Стук ножа Палача по пустой тарелке медленно затих, оставив после себя болезненную, звенящую тишину. Филипп ушёл, хлопнув дверью так, что пламя свечей в канделябрах до сих пор испуганно металось. За столом пахло остывающим ужином и затаённым страхом.
Элеонора сидела неподвижно, боясь даже вздохнуть. Взгляд Энн по-прежнему был прикован к ней. Девушка в розовой пене кружев больше не пускала пузыри — она замерла, и в глубине её расширенных зрачков Элеонора увидела две крошечные красные искры. Они не отражали свет ламп, а тлели изнутри, как угли в глубоком колодце.
Мистер Дженкерсон медленно повернул голову к Хью. Лицо его оставалось спокойным, почти сонным, но Элеонора знала — именно так он выглядит за секунду до того, как опустится топор.
— Сэр Хью, — голос Палача прозвучал мягко, почти участливо. — Простите старику его любопытство. Но как человек, привыкший иметь дело с бумагами и печатями, я в замешательстве. Ваш покойный отец, баронет Чолмли, да упокой Господь его грешную душу, тринадцать лет назад лично подписал извещение о смерти дочери. Уитби скорбел. Мы все видели камень на кладбище. Как же вышло, что… — он обвёл рукой розовый ворох кружев, — что леди Энн снова с нами? Какое чудо вернуло её из земли?
Хью судорожно сглотнул, его холёная маска дала трещину. Он потянулся к кубку, но рука заметно дрожала.
— О, это… трагическая ошибка, Дженкерсон, — баронет попытался выдавить улыбку, но вышло криво. — В тот год сестре только исполнилось четыре. Она была невозможным, своенравным ребёнком — ни одной няньке не удавалось уследить за её выходками. В день того проклятого шторма она снова сбежала. Мы нашли её лишь спустя три дня в ущелье под Аббатством. Малышка лежала на камнях в беспамятстве и буквально горела заживо.
Энн внезапно замерла, уставившись в одну точку перед собой. Облезлый заяц беззвучно выскользнул из её разжатых пальцев прямо в тарелку с соусом, но она даже не вздрогнула.
— Врачи в один голос твердили, что это чёрная лихорадка и шансов нет, — продолжал Хью, и в его голосе прорезалась искренняя горечь. — Отец был безутешен. Но спустя неделю болезнь вдруг отступила, жар спал. Он зашёл в её комнату и… застыл на пороге. Она сидела на кровати, раскачиваясь из стороны в сторону, и глупо улыбалась пустоте. Это была уже не наша Энн. Понимаете?
Баронет судорожно приложился к кубку, но вино, казалось, не принесло ему облегчения. Он с силой сжал серебряную ножку так, что костяшки пальцев побелели.
— Старик не смог жить с таким позором. Сумасшедшая в доме — пятно на роду, которое смывается только смертью. Он выделил дочери дальнее крыло, запретил слугам даже упоминать её имя и заставил весь город поверить в похороны. Но я… я всегда любил сестру. То, что сделал отец, было бесчеловечно. Как только его тело предали земле, я первым делом написал Её Величеству. И Королева, проявив милосердие, подсказала, как вернуть Энн в свет без лишних вопросов.
Палач медленно забарабанил пальцами по столу, не сводя глаз с гостя.
— Королева любит верных подданных, сэр Хью, — произнёс он с едва уловимой иронией. — Но скажите… за всё то время, пока ваша сестра жила в «небытии», лихорадка больше не возвращалась?
В этот момент Энн медленно перевела взгляд на брата, и красные искры в её глазах вспыхнули так ярко, будто внутри неё действительно раздували кузнечные мехи.
— Телом она крепка как бык, — Хью выпрямился, стараясь вернуть себе былое величие. — Жар больше не касался её. Она тихая, Дженкерсон. Кроткая, как дитя. Идеальная жена для офицера, героя войны и сына верного слуги короны. Такой брак снимет все вопросы у законников.
— Кроткая? — Палач криво усмехнулся, глядя, как Энн застыла, неестественно вывернув шею. — Брак как лекарство от смерти? Оригинальное решение. Но как можно официально воскресить ту, над чьим гробом тринадцать лет читали заупокойные молитвы? Это ведь не просто «ошибка» священника, Хью. Это подлог документов.
Баронет на мгновение замешкался, и Элеонора заметила, как он отвёл глаза.
— Её Величество мудра, Дженкерсон. Она подсказала: достаточно признать, что девочка всё это время находилась в закрытом монастыре на континенте. А замужество станет лучшим доказательством её возвращения в мир живых.
— Положим, — кивнул Палач. — И всё же… вы не находите, что затворничество оставило слишком глубокий след?
— Рассудок её…да… — Хью замялся, бросив короткий взгляд на сестру, — он остался там, в ущелье. Но она послушна. Если её не волновать, не доставит хлопот. Это всё бредни слуг, Дженкерсон, если кто-то болтает иное. Девичьи капризы, не более.
В этот момент Энн вдруг резко потянула носом воздух. Она не просто вдохнула — втянула его в себя, как хищник, почуявший след.
— Дым… — пролепетала она, и теперь это прозвучало не как лепет четырёхлетки, а как скрежет сухих костей. — Папа… папа тоже пах дымом. А потом он замолчал. Совсем.
Хью побледнел настолько, что напудренный парик слился с цветом его лица. Он судорожно схватил сестру за руку, и Элеонора увидела, как его пальцы до белизны впились в её локоть, сминая тонкое кружево. Та не закричала, но лицо её исказилось, а из горла вырвался жалобный звук, похожий на скуление брошенного щенка.
— Хватит! — голос Элеоноры хлестнул по тишине зала, заставив Хью вздрогнуть и ослабить хватку.
Она вскочила, опрокинув стул. Изумрудный атлас хищно зашуршал, когда в два шага она преодолела расстояние до гостьи.
— Вы делаете ей больно! — Элеонора почти вырвала локоть девушки из пальцев брата. — Посмотрите на руку! Разве милосердие Королевы учит вас терзать сестру прямо за обеденным столом? Она не вещь и не предмет для ваших торгов!
Хью замер, разинув рот от такой наглости. Палач медленно поднял брови, его нож застыл над тарелкой. В этом доме никто не смел повышать голос без его дозволения.
— Элеонора… — предостерегающе начал Дженкерсон, но в глубине его холодных глаз на мгновение промелькнула искра, похожая на одобрение.
Он перевёл взгляд на поникшего Хью, чьё достоинство теперь держалось лишь на честном слове парикмахера.
— Сэр Хью, ради бога, оставьте девичье запястье в покое, — тяжело обронил Палач. — Признаться, когда я получил ваши депеши, я счёл это дурной шуткой. Для меня, как для человека закона, леди Энн тринадцать лет назад перестала существовать. И никакие слухи не могли убедить меня в обратном, пока я не увидел её здесь. Но раз уж она в моём доме, я не потерплю физических расправ. Моя подопечная права — мы не на невольничьем рынке.
В этот момент Элеонора видела только Энн. Девушка в розовом прижалась к ней, и сквозь тонкий шёлк стало ясно, какая та на самом деле ледяная — от неё веяло могильной сыростью подземелья. Красные искры в глазах гостьи на мгновение погасли, сменившись странным, тоскливым мерцанием.
— Пойдём, — Элеонора обняла девушку за плечи, уводя от стола. — Тебе нужно умыться. И зайца… давай заберём твоего зайца.
Она потащила её к выходу, ловя спиной два обжигающих взгляда: недоуменный — Хью, и тяжёлый, полный скрытой гордости — Палача. Энн послушно следовала за ней, волоча по полу розовый подол. Но стоило тяжёлым створкам захлопнуться, отрезая свет и шум застолья, как всё изменилось. В коридоре было темно, пахло сыростью и старым камнем. Девушка вдруг замерла. Она резко развернулась и вцепилась в ладони Элеоноры. Ледяная кожа в мгновение стала сухой и горячей, как угли в жаровне, а пальцы — жёсткими, словно когти.
— Клетка… — прошептала Энн, и голос её больше не был лепетом. Он завибрировал в самой голове Элеоноры глухим рычанием. — Ты тоже в клетке. Но твоя — красивая. Зелёная. Хочешь… я покажу свою?
Элеонора не успела ответить. Энн вскинула голову, зрачки расширились, поглощая радужку, а искры на дне глаз вспыхнули, разрастаясь в два багровых солнца.
Мир дрогнул и осыпался пеплом.
Стены особняка исчезли. Теперь под ногами были скользкие, острые камни ущелья под Аббатством Уитби. Небо разрывал шторм, а ледяные брызги прибоя больно хлестали по лицу. Элеонора увидела маленькую девочку в разорванном кружевном платьице — четырёхлетнюю Энн.
Малышка забилась в узкую расщелину, прижав колени к подбородку. Золотистые кудри превратились в грязные сосульки, облепленные песком и морской пеной. Она казалась такой крошечной на фоне гигантских чёрных скал — случайным белым лепестком, занесённым ветром в ад. Энн уже не плакала. У неё не осталось слёз, только тихие всхлипы, от которых содрогалось всё маленькое тельце. Пальчики, перепачканные в иле и изрезанные об острые ракушки, судорожно сжимали того самого зайца. Она звала маму, звала Хью, пока голос не превратился в сиплый шёпот, а потом замолчала, глядя, как ледяная вода прилива медленно подбирается к туфелькам. Она просто ждала, когда темнота заберёт её.
И тут из густого чёрного тумана к ней медленно вышла Тень. Огромный пёс размером с доброго коня, чья шерсть казалась сотканной из ночного кошмара. Морда зверя была изуродована — один его глаз отсутствовал, на его месте зияла рваная пустота, залитая запёкшейся тьмой. Но второй горел мягким, лунным светом. Из пасти шёл тёплый пар. Элеонора замерла, боясь дышать. Она видела перед собой само воплощение древних легенд, предвестника смерти, но Энн в своём ледяном оцепенении не испугалась. В этом жутком создании она увидела не монстра, а единственное живое существо, которое пришло к ней, когда весь мир отвернулся. Для неё это была просто «большая собачка», пришедшая погреть её. Энн из последних сил потянулась к нему, коснувшись ладошкой мокрого носа зверя.
— Хороший… — прошептала она, и её губы, посиневшие от холода, дрогнули. — Ты отведёшь меня домой? К маме... Пожалуйста… мне очень страшно здесь одной.
Зверь замер. Он веками забирал души, но эта маленькая детская ручка, доверчиво коснувшаяся его морды — прямо под этим страшным шрамом — остановила вечный голод. В его единственном глазу отразилась такая нечеловеческая печаль, что у Элеоноры защемило в груди.
Баргест склонил голову. Он не стал убивать ребёнка. Пёс лёг рядом, обняв девочку огромным призрачным телом, и начал отдавать ей тепло, которого у него самого не должно было быть. Зверь выдохнул серый пар прямо в лицо малышке, делясь своей древней силой, чтобы её сердце не остановилось. Он стал её дыханием, её кровью, её новой, искалеченной душой.
Вспышка боли в груди швырнула Элеонору в реальность.
Она стояла в коридоре, тяжело дыша и прижимая ладонь к раскалившемуся медальону.
— Что это было?.. — выдохнула Элеонора, глядя на девушку с ужасом и острой нежностью. — Что он сделал с тобой там, на скалах?.. Кто ты такая?
Энн не ответила. Она лишь глупо улыбнулась, пуская пузырь слюны, и принялась разглаживать розовый подол. Её взгляд стал пустым, скрывая всё то, что Элеонора только что видела в ущелье: солёные брызги, ледяные скалы и огромного зверя с единственным горящим глазом, прильнувшего к умирающему ребёнку.
— Один глаз… — прошептала Элеонора, не в силах отвести взгляд от застывшей Энн. — Всего один. Он отдал тебе последнее тепло? Он спас тебя… ценой самого себя?
Энн по-собачьи склонила голову набок, прислушиваясь к тяжёлому молчанию за дверью столовой. Вдруг её ладонь, сжимавшая руку Элеоноры, напряглась, став жёсткой и холодной, как кость. Она с силой притянула Элеонору к себе, заставляя ту наклониться к самому лицу, пахнущему приторной пудрой и прелым мехом. Обслюнявленный палец Энн ткнул в серебряного дракона на груди девушки.
— Она… — прошептала Энн, и в этом шёпоте Элеоноре почудилось глухое рычание. — Скребётся. Слышишь? Царап-царап. Ей там тесно, Элеонора. Холодное серебро... кусает её за лапы. Надо спасать… Пока пепел не остыл. Пока Филипп не сгорел совсем.
Медальон на груди вдруг стал невыносимо тяжёлым, словно на шею повесили пушечное ядро. Металл мелко вибрировал, отвечая на это странное «царап-царап».
— Кто там? О ком ты говоришь? Какие лапы? — Элеонора пыталась заглянуть гостье в глаза, но та уже потеряла интерес к разговору.
Она весело, по-детски хихикнула и закружилась на месте, расплёскивая розовые оборки нелепого платья.
— Дракон хочет кушать! — пропела она тонким, срывающимся голосом. — Покорми его картинками из головы! Покажи ему старый дом… там, где дедушка плакал. Тогда она выйдет. Они все выйдут! И Филипп… Филипп тоже выйдет. Через дырочки! Много дырочек!
Она залилась захлёбывающимся смехом, продолжая кружиться, пока не врезалась в стену. Улыбка на лице застыла, а взгляд снова стал пустым и восторженным.
Элеонора хотела снова спросить, о ком идёт речь, но в этот момент за дверью столовой раздался резкий скрежет — мужчины закончили разговор, отодвигая тяжёлые дубовые стулья. До неё долетели лишь обрывки фраз, брошенные Хью на ходу:
— ...бесполезно, Дженкерсон. Выбора нет ни у меня, ни у вашего сына. Приказ короны — это не просьба. Либо эта свадьба, либо вы оба ответите за измену.
Ответ Палача был настолько тихим, что Элеоноре пришлось затаить дыхание, чтобы уловить рокот шторма:
— Я услышал вас, Хью. Но помните: в Уитби порой случаются странные вещи. И ваша сестра тому подтверждение.
Двери распахнулись. Баронет вылетел первым, судорожно поправляя сбившийся набок парик. Он проскочил мимо Энн, не смея поднять глаз, и замер в тени коридора, тяжело дыша. Следом медленно и тяжело проследовал мистер Дженкерсон. Его лицо было бледным, а взгляд — абсолютно пустым, словно он только что подписал смертный приговор самому себе.
Палач остановился, глядя на двух девушек — одну в изумрудном шёлке, другую в розовом ворохе кружев.
Внезапно в мёртвой тишине раздался звук, от которого у Элеоноры перехватило дыхание. В парадную дверь били тяжело, обречённо, с каким-то мёртвым остервенением. Так бьёт человек, который потерял всё и пришёл к последнему порогу. Удары были неритмичными, рваными, словно кулак опускался сам собой, под собственной тяжестью.
От этого глухого напора засов, не задвинутый до конца, жалобно лязгнул и сорвался. Налетевший порыв ветра настежь распахнул створку, впустив в дом холодный дождь и запах мокрого камня. Человек на пороге даже не сразу понял, что путь открыт — его рука ещё раз беспомощно ударила в пустоту, прежде чем он поднял голову.
Элеонора невольно отступила — незнакомец казался выходцем с того света: измождённое, мертвенно-бледное лицо и лихорадочный блеск в глазах, какой бывает лишь у тех, кто чудом выполз из ямы.
Это был Томас Барлоу. Он не видел ни Хью, ни Элеоноры. Его взгляд, полный безумия, впился в Палача. Томас шагнул вперёд, пошатываясь, и вдруг рухнул на колени прямо перед Дженкерсоном, разбрызгивая грязь по ковру.
— Он не вернулся, сэр! — Томас сорвался на хриплый, надрывный вой, от которого у Элеоноры заложило уши. — Я держал его! Клянусь вам, я вцепился в него так, что ногти сорвал! Его кровь... она была повсюду... на моих руках, на моём лице! Пять пятен на моём рукаве, сэр! Пять чёрных меток, которые не отмыть ни водой, ни слезами!
Он судорожно выхватил из-под плаща свёрток и швырнул его к ногам хозяина дома. На ворс с тихим шорохом посыпались обрывки бумаги — письма, которые он когда-то рвал в клочья. Грязные хлопья осели на ковёр, и Барлоу смотрел на них так, будто это были осколки его собственной жизни.
— Я… я рыл! — взвыл он, содрогаясь всем телом. — Там… в канаве! Ногтями… землю… каждого! Каждого переворачивал! Хотел… хотел спрятать его! В землю положить! По-человечески!
В исступлении он ударил кулаком в пол, а потом рванулся вперёд, мёртвой хваткой вцепившись в полы камзола Дженкерсона. Он тянул Палача на себя, вниз, к своей грязи, пытаясь заглянуть в его каменные глаза.
— А там пусто-о! Грязь! — закричал Томас снизу-вверх, и голос его сорвался на надсадный хрип. — Фил… он же умер у меня на руках! В горле булькало… кровь… а этот скот Хакли орал… а я… я ушёл! Слышите?! Я бросил его в сточной яме! Бросил! Убейте меня! Слышите?! Убейте-е!
Он тряс старика за одежды так, что хрустели швы. В этом вопле не было слов — только дикая, первобытная жажда расплаты. А потом силы внезапно оставили его. Томас выпустил ткань, издал какой-то надломленный звук и уткнулся лбом в мокрый ворс, заходясь в немом, раздирающем грудь рыдании.
В холле воцарилась тишина, прошитая лишь надрывными всхлипами Томаса и мерным стуком капель с его плаща. Под тяжёлым, нечитаемым взглядом Палача намокшие письма на ковре казались единственной реальностью, пока за его спиной Хью Чолмли беззвучно крестился, вжимаясь в камни стены. А сверху, из густой тени лестницы, этим мертвенным безмолвием дышал Филипп — каменное изваяние, застывшее над собственным некрологом.
В этом оцепенении двигалась лишь Энн. Она радостно хихикнула, нелепо закружившись в своих розовых оборках, и ткнула пальцем в сторону Томаса.
— Еще один мёртвенький... — пропела она. — Гвозди приехали. Стук-стук.
Элеонору обдало ледяным холодом.
Ада Феррон
#мистика, #триллер, #готический_роман, #хоррор, #исторический_детектив, #фэнтези, #атмосфера_мрака, #тайны_прошлого, #семейные_секреты, #английская_готика, #страшные_рассказы, #дом_с_привидениями, #сильная_героиня, #опасные_связи, #мрачные_тайны, #психологический_триллер