Каждое лето у нашего Училища ВОСО наступала «самая прекрасная пора» — выезд в учебный центр. Это звучало почти как «выезд на курорт», если бы не одно «но». Курорт этот находился в пешей доступности от железнодорожного разъезда 131 км, пах не морем, а свежепропитанными шпалами.
Пункт сбора был незыблем, как устав: Варшавский вокзал. Электричка, набитая будущими военными инженерами путей сообщения, с лязгом уносила нас от ленинградской культуры прямо в объятия военной тактики. Там, в полях, нас ждало высшее образование, щедро приправленное креозотом.
Основная наука постигалась просто и незатейливо. Сегодня мы «осваивали тактику» (то есть учились прятаться в кустах с автоматом наперевес), завтра — «заграждения и восстановления» (ломать и чинить по-военному быстро). Но венцом инженерной мысли, конечно, была практика по дисциплине «Путь и путевое хозяйство». На практике это означало одно: таскать деревянные шпалы.
Норма была благородная: десять штук на взвод. И вот тут на сцену выходил главный человек того лета —курсант 1 взвода младший сержант Лезинов. Лезинов ходил вдоль путей с видом опытного стоматолога, выбирающего зубы на удаление. Он величественно втыкал свой ломик в очередную шпалу, ставил метку и изрекал приговор: «Эту меняем». Мы, как послушные санитары, позади него уже тащили свежие, сочащиеся здоровым ароматом креозота брёвна. Самое обидное, что старая шпала, на взгляд непрофессионала, выглядела порой бодрее новой. Но Лезинов видел глубже. Ему было виднее.
В памяти остался не столько скрежет инструментов, сколько ритм: шаг вперед, метка Лезинова, дружное «взяли», запах химии на руках. Мы были молоды, сильны и, как теперь понимаю, удивительно наивны, если считали это тяготами службы.
Но были у нашего «курорта» и минуты истинного блаженства. Звали это чудо Портяночное озеро. Название, конечно, не курортное, зато само озеро было как слеза. А на озере стояла вышка. Обычная деревянная вышка метра пять высотой. И висел над ней, надо полагать, строжайший запрет от местного начальства.
Запреты для нас были что красная тряпка для быка. Но и командир наш, Владимир Ефимович, был мужик с юмором. Видя наши страдальческие взгляды на вышку, он однажды сделал заявление, которое вошло в историю взвода. Он пообещал внеочередное увольнение тому герою, кто с этой самой пятиметровой вышки прыгнет.
Герой нашелся сразу. Им оказался мой друг Вова Чирков. Вове было не стыдно, и совесть его молчала. Вове позарез нужно было в город. На сутки. Ради такого дела он готов был если не на Голгофу, то на пятиметровую вышку точно. Прыжок Вовы Чиркова был прекрасен. Он не был исполнен спортивного изящества, скорее в нем читалась великая жертвенность и надежда на скорую встречу с городской цивилизацией. Вова плюхнулся в воду, вынырнул с видом человека, только что спасшего мир, и отрапортовал Ефимовичу. Надо отдать должное, слово командир сдержал.
Я же, вооруженный своим пленочным «Зорким», мнил себя летописцем взвода. «Щёлкну, — думал, — останутся кадры на память потомкам». Но, видимо, моя фотолетопись была посвящена чему-то более возвышенному, чем подвиги. В объектив попали только два кадра: наш взвод, безмятежно плещущийся в купальне. Ни сурового Лезинова с ломиком, ни героического полета Чиркова. Только вода, солнце и мы, еще не знающие, что это и есть счастье.
Сейчас уже нет в живых ни дотошного Лезинова, ни мудрого Ефимовича. Да и Варшавский вокзал давно не вокзал. Но стоит закрыть глаза — и слышен запах креозота, въевшийся в руки намертво. И почему-то кажется, что это был запах настоящей жизни. А два сохранившихся кадра сейчас дороже любого фотоотчета о героической замене шпал. Потому что на них — мы. И наше Портяночное озеро.