Клавдия Петровна горько плакала. Ведь ее предала собственная дочь. Та, которую она холила и баловала с самого детства. Работая учительницей русского языка и литературы в школе, старалась, чтобы она, ее Мариночка, ни в чем не нуждалась. Хотя самой приходилось ходить в штопаных перештопанных чулках. И вот теперь, ее дочь наплевав на всю заботу, попросту предала свою мать.
А во всем виновна ее квартира в Москве. Ведь Марина, родившая двух детей от двух разных гражданских мужей, и перебиваясь случайными заработками, постоянно галдела, что ей надоело снимать квартиру, и нужно продать жилье Клавдии Петровны в Сталинке, купить ей квартиру, где-то в Химках, а мамы – домик в деревне где ни будь в Псковской области.
Вот только Клавдия Петровна, даже не смотря на всю любовь к дочери и внучкам, вовсе не горела желанием на подобные изменения в жизни. Тем более, ее здоровья в 61 год, оставляло желать лучшего. Да и что ей делать в деревне, где она никого не знает? Как ей там жить, если она всю жизнь прожила в Москве. И вот, дочь, обманом, сдала ее в дом престарелых, твердя, что в нем ей будет лучше.
Клавдия Петровна, сидя у окна в пустой, казенной комнате дома престарелых, наблюдала за осенним дождем. Каждая капля, стекающая по стеклу, казалась слезой, отражающей ее собственную боль. Здесь, вдали от родных стен, где каждый предмет хранил воспоминания о счастливых днях, она чувствовала себя чужой, забытой.
Ее единственная дочь, Марина, когда-то казавшаяся светом в окне, теперь стала причиной ее горя. Клавдия Петровна отдавала ей всю себя, забывая о собственных нуждах, чтобы Мариночка ни в чем не нуждалась. Она работала не покладая рук, покупала дочери модные платья, о которых сама не могла и мечтать, оплачивала репетиторов, чтобы та получила хорошее образование. А теперь… теперь эта же дочь, забыв о материнской заботе, о бессонных ночах и жертвах, привела ее сюда, в этот чужой, холодный мир.
Марина, с ее двумя детьми от разных отцов, с ее суетливой, неустроенной жизнью, всегда считала, что ей не хватает столичной прописки. Ей нужна была квартира в Москве, а Клавдии Петровне, учительнице русского языка, ветерану труда, – домик в глухой деревне. И вот, воспользовавшись материнской добротой и слабостью, она добилась своего. Обман, ложь, недомолвки – все это сплеталось в тугой узел, который душил Клавдию Петровну.
Она пыталась сопротивляться, говорила о своем здоровье, о привычной жизни, о московской прописке, которая была ей нужна. Но Марина была неумолима. "Мама, тебе будет лучше здесь, – твердила она, – тебя будут хорошо кормить, ухаживать. А я буду навещать тебя". Эти слова звучали фальшиво, как дешевая позолота на гнилом дереве.
Проходили дни, недели. Дождь сменился первым снегом. Белые хлопья, падая на землю, скрывали унылый пейзаж за окном. Клавдия Петровна чувствовала, как угасают последние силы. Ее сердце, израненное предательством, не могло больше биться. Она вспоминала свою молодость, свою любовь, свою дочь… и эта память лишь усиливала горечь.
Однажды утром, санитарка, войдя в комнату, обнаружила Клавдию Петровну бездыханной. Она умерла так же тихо и незаметно, как и прожила последние месяцы своей жизни.
Когда Марина узнала о смерти матери, она лишь пожала плечами. "Ну, умерла так умерла, – сказала она своим детям. – Мне некогда заниматься похоронами". И они не стали прощаться с той, кто отдал им всю свою жизнь. Клавдия Петровна, мать-героиня, учительница с большой буквы, тихо и одиноко ушла в мир иной, забытая собственной дочерью. И лишь осенний дождь, а затем снег, были ее молчаливыми свидетелями.
Клавдию Петровну похоронили ее соседи и друзья. Марина же, даже не пришла на похороны. Но Бог все же есть, и сего через 3 месяца после смерти матери, Марину разбил инсульт, и она смогла сполна почувствовать, как это быть никому не нужной.
