Мемориальная доска белоэмигранту Карташёву на здании УрГЭУ в Екатеринбурге провисела ровно девять дней. Девять дней, за которые общество успело узнать, кем на самом деле был этот «выдающийся историк церкви» — и камень позора исчез со стены университета.
Урал дал ему всё
Пятого февраля 2026 года на фасаде корпуса Уральского государственного экономического университета (УрГЭУ-СИНХ) на Народной Воли в Екатеринбурге была открыта мемориальная доска с барельефом. На ней значилось: «Антон Владимирович Карташёв — выдающийся русский историк Православной Церкви, профессор Свято-Сергиевского богословского института в Париже». На церемонии присутствовали исполняющий обязанности ректора Яков Силин и митрополит Екатеринбургский и Верхотурский Евгений (Кульберг) . Ректор произнес слова о «сложном жизненном пути» Карташёва и необходимости «восстанавливать историческую память». Митрополит благожелательно кивал.
Антон Владимирович Карташёв родился 11 июля 1875 года в посёлке Верхне-Кыштымского завода Екатеринбургского уезда Пермской губернии — в индустриальном сердце Урала. Семьи отца и матери были из тульских крепостных, привезенных на Урал, где они стали «горно-заводскими рабочими»: прадед был управителем завода, дед — помощник казначея, отец дослужился до чиновника земской управы. Он окончил Екатеринбургское духовное училище в 1888 году — именно в том здании на Народной Воли, где потом разместился УрГЭУ-СИНХ. Затем были Пермская семинария, Петербургская духовная академия, блестящая карьера. В 1917 году он стал последним обер-прокурором Святейшего Синода, а после упразднения этого поста — первым и единственным в истории России министром исповеданий Временного правительства.
После Октябрьской революции он был арестован, несколько месяцев провёл под стражей и в конце концов эмигрировал через Финляндию в Париж. Там он стал одним из основателей Свято-Сергиевского богословского института и жил в эмиграции до своей смерти в 1960 году.
22 июня 1941 года: пока народ умирал, эмигрант торжествовал
На рассвете 22 июня тысячи советских солдат — многие из них такие же выходцы из рабочих и крестьянских семей, как и сам Карташёв — встретили удар вермахта. Пограничники держали заставы до последнего. Бойцы Брестской крепости сражались без надежды на поддержку. Мирные жители бежали по дорогам под бомбёжками.
Антон Карташёв в те дни переписывался с писателем Иваном Шмелёвым. В письме от 25 июня 1941 года он писал:
«Такой объявлен знаменательный день этого воскресения. Это ведь был "день всех святых, в земле Российской просиявших". Бессознательно "язычник" Хитлер в этот день совершил освобождение Святой Руси… Свершилось великое и почти невероятное! Наконец-то пришёл капут Совдепии…»
Солдат, которых убивали в те дни, он называл «армией рабов и предателей». Заключительное письмо выдаёт главную надежду: «Пожалуй, и чемоданы "домой" пригодятся скоро…» — он рассчитывал вернуться в Россию в гитлеровском обозе.
Это не случайная реплика в минуту горячки. Это позиция. Классовая ненависть к пролетарскому государству оказалась сильнее национального чувства, религиозного человеколюбия и элементарной порядочности. Любая внешняя сила, способная уничтожить советское государство, рассматривалась как союзник — будь то Гитлер или атомная бомба.
Атомные грёзы: Нюрнберг для Кремля и виселица для патриарха
Советский Союз победил. Красная Армия дошла до Берлина, нацистская Германия была разгромлена, никаких «чемоданов домой» у Карташёва не случилось.
Реакция его была характерной: он просто перенёс надежды на новую войну. В письме Шмелёву от 24 февраля 1948 года:
«Грядёт неизбежная война. И скорая — в эти два-три года… Сокрушающая техника молниеносно ("атомная" война и не может быть иной) раздавит Кремль. Народ его в этот раз эффектно покинет. И в будущем Нюрнберге его будут судить и вешать вместе с патриархом Алексием обязательно…»
И отдельно — о географии своих мечтаний:
«В случае войны атомные бомбы посыплются не на Париж, а на российские комбинаты» .
Он имел в виду именно Урал — Уральский алюминиевый завод, Магнитогорский комбинат, Уралмаш, Уралвагонзавод. Те самые заводы, где работали потомки тех же крепостных крестьян, из которых вышел он сам.
Обратим внимание на вторую цитату: в списке приговорённых к повешению Карташёв указал патриарха Алексия I — православного иерарха, который в годы войны оставался с народом, служил в блокадном Ленинграде и организовал сбор средств на оборону. Карташёв ненавидел даже православного патриарха — за то, что тот не предал свою паству ради эмигрантских грёз. Нынешние архиереи РПЦ, открывая доску человеку с такими взглядами, демонстрируют либо полное незнание биографии того, кого чтят, — либо вполне осознанный политический выбор.
Три инстанции согласовали — ни одна не спросила народ
Скандал с доской не был случайным. Это результат системной бюрократической работы. По данным историка Андрея Ермоленко, установку доски последовательно согласовали администрация города Екатеринбурга, руководство УрГЭУ-СИНХ и Управление государственной охраны объектов культурного наследия Свердловской области. Топонимическая комиссия Екатеринбурга заседала по этому вопросу летом 2025 года, и оба раза большинство голосов было «за». Инициатор проекта — сотрудник Екатеринбургской епархии теолог Алексей Рыжков, выпускник того самого Свято-Сергиевского богословского института в Париже.
Три инстанции, несколько заседаний, шесть согласований. И ни один чиновник за всё это время не задал простого вопроса: а что именно этот человек написал в 1941 году? Ответ занял бы пять минут поиска в открытых источниках. Но вопроса не было. Буржуазному государству нужны свои герои — и белая эмиграция с её культом иерархии идеологически удобнее нарратива о том, что рабочий класс умеет управлять страной без капиталистов. То, что эти герои желали смерти миллионам соотечественников, — несущественный нюанс.
Шмелёв, Ильин и нормализация реваншизма
Карташёв был не одинок. Его адресат Иван Шмелёв служил молебны по случаю успехов «освобождения» оккупированного нацистами Крыма и в переписке не скрывал радости от побед вермахта. Сегодня его прах покоится в Донском монастыре Москвы, в его честь назван сквер в столице. Иван Ильин ещё в 1920–30-е годы писал хвалебные тексты об итальянском фашизме, называя его «родственным» белой идее. «Гарант» регулярно цитирует его в государственных обращениях, мемориальная доска Ильину установлена на здании МГУ, прах перезахоронен в том же Донском монастыре — рядом со Шмелёвым.
Механизм один и тот же: сначала апологетические биографии — «сложный путь», «трагическая судьба», «богатое наследие». Затем символические акты: переименования, перезахоронения, доски, памятники. Затем — включение в учебные программы. Карташёв застрял на втором этапе. Если бы народный отпор не сработал — пошли бы дальше.
Голос историков и коммунистов: как остановили провокацию
Общество отреагировало быстро. Историки Алексей Гончаров и Андрей Ермоленко опубликовали архивные письма Карташёва в открытом доступе и задали прямой вопрос: уместно ли называть человека с такими взглядами «выдающимся»? К ним присоединились горожане, журналисты, местные СМИ. Первый секретарь Свердловского обкома КПРФ, вице-спикер областного Законодательного собрания Александр Ивачев направил официальное обращение ректору Силину:
«Он радовался тому, что принесло смерть 27 миллионам наших граждан. Это не "восстановление исторической памяти". Это установка памятной доски человеку, который желал поражения и гибели своей Родине. Мемориальная доска — не краеведческий стенд. Это публичный акт почитания. Ошибку надо исправить» .
Четырнадцатого февраля 2026 года доска исчезла. Без пресс-конференций, без официальных заявлений — просто в один день её больше не было. Историк Ермоленко опубликовал фотографию пустой стены и написал: «Это абсолютно верное решение».
Девять дней, которые обнажили систему
История с доской Карташёву показала несколько важных вещей.
Организованная общественность способна остановить провокации. Два историка с архивными цитатами, коммунисты с официальным обращением, горожане в средствах массовой информации — давление сработало за девять дней. Ни суда, ни митинга не понадобилось.
Историческая грамотность — это политическое оружие. Люди, знающие, что именно Карташёв написал в 1941 году, не дали себя обмануть словами о «духовном наследии».
Системная угроза никуда не делась. Доску сняли — но Ильин остаётся в учебниках, Шмелёв лежит в Донском монастыре. Провокации будут повторяться в других городах, с другими именами. Каждый раз требуется один и тот же ответ: документы, публичность, организованное давление.
Пролетарии Урала в 1941–1945 годах делали танки, самолёты, снаряды на тех самых «комбинатах», на которые Карташёв желал наслать атомне бомбы. Их труд и их кровь — вот настоящая историческая память Екатеринбурга.
Доску убрали. Правильно сделали.
При подготовке материала использованы публикации историков Андрея Ермоленко и Алексея Гончарова, данные Свердловского обкома КПРФ, сообщения изданий «МК-Урал» и Telegram-каналов, а также архивные источники по биографии А.В. Карташёва .
Дорогие товарищи! Если наш материал оказался вам полезен и вы хотите быть в курсе новых публикаций, подпишитесь на наши ресурсы и оцените статью!Ваша поддержка чрезвычайно важна для продолжения нашей работы и распространения идей классовой борьбы и интернациональной солидарности.
