Я вышла замуж пять лет назад. И сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, что моя свадьба была не праздником, а хорошо срежиссированным спектаклем. Главная роль в нём досталась моей свекрови, Валентине Ивановне. И играла она блестяще.
Мы с Лёшей расписывались в загсе тихо, без гостей. А гулянку решили сделать для родственников в кафе через неделю. Лёша мой – парень скромный, даже слишком. Он вырос без отца, свекровь воспитала его одна и, как я потом поняла, воспитала так, чтобы он никогда не мог сказать ей слова поперёк. Меня это тогда не насторожило. Ну, мать-одиночка, подумаешь, бывает. К тому же Валентина Ивановна при первой нашей встрече была со мной такой ласковой, такой приветливой, что я растаяла.
В день того самого застолья в кафе я была счастлива. Белое платье, пусть и не самое дорогое, Лёша рядом, родные за столом. Мы снимали комнату у бабки, жили там после загса, а квартиры своей, конечно, не было. И вот сидим мы в кафе, народу человек двадцать набралось: тётки, дядьки, двоюродные сёстры Лёши с мужьями. Валентина Ивановна сидела во главе стола, как королева. Она вообще любит быть в центре внимания.
Был тост за тостом, все кричали «горько». А под конец вечера, когда уже все были изрядно навеселе, свекровь встала, постучала вилкой по бокалу, требуя тишины.
— Дорогие гости! — начала она звонким голосом. — Я хочу сказать слова своей новой дочери.
Все затихли, уставились на неё. А она подошла ко мне, взяла меня за руки, смотрит в глаза с такой нежностью, аж слёзы на глазах блестят. Прямо артистка театра драмы.
— Мариночка, деточка моя, — говорит она, и голос у неё дрожит. — Ты теперь не просто невестка, ты мне как дочь родная. Мы теперь одна семья. И знаешь, что я тебе скажу?
Я сижу, вся внимание, улыбаюсь. А она продолжает, обводя взглядом гостей, чтобы все слышали, какая она замечательная:
— Квартира у нас большая, трёшка. Места всем хватит. Живите с нами, копите на своё гнёздышко. Мы с отцом (она так называла своего сожителя, дядю Толю) всегда подставим плечо. А уж внукам моим, когда они появятся, я буду самой лучшей бабушкой! Помогать буду во всём, нянчиться, с рук не спускать!
Гости зааплодировали. Какая-то дальняя родственница, толстая тётя в ярко-красном платье, аж всплакнула:
— Валентина, ты золотая свекровь! Сейчас такое редкость, чтобы невесток в дом брали и ещё помогать обещали. Дай бог тебе здоровья!
— Что вы! — всплеснула руками свекровь. — Мы за детей в лепешку разобьемся! У нас по-другому не бывает! Мариночка, я тебя, как дочь, любить буду!
Лёша сидел рядом, счастливый, улыбался матери, кивал. Он верил каждому её слову. А я верила. Мне тогда двадцать пять было, я наивная была, как ребёнок. Думала, вот оно, повезло мне со свекровью. Мать у меня умерла рано, воспитывала меня тётка, но мы с ней не очень близки были. И мне так хотелось, чтобы у меня появилась старшая подруга, наставница, вторая мама. Я смотрела на Валентину Ивановну и чувствовала такую благодарность, что готова была её расцеловать.
После её речи все снова зашумели, зазвенели бокалами. Кто-то полез танцевать. А я сидела, и на душе было так тепло и спокойно. Лёша обнял меня за плечи, поцеловал в висок. Всё будет хорошо. Мы будем жить с его мамой, копить деньги, потом родим ребёнка, она будет с ним сидеть. Идиллия.
И тут ко мне подсела та самая толстая тётя в красном, которая плакала. От неё пахло перегаром и сладкими духами. Она наклонилась близко к моему уху и прошептала, глядя куда-то в сторону свекрови:
— Держись, милая. Ты это... не обольщайся сильно. Она и своего-то Толю, царство ему небесное, пока жив был, полжизни пилила. Деньги считать она мастерица, а вот любить... она только себя любит. Я её, Валентину эту, с детства знаю. Глаза у неё не те. Хищные глаза.
Я тогда отстранилась, посмотрела на тётю удивлённо.
— Да что вы, тётя Надя? — говорю. — Такая душевная женщина.
Тётя Надя махнула рукой, тяжело вздохнула, и, покачиваясь, пошла к столу доливать себе в рюмку. Я не придала её словам никакого значения. Пьяная бабка, кому какое дело. Мало ли что у них там за старые обиды.
В тот вечер я была на седьмом небе. Мы танцевали медляк с Лёшей, я смеялась, кружилась. А свекровь стояла у столика с закусками и смотрела на меня. Я поймала её взгляд и улыбнулась ей. Она улыбнулась в ответ. Тёплой, открытой улыбкой. И я окончательно забыла про слова пьяной тёти Нади.
Мы переехали к ним через неделю. Комната нам досталась большая, светлая. Я расставила свои книжки на полке, повесила занавески, которые купила сама. Лёша поставил наш скромный шкаф. Дядя Толя, сожитель свекрови, помог нам перетащить коробки. Мужчина он был молчаливый, тихий, вечно сидел в своей комнате в кресле и смотрел телевизор. Со мной он почти не разговаривал, только здоровался и кивал. Я думала, просто характер такой.
Первые полгода и правда были золотыми. Свекровь была сама любезность. Готовила нам завтраки, не разрешала мыть посуду, говорила: «Отдыхай, ты теперь молодая жена, сил набирайся». Я пыталась отдать ей деньги за продукты, она отмахивалась: «Что ты, Мариночка, какие деньги? Мы же семья. Вы лучше копите, копите». Мы с Лёшей радовались, откладывали почти всю зарплату на ипотеку. Мечтали о своей двушке.
Лёша работал на стройке прорабом, я — бухгалтером в небольшой фирме. Мы вставали рано, возвращались поздно. Свекровь встречала нас ужином, расспрашивала о делах, сокрушалась, если мы устали. Идеальная картинка. Но однажды вечером, когда Лёша задержался на работе, я зашла на кухню попить воды и застала странную сцену.
Свекровь стояла у плиты и разговаривала сама с собой? Нет, она говорила с дядей Толей, который сидел за столом и ковырял вилкой в тарелке. Она говорила тихо, но я услышала обрывок фразы:
— …жируют тут, понимаешь. Свет жгут, воду льют. А мне за коммуналку плати. Ничего, пусть пока поживут, потом разговор другой будет.
Я замерла в коридоре. Дядя Толя поднял голову и буркнул:
— Да ладно тебе, Валя. Нормальные пацаны. Помогают по дому.
— Помогают? — зло прошипела она. — Лёнька мой, он и так должен. А эта… принцесса. Я ей спину гну, готовлю, а она мне спасибо раз в год скажет. Ничего, Толь. Я своё не упущу. Они у меня ещё попляшут.
Я тихонько, на цыпочках, ушла обратно в комнату. Сердце колотилось. Я уговаривала себя, что ослышалась, что это усталость, что у каждого человека может быть плохое настроение. Но осадок остался. Хищные глаза, говорила тётя Надя. Может, и правда хищные. Просто я раньше не хотела их замечать.
Прошло пять лет. Пять лет, которые выжали из меня все соки и превратили из наивной девочки, поверившей в сказку о доброй свекрови, в загнанную в угол женщину, которая боится лишний раз выйти на кухню.
Золотой период кончился ровно в тот момент, когда я забеременела первым ребёнком. Как только живот стал заметным, Валентина Ивановна резко перестала быть ласковой. Завтраки исчезли, готовка тоже. Теперь я сама должна была крутиться у плиты, несмотря на токсикоз и отёки. А она сидела в кресле на кухне, пила чай и давала указания:
— Марина, котлеты недосолила. Ты вообще готовить не умеешь, что ли? Чему тебя мать учила?
— Мамы у меня нет, Валентина Ивановна, — напоминала я тихо.
— Ах да, сирота, — тянула она с таким выражением, будто это был мой личный недостаток. — Ну, тогда понятно. Дурному воспитанию неоткуда взяться.
Я терпела. Лёша просил: «Не обращай внимания, у неё характер тяжёлый, зато квартира своя, копим же». Мы и правда копили. Откладывали каждый месяц по тридцать-сорок тысяч. Уже почти двести тысяч накопили на первый взнос. Я видела эту цифру в сберкнижке и грела себя мыслью, что скоро мы съедем.
А потом родился Пашка. И начался ад.
Свекровь обещала нянчиться, помнить? На деле она заходила в комнату раз в день, смотреть на внука, как на зверушку в клетке. Подержать на руках — ни за что. «У меня давление, мне нельзя напрягаться». Погулять с коляской — даже не проси. Зато критиковать — это всегда пожалуйста.
— Почему он кричит? Голодный, что ли? Ты его грудью корми или смесью? Ой, да что ты понимаешь, у тебя ж молоко, наверное, пустое. Вон, у соседки невестка родила, так ребёнок — пушка, щёки во какие, потому что кормит нормально. А этот твой — доходяга.
Пашка родился три восемьсот, вообще-то. Но ей виднее.
Когда Пашке был год, случилась первая серьёзная неприятность. Я вышла на работу, устроилась бухгалтером в ту же фирму, только теперь на полставки, чтобы и с ребёнком сидеть, и деньги получать. Лёша тоже вкалывал сутками, брал подработки. Мы мечтали об ипотеке. И вот как-то вечером за ужином свекровь завела разговор.
— Сынок, — начала она ласково, как в первый год нашего знакомства. — У нас с Толей труба на кухне лопнула, старая совсем. Надо менять, а то затопим соседей. Ты же понимаешь, это не наши долги, это общее — вы же тут тоже живёте, едите, воду используете.
Лёша закивал: конечно, мам, сколько?
— Тридцать тысяч надо, — вздохнула она. — У нас с Толей пенсия, мы бы и сами, но до зарплаты не хватает. Выручите, а потом я вам отдам.
Я хотела возразить. Тридцать тысяч — это почти вся наша месячная экономия. Но Лёша уже полез в шкаф за сберкнижкой.
— Лёша, подожди, — сказала я тихо. — Это же на ипотеку.
— Марина, ну что ты как не своя? — удивился он искренне. — Маме же помочь надо. Это же наш дом.
Я промолчала. Свекровь взяла деньги, чмокнула Лёшу в щёку и даже на меня посмотрела почти ласково.
— Умница, невестка. Доброе дело делаете.
Через месяц трубу так и не поменяли. Я зашла на кухню и увидела, что стоит та же ржавая развалина.
— Валентина Ивановна, а труба? — спросила я как бы невзначай.
— А что труба? — она даже не обернулась. — Потом поменяем. Там, знаешь, другие расходы возникли. Толе куртку надо было купить на зиму. А вам же не жалко, вы люди молодые, заработаете.
Я опять промолчала. Сказала Лёше. Он только вздохнул: «Ну, мама же не специально, так получилось». Получилось. Тридцать тысяч «получились».
Через год родилась Дашка. И свекровь окончательно перестала стесняться.
Мы уже не копили. Каждый месяц что-то случалось: то холодильник сломался (сто тысяч, мы скидывались пополам), то телевизор (пятьдесят тысяч, и это был не наш телевизор, но она сказала: «Вы же смотрите его тоже»), то ей на зуб надо было коронку ставить (сорок тысяч, «я ради вас мучаюсь, а вы мне даже на лечение не дадите»). Мы давали. Лёша не умел отказывать матери. А я… я пыталась, но каждый раз натыкалась на стену.
— Ты вообще кто такая? — орала она, когда я робко заикалась, что мы хотели бы вернуть хоть часть денег. — Я сына растила одна, ночей не спала, в три смены вкалывала, а ты сейчас пришла, на всём готовеньком сидишь и мне условия ставишь? Да без меня ты бы по помойкам с детями мыкалась! Лёшка бы тебя и не взял никто, если б я не благословила!
Я смотрела на Лёшу. Он отводил глаза.
Коммуналку мы платили целиком. Плюс продукты покупали на всех. Плюс «занимали» свекрови на её нужды. При этом жили мы в одной комнате с двумя детьми. У Пашки и Дашки даже нормальной кроватки не было — Дашка спала в старой, рассохшейся, которая ещё Лёшина была. Я просила купить новую — свекровь крутила пальцем у виска.
— Деньги на ветер выбрасывать? Пусть спит, не барыня.
Я вела учёт. По образованию я бухгалтер, это у меня в крови. Я записывала каждую копейку, которую мы отдавали свекрови. Не потому что планировала когда-то требовать назад, а просто чтобы понимать, сколько мы могли бы уже накопить. За пять лет набежало почти четыреста тысяч. Четыреста тысяч, которые ушли в никуда. На трубы, которые так и не поменяли, на зубы, которые она вставила, на телевизор, который смотрела только она, на шубу себе (да, был и такой эпизод — «мне же не в чем выйти, позоритесь за меня, что ли?»).
Я показывала тетрадку Лёше. Он морщился, отворачивался.
— Марин, ну что ты считаешь? Это же мама. Она нас растила, кормила, мы у неё живём. Неудобно как-то…
— Мы платим за коммуналку! — шипела я. — Мы покупаем еду! Мы дали ей кучу денег! Какое «неудобно»?
— Ну, может, она потом отдаст, — неуверенно говорил он.
— Когда потом? Когда мы на ипотеку уже никогда не накопим? Лёша, очнись! Мы тут пять лет! Пять лет, а у нас ничего нет, кроме этих записей!
Скандалы стали регулярными. Но не между мной и свекровью — между мной и Лёшей. Она умело стравила нас. При нём она была обиженной старушкой, которой невестка грубит. При мне — стервой, которая пилит сына.
— Лёшенька, — жаловалась она ему вечером, когда я укладывала детей. — Твоя жена меня не уважает. Я ей слово, она мне десять. Я для неё всё, а она… Вон, вчера сказала, что мы у неё на шее сидим. Я на своей шее? Да я полы мою, готовлю на вас, стираю…
Она не мыла полы. И не стирала. И готовила только себе и дяде Толе. Но Лёша верил.
Дядя Толя, кстати, за эти пять лет сдал сильно. Он вообще перестал разговаривать, только сидел в своей комнате и кашлял. Я иногда думала, что он просто не хочет участвовать во всём этом балагане. Свекровь гоняла его, как мальчишку, хоть он и старше был. Иногда я ловила его взгляд — усталый, грустный, и мне казалось, что он меня жалеет. Но помочь ничем не мог.
А потом мы подали заявку на ипотеку. Наконец-то. За эти пять лет цены выросли, мы насобирали всего сто пятьдесят тысяч из нужного миллиона (остальное мы проели и раздали свекрови), но нам одобрили! Представляете? Какой-то банк дал нам шанс. Нам не хватало трёхсот тысяч до первого взноса, но это было уже неважно — мы могли взять чуть меньше, купить квартиру подешевле, в области, но свою.
Я была счастлива. Лёша тоже. Мы вечером сидели на кухне, когда свекрови не было, строили планы. Я даже расплакалась.
— Лёша, ну всё, скоро мы съедем. Честное слово, дотерпи как-нибудь.
Он обнял меня. И в этот момент зашла свекровь.
— О чём это вы шепчетесь? — подозрительно спросила она.
— Да так, мам, — Лёша замялся. — Ипотеку нам одобрили.
Она застыла. Лицо у неё стало каменное.
— Ипотеку? А жить где будете?
— Ну, купим квартиру, съедем, — я улыбнулась, надеясь, что она порадуется.
— Съедете? — переспросила она. Голос у неё был ледяной. — А мы? Я тут с Толей одна останусь? А коммуналку кто платить будет? А продукты? Я на одну пенсию не вытяну!
— Мам, ну мы же не сразу, — начал Лёша. — Мы ещё полгода тут будем, пока оформим всё…
— Полгода! — взвизгнула она. — Вы меня на полгода бросить хотите? Я мать тебе или кто? Я для тебя всю жизнь, а ты… Из-за неё! — она ткнула в меня пальцем. — Это она тебя надоумила, да? Сказала: давай мать бросим? Я же знаю, это всё она, змея подколодная!
— Валентина Ивановна, — попыталась я встрять. — При чём здесь «бросим»? Мы взрослые люди, у нас дети…
— Заткнись! — заорала она. — Не смей мне перечить в моём доме! Кто ты такая? Нищая приживалка! Пришла, на мою шею села, детей наплодила и ещё выгнать меня хочешь?
Лёша стоял ни жив ни мёртв. Я смотрела на него и вдруг поняла: он опять промолчит. Опять.
Так и вышло. Он уговорил меня пока не поднимать тему. «Давай позже, мама успокоится». Ипотеку мы в итоге не взяли — побоялись, что не потянем платежи, если свекровь устроит бойкот и выгонит нас раньше времени. А кредит-то уже был одобрен, мы просто не пошли в банк за деньгами. Я до сих пор себя корю за эту слабость.
Но тогда я сдалась. И свекровь почувствовала мою слабость. После того случая она перестала даже делать вид, что мы семья.
Она входила в нашу комнату без стука в любое время. Могла зайти в шесть утра, когда я кормила Дашку грудью, и начать орать, что дети шумят. Могла среди ночи включить телевизор на полную громкость в зале, потому что «ей не спится, а вы молодые, выспитесь». Детей она называла не иначе как «твои выродки». Еду, которую я готовила, брезгливо отодвигала: «Опять эта баланда, есть невозможно».
Я похудела, почернела, перестала спать. На работе меня спрашивали, не больна ли я. А я не могла сказать правду. Стыдно было признаться, что я, взрослая женщина, мать двоих детей, не могу дать отпор старой стерве.
И вот наступил тот самый день. Роковой. Тот, после которого всё изменилось. Хотя сначала я думала, что это просто очередной скандал. Очередной день в аду.
В то утро я проснулась с тяжёлым сердцем. Дашка капризничала, у неё резались зубы, она не спала всю ночь, и я вместе с ней. Лёша уже ушёл на работу, даже не поцеловав меня на прощание — он в последнее время отстранился, устал от постоянных скандалов. Пашку я кое-как одела и повела в садик, а вернувшись, застала на кухне свекровь с сияющим лицом.
— А у нас сегодня гости! — объявила она вместо приветствия. — Света с Сергеем приедут. Ты там приберись в своей конуре, не позорь меня перед дочерью.
Света — это сестра Лёши. Она старше его на пять лет и, в отличие от брата, сумела от матери сбежать. Выскочила замуж лет десять назад за какого-то военного и укатила с ним в другой город. Приезжала редко, раз в год, и каждый её приезд был для свекрови праздником — дочку она любила, в отличие от сына. Странная у неё была любовь, собственническая. Света при матери вся сжималась, но виду не подавала. Хорошая женщина, на самом деле. Мы с ней пару раз нормально общались, она меня жалела, но открыто против матери идти не решалась.
— Хорошо, Валентина Ивановна, — ответила я устало. — Уберу.
— Уберёшь! — передразнила она. — Ты ещё и недовольна, я посмотрю. Родня приедет, а ей в лом прибраться. Сидишь целыми днями, ничего не делаешь, дети орут, муж голодный, а ты только в телефоне своём сидишь.
Я промолчала. Спорить бесполезно. Я пошла в нашу комнату и принялась наводить порядок. Собрала разбросанные игрушки, заправила кровать, протёрла пыль. Дашка ползала за мной хвостиком и гудела. Я дала ей погремушку, она успокоилась.
Часам к двум приехали Света с Сергеем. Света — высокая, худая, с короткой стрижкой, похожая на мать, только взгляд мягче. Сергей — военный, подтянутый, молчаливый, сразу прошёл в зал к дяде Толе, с которым они всегда сидели и смотрели футбол. Свекровь суетилась вокруг дочери, тащила её на кухню, кормила пирожками, расспрашивала.
— Ну как вы там? Как Серёжа? Как работа? А детки когда будут? — тараторила она.
— Мам, всё хорошо, — отвечала Света сдержанно. — Дети будут, когда бог даст.
— А вы старайтесь! — свекровь подмигнула. — Я внуков хочу, а не этих… — она кивнула в сторону нашей комнаты, где я укладывала Дашку. — Тут вон один брак, а не внуки. Марина ими не занимается, вечно орут, худые, бледные. Не дети, а позор.
У меня внутри всё перевернулось. Я закусила губу, чтобы не выскочить и не наговорить ей. Дашка наконец заснула, я прикрыла дверь и вышла на кухню за водой. Свекровь тут же переключилась на меня.
— О, явилась! — она окинула меня презрительным взглядом. — Света, ты посмотри на неё. Ходит как чучело, волосы нечёсаные, халат старый. Куда смотрит мой сын? Женился на ком попало.
— Мам, ну зачем ты так? — тихо сказала Света. — Марина, привет. Как дети?
— Нормально, Света, спасибо, — ответила я, наливая воду. — Дашка спит, Пашка в саду.
— А чего ты не работаешь? — встряла свекровь. — Сидишь на шее у сына моего, деньги тратишь. Мы с Толей пенсию на вас переводим, а ты ишачить не хочешь.
— Я работаю, Валентина Ивановна, — сказала я ровно. — На полставки, потому что с Дашкой сидеть некому.
— А я тебе обязана сидеть? — взвилась она. — Я своё отсидела, Лёшку вырастила, Светку вырастила. Теперь отдыхать хочу. А ты рожала — сама и сиди. И не смей мне тут возражать, поняла?
Я промолчала, допила воду и ушла в комнату. Слышала, как свекровь за моей спиной зашептала Свете: «Видишь, какая стерва? Никакого уважения. Всё молчит, копит злобу. Я ей добра желаю, а она…»
Света что-то ответила тихо, я не разобрала.
Вечером пришёл Лёша. Он обрадовался сестре, обнял её, пожал руку Сергею. Свекровь накрыла стол в зале, достала свои лучшие тарелки. Нас с Лёшей посадили с краю, а сама села во главе, как царица. Дядя Толя сидел молча, уткнувшись в тарелку.
Сначала всё было мирно. Ели, пили, говорили о новостях. Сергей рассказывал про службу, Света — про то, как они дом ремонтируют. Я молчала, кормила Дашку пюре, которую держала на коленях. Пашка сидел рядом с Лёшей и ковырял вилкой в салате.
И тут свекровь завела свою шарманку.
— А вы, Светочка, молодцы, — начала она сладким голосом. — Сами всего добились, дом купили, живёте хорошо. А эти… — она кивнула на нас. — Пять лет живут, ни кола ни двора. Лёшка вкалывает с утра до ночи, а она… — теперь она смотрела на меня. — Марина, ты когда уже работать нормально пойдёшь? Или так и будешь на нашей шее сидеть?
Лёша покраснел, заёрзал на стуле.
— Мам, ну она же с детьми…
— С детьми! — передразнила свекровь. — Твои дети — не моя проблема. Я своё отработала. Пусть идёт и деньги зарабатывает. А то сидит тут, воду пьёт, свет жжёт, а платить кто будет? Мы с Толей?
Я сжала ложку так, что побелели костяшки.
— Мы платим коммуналку, Валентина Ивановна, — сказала я тихо. — И продукты покупаем. И вам деньги давали, когда вы просили.
— Что? — она вытаращила глаза. — Какие деньги? Ты мне деньги давала? Да я тебя, нищую, кормлю-пою, а ты смеешь мне в лицо тыкать?
— Я не тыкаю, — я старалась говорить спокойно. — Но вы забыли, как три года назад тридцать тысяч брали на трубу? Как на телевизор давали? Как на зубы? У меня всё записано.
— Записано? — свекровь вскочила, опрокинув стул. — Ты на меня досье собираешь, гадина? Да я тебя в дом пустила, дармоеда, а ты на меня папку завела!
— Мам, успокойся, — встал Лёша. — Давай не при гостях.
— Ах, не при гостях? — заорала она. — Пусть все знают, какая у тебя жена! Света, ты слышишь? Она меня, мать твою, обвиняет, что я у неё деньги тяну! Я, которая последнее отдавала, чтобы вы росли! А теперь она, приблуда, учит меня жить!
Я тоже встала. Дашка на руках заплакала, испугавшись крика. Пашка забился под стул.
— Валентина Ивановна, я всего лишь попросила вернуть долг, — сказала я громко. — Нам на ипотеку не хватает трёхсот тысяч. Мы пять лет вам отдавали, почти полмиллиона набежало. Верните хоть часть, и мы съедем, как вы хотите.
— Долг?! — завизжала она так, что, наверное, соседи услышали. — Какой долг, идиотка? Это была плата за то, что вы тут живёте! Халявщики! Дармоеды! Ты думала, я тебя за просто так кормить буду? Квартира моя, я тут хозяйка, я решаю! А ты со своими детьми никто!
Света побледнела, встала, попыталась успокоить мать:
— Мама, сядь, пожалуйста, не кричи.
— Не лезь! — отмахнулась свекровь. — Ты не знаешь, какая это тварь! Она моего сына против меня настроила! Он раньше слушался, а теперь на неё молится! Денег у неё просить вздумала? Да я вас сейчас выкину на улицу, и будете в подвале жить!
Лёша стоял, сжав кулаки. Я видела, как у него ходуном ходит челюсть. Он смотрел то на меня, то на мать. Я молчала, прижимая к себе плачущую Дашку.
— Ты! — свекровь ткнула в меня пальцем. — Вон из-за стола! Чтобы я тебя здесь не видела! И детей своих забери, пока они мне всю плесень не разнесли!
— Мама, прекрати! — вдруг рявкнул Лёша. Это было так неожиданно, что все замерли. Даже свекровь открыла рот и закрыла.
— Что ты сказал? — прошипела она.
— Я сказал, прекрати, — повторил Лёша, но голос его дрожал. — Хватит уже. Мы правда тебе деньги давали. Я помню. И труба та так и стоит.
— Ты… ты смеешь мне перечить? — у свекрови глаза полезли на лоб. — Да я тебя одна растила, я для тебя… А ты на неё променял? На эту…
— Не смейте так о моей жене! — перебил Лёша. У него даже голос сел от напряжения.
Тут я почувствовала, что внутри меня что-то оборвалось. Пять лет унижений, пять лет молчания, пять лет терпения — всё выплеснулось наружу. Я передала Дашку Лёше, вышла в центр кухни, туда, где стояла свекровь, и сказала громко, чтобы слышали все:
— Всё, халява закончилась. Денег больше не дам. И мы съезжаем. Ты получила с нас сполна за эти хоромы. За пять лет мы могли две квартиры купить на те деньги, что мы в вашу дыру вложили!
Свекровь побелела. Она открывала рот, как рыба, выброшенная на берег, но звука не было. Потом схватилась за сердце и начала медленно оседать на пол.
— Мама! — закричала Света и бросилась к ней.
Сергей вскочил, подхватил свекровь под руки, усадил на стул. Дядя Толя засуетился, побежал за водой. А я стояла и смотрела на это представление. Я знала эту её болезнь. Каждый раз, когда её припирали к стенке, у неё начинало болеть сердце. Врачей она вызывала, таблетки пила, а наутро вставала как огурчик.
— Воды! Воды дайте! — суетилась Света. — Мама, ты как? Мамочка!
Свекровь закатила глаза и застонала. Лёша стоял с Дашкой на руках, бледный, растерянный. Пашка вылез из-под стола и прижался к моей ноге.
— Мама, не бойся, — шепнула я ему.
— Бабушка умрёт? — спросил он тихо.
— Не умрёт, — ответила я громко. — Она каждый раз умирает, когда правду слышит.
Свекровь при этих словах открыла один глаз, посмотрела на меня с такой ненавистью, что мне стало холодно. Потом снова застонала.
— В скорую звоните, — велел Сергей. — У неё инфаркт может быть.
— Не надо в скорую, — прохрипела свекровь. — Пусть эта… уйдёт. Уберите её с глаз моих.
Я взяла Пашку за руку, подошла к Лёше, забрала Дашку.
— Мы уходим, — сказала я спокойно. — Прямо сейчас. Поживём пока у тёти Нади. Она давно звала. А завтра я подам документы на ипотеку. Одна, если ты со мной, Лёша, или без тебя.
Я посмотрела на мужа. Он переводил взгляд с матери на меня. Я видела, как ему трудно. Всю жизнь он был под каблуком, а тут такой выбор.
— Лёша, не смей! — простонала свекровь. — Если ты уйдёшь, ты мне не сын! Прокляну!
— Лёша, пойдём, — сказала я тихо. — Хватит. Ради детей.
Он стоял ещё секунду, потом кивнул и пошёл за мной. Мы собрали вещи за десять минут: документы, детские вещи, кое-что из одежды. Всё уместилось в четыре сумки. Лёша вызывал такси.
Когда мы выходили, Света выбежала за нами в коридор.
— Марина, Лёша, подождите! — она схватила меня за руку. — Я… я не знала, что так всё запущено. Простите её, она старая, у неё характер…
— Света, не надо, — я покачала головой. — Ты сама знаешь. Ты просто сбежала раньше, чем я. И правильно сделала.
Она вздохнула и обняла меня.
— Держитесь. Я позвоню.
Мы вышли на улицу. Было уже темно, моросил дождь. Мы стояли с этими сумками у подъезда, и я впервые за пять лет вздохнула полной грудью. Свобода. Страшно, неизвестно, но свобода.
Лёша молчал, курил, хотя бросил года два назад. Потом подошёл ко мне, обнял нас всех троих.
— Прости меня, Марин, — сказал он глухо. — За всё прости. Я дурак.
— Ты не дурак, — ответила я. — Ты просто сын. Но теперь давай будем просто семьёй. Своей семьёй.
Подъехало такси. Мы загрузили сумки, усадили детей. Я обернулась на окна свекрови. В одном горел свет, и мне показалось, что в нём стоит фигура. Смотрит. Я отвернулась и села в машину.
Впереди была новая жизнь. Я ещё не знала, что свекровь не простит нам этого побега и начнёт войну, пострашнее бытовых скандалов. Но в тот момент я была счастлива. Счастлива, что наконец-то сказала всё, что думаю. Что Лёша наконец-то выбрал нас. Что халява для неё действительно кончилась.
Я и представить не могла, чем обернётся этот вечер через пару недель.
Мы прожили у тёти Нади две недели. Две недели тишины, спокойствия и нормальной человеческой жизни. Тётя Надя встретила нас как родных, хотя мы ей никто — так, дальняя родственница со стороны свекрови. Но она оказалась с золотым сердцем.
— Живите сколько надо, — сказала она, когда мы в тот вечер приехали с четырьмя сумками и двумя детьми. — У меня одной скучно, а с вами веселее. Вон комната свободная, правда, маленькая, но вдвоём с детьми поместитесь. А Лёшка пусть на диване в зале спит, если вы против.
Мы с Лёшей не были против. Мы вообще были счастливы, что есть крыша над головой.
Тётя Надя оказалась полной противоположностью свекрови. Шумная, громкая, любила посмеяться и вкусно накормить. Она сразу подружилась с детьми, таскала Пашку на рынок за мороженым, качала Дашку на руках и пела ей старые песни. Я впервые за пять лет выдохнула.
Лёша ходил сам не свой первые дни. Я понимала: он переживал разрыв с матерью. Сколько я себя помню, он всегда был привязан к ней, как щенок на поводке. И вдруг этот поводок оборвали. Он звонил Свете, спрашивал, как там мать. Света говорила, что мать оклемалась, ходит, злая как чёрт, и всё время повторяет: «Они ещё пожалеют. Они у меня попляшут».
Я не придавала значения этим угрозам. Ну что она сделает? Придёт, будет орать под дверью? Так тётя Надя её и на порог не пустит, у них свои счёты старые. Свекровь когда-то по молодости Надю обманула с какой-то наследственной квартирой, и они лет тридцать не общались. Так что Надя была последним человеком, к которому свекровь сунется.
Мы начали обустраиваться. Лёша нашёл ещё одну подработку по вечерам, я устроилась на полную ставку в ту же фирму, благо начальница пошла навстречу, разрешила иногда работать из дома. Детей записали в ясли и сад рядом с тётей Надей. Жизнь налаживалась. Я даже начала подумывать, что мы снова подадим на ипотеку, накопим первый взнос. Без свекрови это будет легче — теперь каждый рубль оставался у нас.
Но свекровь не была бы свекровью, если бы оставила нас в покое.
В тот день шёл дождь. Я вернулась с работы пораньше, забрала детей из сада, кормила их ужином. Лёша должен был прийти поздно, с подработки. Тётя Надя ушла к подруге на день рождения. Я сидела на кухне, допивала чай, когда в дверь позвонили.
Я пошла открывать, думая, что это Надя забыла ключи. Открыла — и обомлела. На пороге стоял судебный пристав в форме. За его спиной маячил какой-то мужчина в штатском.
— Марина Сергеевна? — спросил пристав, заглядывая в бумажку.
— Да, — ответила я, чувствуя, как холодеет внутри.
— Вам повестка. Распишитесь.
Он протянул мне конверт. Я трясущимися руками взяла, расписалась в его бумаге. Пристав ушёл, даже не взглянув на меня. А я закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и разорвала конверт.
То, что я там прочитала, заставило меня сесть прямо на пол в коридоре.
Иск в суд. Истица: Валентина Ивановна Котова. Ответчики: Алексей Котов, Марина Котова. Требования: взыскание неосновательного обогащения в размере 450 тысяч рублей, взыскание алиментов на содержание нетрудоспособной матери, компенсация морального вреда за клевету и оскорбление, а также заявление о привлечении к уголовной ответственности за кражу семейной реликвии — золотого кольца с бриллиантом, принадлежавшего её покойной матери.
Я перечитала три раза, думая, что это сон. Какая кража? Какое кольцо? Я в глаза его не видела! И 450 тысяч — это что за сумма? Откуда?
Я набрала Лёшу. Трубку он не взял — наверное, на объекте шумно. Тогда я позвонила Свете.
— Света, привет, — сказала я, стараясь говорить спокойно. — Ты знаешь, что твоя мать на нас в суд подала?
Света молчала несколько секунд. Потом вздохнула:
— Знаю. Она мне говорила. Марин, я пыталась её отговорить, но ты же знаешь мать. Она как вобьёт себе в голову…
— Света, какое кольцо? — перебила я. — Ты хоть знаешь, о чём речь?
— Бабушкино кольцо, — тихо сказала Света. — Старое, с бриллиантом. Мать говорила, что оно пропало как раз в тот день, когда вы ушли. Она утверждает, что ты его взяла. Марин, я тебе верю, честно, но у неё, кажется, есть свидетели.
— Какие свидетели?
— Сергей. Он видел, как ты в тот вечер заходила в мамину комнату.
У меня потемнело в глазах.
— Я заходила в её комнату? Света, я вообще в той стороне коридора не была! Я только на кухню ходила и в нашу комнату! Ты же там была, ты всё видела!
— Я видела, — вздохнула Света. — Но Сергей говорит, что видел. Я с ним ругалась, он стоит на своём. Говорит, ты вышла оттуда, когда все суетились вокруг мамы.
— С ума сойти, — прошептала я. — Зачем ему врать?
— Марин, он муж моей матери, — горько сказала Света. — У них свои отношения. Может, она его попросила. Я не знаю. Но ты готовься. У неё и на деньги какие-то квитанции есть.
— Какие квитанции?
— Она пять лет собирала все чеки на коммуналку. И расписки ваши, где вы якобы обязуетесь платить за проживание. Я не знаю, как она их оформила, но она говорит, что вы ей должны за квартиру за все годы.
Я вспомнила нашу тетрадку учёта, куда я записывала все наши траты. Четыреста тысяч, которые мы ей отдали, — они там, в столбик. Но это записи, которые мы сами вели. Не расписки. А она, получается, всё это время готовилась? Собирала документы?
— Света, спасибо, что предупредила, — сказала я. — Я перезвоню.
Я положила трубку и долго сидела на полу, глядя в одну точку. Потом пришёл Лёша. Я молча протянула ему повестку. Он прочитал, побледнел, сел рядом.
— Этого не может быть, — прошептал он. — Мать не могла так поступить.
— Могла, — ответила я. — И поступила. И твой зять Сергей готов подтвердить, что я украла кольцо. А твоя мать пять лет копила на нас досье.
— Что нам делать? — растерянно спросил Лёша.
— Искать адвоката, — сказала я. — И молиться, чтобы правда всплыла.
На следующий день я пошла к юристу. Подруга с работы посоветовала хорошего, специализируется на семейных делах. Принял он меня быстро, выслушал, просмотрел повестку и мою тетрадку.
— Плохо, Марина, — сказал он честно. — Очень плохо. У вас есть расписки, что вы давали ей деньги?
— Нет, — призналась я. — Мы же семья были, кто же расписки берёт?
— Вот именно. У неё есть чеки на коммуналку, которые она оплачивала. Если она докажет, что вы жили там и не платили, суд может взыскать с вас неосновательное обогащение. Сумма примерно та и выйдет — за пять лет где-то 450 тысяч, по минимуму. Алименты на родителей — это статья 87 Семейного кодекса. Если она докажет, что нуждается и нетрудоспособна, суд обяжет вас платить. И кольцо. Если есть свидетель, что вы заходили в комнату, а кольцо пропало, это уголовное дело. Кража. Там до трёх лет дают.
Я слушала и чувствовала, как земля уходит из-под ног.
— Что же делать? — спросила я.
— Искать доказательства, — ответил юрист. — Свидетелей, которые подтвердят, что вы платили. Расписки, квитанции о переводах. Может, у вас были банковские переводы?
— Мы наличными давали, — убито сказала я. — Она только наличные брала.
— Плохо. Очень плохо. Попробуйте найти людей, которые знают, что вы давали деньги. Соседи, знакомые. Кто-нибудь видел, как вы передавали ей крупные суммы?
Я задумалась. Дядя Толя. Он видел. Он всегда сидел на кухне, когда свекровь требовала с нас деньги на «ремонт» или «лечение». Но скажет ли он против неё?
— Есть отчим мужа, — сказала я. — Тихий, больной. Живёт с ней. Он всё видел.
— Попробуйте, — кивнул юрист. — И ищите любые записи, смс, что-нибудь.
Я вышла от него раздавленная. Дома меня ждали дети, Лёша и тётя Надя, которая уже знала от Светы о новостях.
— Ну что, дочка? — спросила она. — Как адвокат?
— Плохо, тётя Надя, — я села за стол и расплакалась. — Она нас разорит. Или посадит.
Надя налила мне чаю, села рядом.
— Слушай, — сказала она тихо. — Я тебе не говорила раньше, не хотела вмешиваться. Но у меня есть кое-что. Помнишь, на свадьбе я тебе сказала, что у неё глаза хищные?
Я кивнула сквозь слёзы.
— Я её знаю, эту Валентину, с детства. Она всегда такой была. Хитрой, расчётливой. Она даже мужа своего первого, Лёшкиного отца, со свету сжила. Он от неё ушёл, а потом пить начал и помер. Но это я к чему. У меня есть одна знакомая, в ломбарде работает. Я позвоню ей, спрошу, не носила ли Валентина туда золото. Вдруг это кольцо?
— А зачем ей кольцо в ломбард нести? — удивилась я. — Оно же семейная реликвия.
— А затем, что деньги ей нужны, — усмехнулась Надя. — Она, пока вы жили, с ваших же денег и жировала. А теперь вы ушли, и доход у неё упал. Может, она и правда кольцо загнала, а на вас хочет повесить. Я позвоню.
Надя ушла звонить, а я сидела и смотрела на Лёшу. Он молчал, крутил в руках пустую кружку. Я понимала, что ему тяжелее всех. Мать, которая растила, которую он любил, оказалась чудовищем. Но жалости к ней у меня не было. Только злость. И страх.
Через час пришла Надя. Лицо у неё было торжествующее.
— Есть! — сказала она. — Моя знакомая говорит, да, была Валентина у них месяца два назад. Сдала старинное кольцо с бриллиантом. Получила двести тысяч. Описание совпадает. И она даже вспомнила, потому что кольцо красивое, редкое. Его на экспертизу отправляли, оценили дорого, но Валентина согласилась на двести, ей срочно нужно было.
Я вскочила.
— Это же доказательство! Она сама его сдала, а нас обвиняет!
— Спокойно, — остановила меня Надя. — Знакомая согласна дать показания? Нет. Она боится, у них там бизнес не всегда чистый. Но копию квитанции она может сделать, если её попросить как следует. И если пообещать, что её не впутают. Я попробую договориться.
Лёша наконец поднял голову.
— Я позвоню Толе, — сказал он глухо. — Отчиму. Он всегда ко мне хорошо относился. Может, скажет правду.
Он вышел на балкон. Я слышала обрывки разговора. Сначала Лёша говорил тихо, потом голос повысился. Потом он вернулся, бледный, но с каким-то новым выражением лица.
— Он согласился, — сказал Лёша. — Сказал, что ему надоело всё это. Что мать его тоже достала. Он готов прийти в суд и рассказать, что она забирала у нас деньги постоянно. И что кольцо она носила в ломбард. Он даже знает, в какой, она ему говорила.
Я обняла Лёшу. Надя довольно кивнула.
— Ну вот, — сказала она. — Не всё ещё потеряно. Будем биться.
Но до суда оставалось три недели. Три недели, которые превратились для меня в бесконечный кошмар. Я плохо спала, почти не ела, на работе делала ошибки, за что получила выговор. Дети чувствовали моё состояние, капризничали. Лёша тоже ходил сам не свой. Мы боялись, что проиграем, что нас разлучат, что меня посадят.
А свекровь, как назло, начала новую атаку. Она звонила Лёше каждый день, сначала с угрозами, потом с мольбами. То орала, что проклянёт, то плакала, что она старая и больная и без него умрёт. Лёша сбрасывал звонки, но я видела, как ему тяжело. Всё-таки мать.
Однажды вечером он не выдержал, ушёл гулять и вернулся пьяный. Впервые за пять лет. Я уложила детей, села рядом с ним на кухне.
— Марин, — сказал он, глядя в стол. — А если мы отзовём всё? Ну, помиримся? Она же мать. Может, она одумается?
У меня внутри всё оборвалось.
— Ты серьёзно? — спросила я тихо. — После всего? После суда, после лжесвидетельства, после кольца? Ты хочешь вернуться в этот ад?
— Я не хочу, — он поднял на меня глаза, в них стояли слёзы. — Но я боюсь. Боюсь, что мы проиграем, что тебя посадят, что детей заберут. Может, лучше уступить?
— Уступить? — я встала. — Лёша, если мы уступим сейчас, она нас сожрёт. Мы останемся без денег, без жилья, без будущего. А она получит всё, что хотела. Ты этого хочешь?
— Я не знаю, чего я хочу, — простонал он. — Я ничего не знаю.
Я обняла его. Что я могла сказать? Он метался между мной и матерью. Я понимала его боль, но и своей болью делиться не хотела. Я тоже боялась. Но выбора не было. Только идти до конца.
На следующий день пришло новое уведомление. Свекровь наняла адвоката. Известного в нашем городе, дорогого. Того самого, который выигрывал почти все дела. Я снова пошла к своему юристу. Он развёл руками:
— Будет тяжело. Очень тяжело. Но будем работать. Собирайте всё, что есть. Тетрадку вашу, показания Толи, квитанцию из ломбарда, если достанете. И молитесь.
Я молилась. Каждый вечер, лёжа без сна и глядя в потолок. Я молилась, чтобы правда вышла наружу. Чтобы Дашка и Пашка не остались без матери. Чтобы Лёша наконец нашёл в себе силы быть мужчиной.
И суд приближался. Неумолимо, как поезд, который несётся на всех парах, и ты стоишь на рельсах и не можешь сдвинуться с места.
День суда я запомню на всю жизнь. Это было холодное утро понедельника, начало ноября. Я надела тёмно-синее строгое платье, единственное приличное, что у меня было, волосы собрала в пучок, чтобы выглядеть серьёзнее. Лёша надел костюм, в котором женился, — чуть узковат после пяти лет, но ничего. Детей оставили с тётей Надей. Она перекрестила нас на пороге:
— Дай вам бог, ребята. Правда за вас.
Мы приехали в суд за полчаса до начала. Здание было старым, с высокими потолками и скрипучими полами. В коридоре уже толпились люди. И среди них — свекровь. Она сидела на скамейке в окружении своего адвоката, Сергея и какой-то незнакомой женщины, судя по всему, ещё одной свидетельницы. Увидев нас, свекровь скривилась, как от лимона, и демонстративно отвернулась. Рядом с ней я заметила дядю Толю. Он сидел отдельно, сгорбившись, и смотрел в пол. На нас он даже не взглянул. Я понимала: ему тяжело. Он идёт против жены. Но он обещал.
Наш адвокат, Игорь Петрович, подошёл, пожал нам руки.
— Не дрейфьте, — сказал он тихо. — Главное — держаться спокойно и говорить правду. У неё сильный адвокат, но у нас есть козыри. Только дайте мне знак, когда будете готовы предъявить запись, если до этого дойдёт.
Я кивнула. Запись. Та самая, случайная. Но об этом позже.
Открылась дверь зала судебных заседаний, и секретарь пригласила всех заходить. Зал был небольшим: скамьи для публики, столы для сторон, возвышение для судьи. Мы сели слева, свекровь со своей свитой — справа. Судья, женщина лет пятидесяти с усталым лицом, вошла, все встали. Мелькнула мысль: сколько же таких семейных драм она перевидала на своём веку?
Судья объявила состав, спросила, есть ли отводы. Отводов не было. Началось.
Первым слово дали адвокату свекрови. Это был мужчина лет шестидесяти, в дорогом костюме, с массивными очками и властным голосом. Он встал, поправил галстук и начал вещать:
— Ваша честь, моя доверительница, Валентина Ивановна Котова, пожилой человек, инвалид второй группы, мать-одиночка, воспитавшая двоих детей. Пять лет назад она, движимая материнской любовью, пустила в свою квартиру сына с женой и двумя малолетними детьми. Она надеялась на помощь и поддержку, на то, что семья будет жить дружно. Но вместо этого столкнулась с циничным потребительским отношением. Ответчики проживали в её квартире, пользовались коммунальными услугами, но не платили за это ни копейки. Более того, в день скандала, когда моя доверительница попыталась призвать их к совести, ответчица Котова Марина Сергеевна нанесла ей тяжкие оскорбления, после чего скрылась, прихватив с собой семейную реликвию — золотое кольцо с бриллиантом, принадлежавшее ещё покойной матери моей доверительницы. Свидетели подтвердят, что Котова заходила в комнату, где хранилось кольцо, и после её ухода оно пропало. Налицо состав преступления, предусмотренный статьёй 158 УК РФ. Кроме того, мы требуем взыскать с ответчиков неосновательное обогащение за пять лет проживания и алименты на содержание нетрудоспособной матери. Прошу приобщить к делу документы: квитанции об оплате коммунальных услуг за пять лет, справку об инвалидности, а также письменные показания свидетелей.
Судья кивнула, приняла документы. Я смотрела на свекровь. Она сидела с постным лицом, изображая несчастную больную старушку. Иногда она подносила руку к сердцу и тяжело вздыхала. Артистка.
Теперь слово дали нашему адвокату. Игорь Петрович встал, спокойный, уверенный.
— Ваша честь, сторона защиты категорически отвергает все обвинения. Мои доверители действительно проживали в квартире истицы, но они не были нахлебниками. Напротив, именно они оплачивали коммунальные услуги, покупали продукты, делали ремонт. Кроме того, они неоднократно давали деньги истице по её просьбам. Общая сумма переданных средств за пять лет, согласно подсчётам моей доверительницы, составляет около четырёхсот тысяч рублей. Что касается кольца, то это провокация. Истица сама сдала его в ломбард за два месяца до скандала, и мы готовы это доказать. Мы ходатайствуем о вызове свидетелей: Толика Анатолия Ивановича, проживающего совместно с истицей, и приобщении копии квитанции из ломбарда.
Тут адвокат свекрови вскочил:
— Возражаю! Квитанция из ломбарда — сомнительный документ, полученный незаконным путём! А свидетель Толик является сожителем моей доверительницы и имеет личную заинтересованность в исходе дела!
Судья подняла руку:
— Протест отклонён. Суд рассмотрит все доказательства в совокупности. Вызывайте свидетелей.
Первым вызвали Сергея, зятя. Он вышел к трибуне, присягнул говорить правду. Адвокат свекрови начал опрашивать:
— Свидетель, скажите, вы находились в квартире Котовой в день скандала?
— Да, находился, — ответил Сергей, глядя в сторону.
— Видели ли вы, как ответчица Марина Котова заходила в комнату истицы?
— Видел.
— Когда это было?
— Когда все суетились вокруг Валентины Ивановны, которой стало плохо. Марина вышла из кухни и прошла в сторону спальни. Я подумал, что ей что-то нужно, но потом она быстро вернулась и стояла в коридоре.
— Вы видели, что она что-то брала?
— Нет, не видел. Но видел, что заходила.
Я сидела и слушала это враньё. Лёша рядом сжал кулаки. Наш адвокат встал для перекрёстного допроса:
— Свидетель, скажите, вы хорошо помните тот день? Может быть, вы путаете?
— Помню хорошо, — упёрся Сергей.
— А не кажется ли вам странным, что вы единственный, кто видел, как моя доверительница заходила в комнату? Ваша жена, Светлана, находившаяся там же, ничего подобного не заметила.
— Моя жена была занята матерью, — буркнул Сергей.
— Скажите, вы в хороших отношениях с тёщей?
— Нормальные отношения.
— То есть вы заинтересованы в том, чтобы помочь ей выиграть дело?
Адвокат свекрови вскочил:
— Возражаю! Давление на свидетеля!
Судья:
— Принимается. Свидетель свободен.
Сергей ушёл со своего места, но я видела, как он покраснел. Врать он не умел, это было заметно.
Потом вызвали ту незнакомую женщину. Она оказалась соседкой свекрови, бабкой с пятого этажа. Она подтвердила, что «видела, как Марина постоянно грубила Валентине Ивановне» и что «дети её орут по ночам, спать не дают». Слабые показания, но осадок оставляли.
Потом была вызвана я. Я вышла к трибуне, сердце колотилось где-то в горле. Адвокат свекрови начал допрос:
— Ответчица Котова, признаёте ли вы, что проживали в квартире истицы безвозмездно?
— Нет, не признаю. Мы платили коммуналку, покупали продукты, давали деньги.
— Документы у вас есть? Расписки?
— Нет, расписок нет, мы же родственники. Но я вела учёт, все записано в тетрадь.
— Тетрадь, которую вы сами вели, не является доказательством, — усмехнулся адвокат. — Вы можете написать там любые цифры.
— Я писала правду.
— Скажите, вы заходили в комнату истицы после ссоры?
— Нет. Я вообще туда никогда не заходила без приглашения.
— Свидетель Сергей утверждает обратное.
— Свидетель Сергей врёт, — сказала я твёрдо.
Адвокат свекрови хмыкнул, но больше вопросов не задавал. Наш адвокат поднялся:
— Марина, скажите, вы когда-нибудь видели кольцо, о котором идёт речь?
— Никогда. Я вообще не знала, что у неё есть такое кольцо.
— Вы знали о том, что истица сдавала вещи в ломбард?
— Нет. Узнала недавно.
— Спасибо, вопросов нет.
Потом вызвали Лёшу. Он вышел бледный, но держался. Адвокат свекрови насел на него:
— Ответчик Котов, вы признаёте, что ваша мать — пожилой нетрудоспособный человек, нуждающийся в поддержке?
— Да, признаю.
— Почему же вы перестали ей помогать? Почему бросили её одну, после того как пять лет пользовались её добротой?
— Мы не пользовались. Мы платили. И мы не бросали, мы просто съехали, потому что жить стало невозможно, — голос Лёши дрожал.
— Что значит невозможно? Мать вас обижала?
— Она постоянно оскорбляла мою жену, унижала нас, требовала деньги, — Лёша посмотрел на мать. — Я люблю её, но так больше не могло продолжаться.
Свекровь за его спиной громко всхлипнула. Все обернулись. Она сидела, прижимая платок к глазам. Хороший спектакль.
Дальше вызвали дядю Толю. Он вышел, сутулый, в старом пиджаке, и встал у трибуны. Судья напомнила об ответственности за дачу ложных показаний. Дядя Толя кивнул, посмотрел на свекровь, потом на нас. И начал говорить.
— Я живу с Валентиной десять лет, — сказал он тихо, но внятно. — И всё это время видел, как она относится к детям. Особенно к невестке. Марина — хорошая женщина, она работала, с детьми сидела, готовила. И они с Лёшей всегда помогали. Деньги давали регулярно. Я сам видел, как Валентина просила у них то на одно, то на другое. И они давали. Ни разу не отказали.
Адвокат свекрови вскочил:
— Свидетель, вы же понимаете, что ваши слова могут быть предвзяты?
— Я говорю, как есть, — твёрдо сказал дядя Толя. — Мне врать незачем. Я старый человек, мне перед богом отвечать.
— А что насчёт кольца? Вы знаете, куда оно делось?
Дядя Толя помолчал, потом вздохнул:
— Знаю. Валентина сама его в ломбард снесла. Месяца за два до скандала. Деньги ей нужны были, она внукам на подарки копила, так говорила. А кольцо ей всё равно без надобности было, оно старое, она его не носила.
— Вы видели, как она его сдавала? — наседал адвокат.
— Нет, не видел. Но она мне говорила. И квитанция у неё была, она её в комоде держала.
В зале поднялся шум. Свекровь побелела и вцепилась в руку адвоката:
— Он врёт! Он всё врёт! Толя, как ты можешь?!
Судья постучала молотком:
— Тишина в зале! Свидетель, присаживайтесь.
Дядя Толя, не глядя на свекровь, вернулся на своё место. Я видела, как у него дрожат руки. Ему было тяжело, но он сделал это.
Наш адвокат попросил приобщить копию квитанции из ломбарда, которую нам удалось достать через знакомую тёти Нади. Адвокат свекрови снова возражал, но судья приняла документ.
— У стороны защиты есть ещё свидетели или доказательства? — спросила судья.
Наш адвокат посмотрел на меня. Я кивнула. Настал момент.
— Да, ваша честь. У нас есть аудиозапись, которая, полагаем, прояснит ситуацию с кольцом и мотивами истицы.
Свекровь дёрнулась, как от удара. Её адвокат вскочил:
— Возражаю! Неизвестно, что за запись, как она получена! Это может быть монтаж!
— Ваша честь, — спокойно сказал Игорь Петрович. — Запись была сделана случайно моей доверительницей на диктофон мобильного телефона через два дня после скандала. Она не планировала эту запись, телефон просто лежал в кармане её халата, когда истица пришла к ним домой с целью очередного скандала. На записи зафиксирован разговор истицы с неизвестным лицом по телефону, который имеет прямое отношение к делу.
Судья задумалась на секунду, потом кивнула:
— Ходатайство удовлетворяю. Воспроизведите запись.
Секретарь подключила колонку к ноутбуку нашего адвоката. В зале повисла тишина. Я затаила дыхание. Началось.
Сначала шипение, потом голос свекрови. Громкий, уверенный, совсем не похожий на тот жалобный тон, которым она говорила в суде.
— Да, Люсь, привет. Ты представляешь, что эти уроды сделали? Съехали! Сынок мой, Лёшка, с этой дрянью собрал манатки и укатил! Я теперь одна с Толькой этим осталась, а он, старый пень, только кашляет и в телевизор пялится.
Пауза. Видимо, собеседница что-то говорит.
— Да плевать я хотела на них! — продолжает свекровь. — Я им такое устрою, век будут помнить. В суд подам, пусть раскошеливаются. Алименты на меня пусть платят, раз я мать. А кольцо бабушкино, ну то, что я в ломбард снесла, на Маринку повешу. Скажу, что она украла. У меня свидетель есть, Серёжка, он подтвердит. Он у меня в долгу, не откажет. Пусть докажет, что не брала. Деньги с них стрясу — и на курорт поеду, на море. Заслужила я отдых, а эти... пусть мучаются.
Снова пауза, потом смех:
— Да не боюсь я! Доказательств у них нет. А Толька мой язык проглотит, он у меня под каблуком. В общем, Люсь, я своё не упущу. Они у меня попляшут. Ладно, давай, целую.
Запись оборвалась. В зале стояла мёртвая тишина. Свекровь сидела белая как мел, её адвокат потерянно смотрел на неё. Сергей вжал голову в плечи. А я смотрела на свекровь и чувствовала, как гнев смешивается с облегчением. Всё. Правда вышла наружу.
Судья сняла очки, посмотрела на истицу:
— Гражданка Котова, это ваш голос на записи?
Свекровь открывала рот, но звука не было. Потом выдавила:
— Это... это не я... Это смонтировано...
— Экспертиза покажет, — сухо сказала судья. — Но на первый слух голос идентичен. Сторона защиты, есть ли у вас подтверждение, что запись не монтировалась?
— Мы готовы провести экспертизу, ваша честь, — ответил Игорь Петрович. — Но, думаю, это излишне. Голос узнаваем, а содержание записи полностью опровергает показания истицы и её свидетелей.
Адвокат свекрови попытался спасти положение:
— Ваша честь, даже если запись подлинна, это не отменяет факта проживания ответчиков в квартире...
— Это отменяет обвинение в краже, — перебила судья. — И ставит под сомнение все остальные показания истицы. Объявляется перерыв до завтра. Сторонам подготовиться к прениям.
Судья ушла. Свекровь сидела, не двигаясь. К ней подскочил адвокат, они зашептались. Сергей быстро вышел из зала. Дядя Толя поднялся и, не глядя на свекровь, направился к выходу. Лёша бросился к нему:
— Толь, спасибо. Спасибо тебе.
Дядя Толя махнул рукой:
— Всё, Лёша. Я с неё заявление в полицию напишу. За клевету. И развод подам. Хватит. Терпел десять лет, больше не могу.
Мы вышли в коридор. Ко мне подбежала тётя Надя, оказывается, она всё это время сидела в зале среди публики.
— Ну, Мариночка! Ну, молодцы! — она обняла меня. — Я же говорила, правда восторжествует!
Я смотрела на Лёшу. Он выглядел опустошённым, но в глазах появился какой-то свет.
— Прости меня, — сказал он тихо. — За всё. Я должен был раньше...
— Главное, что сейчас, — ответила я. — Пойдём домой, к детям.
На следующий день были прения. Свекровь выглядела сдувшейся, её адвокат уже не так рьяно нападал. Наш Игорь Петрович говорил ярко, эмоционально, но по делу. Он требовал прекратить уголовное преследование за кражу в связи с отсутствием состава преступления, в иске о неосновательном обогащении отказать, в алиментах тоже отказать, а также взыскать со свекрови моральный вред за клевету и судебные издержки.
Судья удалилась на совещание. Мы ждали почти два часа. Я сидела на скамейке, держа Лёшу за руку, и думала о том, как же хрупка эта наша новая жизнь. Ещё немного, и всё могло рухнуть.
Когда судья вернулась, все встали. Она зачитала решение медленно, чеканя каждое слово:
— По эпизоду кражи имущества Котовой Валентины Ивановны — уголовное преследование в отношении Котовой Марины Сергеевны прекратить за отсутствием состава преступления. В иске о взыскании неосновательного обогащения — отказать. В иске о взыскании алиментов на содержание родителя — отказать. Встречный иск Котовой Марины Сергеевны о защите чести и достоинства и взыскании морального вреда — удовлетворить частично. Взыскать с Котовой Валентины Ивановны в пользу Котовой Марины Сергеевны пятьдесят тысяч рублей в счёт компенсации морального вреда и судебные издержки в размере тридцати тысяч рублей. Решение может быть обжаловано в течение месяца.
Свекровь охнула и схватилась за сердце. На этот раз, кажется, по-настоящему. Её адвокат подхватил её под руку и повёл к выходу. Сергея в зале не было. Света, которая тоже пришла на заседание, подошла к нам.
— Марин, Лёша, простите меня, — сказала она со слезами. — Я не знала, что Серёжа... Он сказал, что мать просила, он не мог отказать. Я с ним поговорю. Если он не одумается, я от него уйду.
— Света, это не твоя вина, — обняла я её. — Ты держись. Мы теперь всегда рядом.
Мы вышли из суда. На улице моросил дождь, но мне было тепло. Я смотрела на серое небо и улыбалась. Мы выиграли. Мы выстояли. И пусть впереди ещё много проблем, но главное — мы вместе. И правда была за нами.