала домой сразу после завтрака. Сказала, что нужно на работу подготовиться. Лена обняла меня на прощание, и прямо у нее на плече я чуть не расплакалась.
---
И вот сейчас я сижу в своей комнате – в той же квартире, где все началось, на той же кухне, где он впервые меня поцеловал – и пытаюсь понять, что со мной не так.
Я знаю, что он не любит меня. Или... не так. Он не любит меня так, как я хочу, чтобы он любил. Трезвый Дима – это чужой человек. Вежливый, далекий, правильный. Он «зять», «муж сестры», «отец Артемки». А пьяный Дима – это тот, кого я люблю. Тот, который смотрит на меня так, что сердце выпрыгивает. Тот, который целует так, что забываешь свое имя.
Может ли что-то быть у нас по-настоящему? Или я просто удобное развлечение на пьяный вечер?
А ведь Лена – это не просто «сестра». Это человек, которая заплетала мне косички, когда мама была на работе. Которая водила меня в школу за руку. Которая ругалась с мальчишками во дворе, если они меня обижали. Которая отдала мне свою единственную Барби, когда мне было шесть.
Лена – мой самый близкий человек после родителей. И я предаю ее когда целую его, когда думаю о нем и когда мечтаю о том, что он будет со мной.
Они собираются расписываться. Лена уже показывала мне платье, которое присмотрела в интернете. Белое, с кружевом, простое и красивое – как она сама. Она спрашивала, буду ли я свидетельницей.
Свидетельницей. На свадьбе мужчины, которого я люблю. С моей собственной сестрой.
– Конечно буду, – сказала я. А что еще тут скажешь?
Замкнутый круг
Я понимаю все. Я не дура. Я понимаю, что эти отношения ни к чему хорошему не приведут. Что Дима никогда не уйдет от Лены ко мне. Что даже если бы ушел – я не смогла бы строить счастье на горе своей сестры. Что наши «встречи» – это не любовь, а какая-то болезненная зависимость, которую он запивает алкоголем, а я – слезами по ночам.
Я понимаю, что мне нужно отпустить. Перестать ездить к ним. Перестать ждать, что он напишет. Перестать вздрагивать, когда в общем чате появляется его имя.
Но я не могу, когда я решаю: «Все, хватит, это последний раз» – происходит «еще один последний раз». И еще один. И еще.
Я попросила его поцеловать меня «в последний раз». Но я ведь знаю – если будет следующий вечер и следующая бутылка вина, я снова не смогу сказать «нет».
Мне двадцать лет. У меня впереди вся жизнь. Я это знаю. Мне говорят – «встретишь своего человека», «время лечит», «пройдет». Может быть. Наверное. Когда-нибудь.
Но сейчас – сейчас я лежу в темноте и чувствую его. И мне хорошо. И мне ужасно. Одновременно.
Я не знаю, зачем я все это рассказала. Может, потому что хочу услышать, что я не монстр. Или хочу, чтобы кто-то сказал мне то, что я сама себе сказать не решаюсь.
А вы бы смогли просто отпустить человека, которого любите? Даже если понимаете, что он – не ваш? Даже если рядом – самый близкий человек, которого вы предаете каждым своим чувством?