Салют, камрады!
Сегодня я публикую одну из ключевых глав книги, которую я писал всей своей жизнью.
«Терминатор поневоле» — про то, как обычный человек оказывается в нечеловеческих обстоятельствах. И выживает. Не потому что супергерой. А потому что нет другого выхода.
— «Смерть на Чегете - ты не пройдёшь».
Падение. Переломы. И битва, в которой я победил смерть со счётом 2:0.
Читайте. Делитесь. Это того стоит.
"Уверен, многие видели фильмы из серии «Пункт назначения», когда некто внезапно предвидит свою смерть и меняет её замысел, спасая тем самым себя и своих коллег по несчастью.
Нечто похожее произошло со мной на Чегете — самой экстремальной горе Северного Кавказа.
Столько жизней, сколько забрала Чегет, не забрала ни одна горнолыжная гора в мире!
Только вот предвидел я не чужую смерть. А свою собственную.
День рождения, который мог стать последним
9 Февраля 2007 года. Приэльбрусье.
Я отмечал свой день рождения. К тому времени я уже несколько лет катался на лыжах. Обкатал весь Кавказ, был во французских Альпах. Чувствовал я себя на лыжах уверенно, как рыба в воде, как птица в небе.
Чегет стал моей горнолыжной базой с постоянной пропиской.
В тот день я должен был встретиться со своей командой у подножия. Мы планировали скатиться вместе, отметить, выпить глинтвейна, посмеяться.
Но что-то пошло не так с самого утра.
Ребята к открытию канатки не приехали — их Газелька «приболела» в дороге. Звоню — молчат. Ещё звоню — глухо. И тут во мне что-то щёлкнуло. Вместо того чтобы ждать, я решил подниматься один.
В эпицентре тучи
Всю ночь шёл снег. Склон основательно замело. Когда я поднялся на вершину, то попал в эпицентр тучи.
Это невозможно объяснить словами тому, кто не стоял там. Видимость — ноль. Точнее, не ноль, а метров три-четыре вокруг. Белая стена. Тишина, которая давит на уши.
Я стоял на вершине и не видел даже собственных лыж. Только белый кипяток вокруг.
Внизу, в кафе, ждал глинтвейн. Тёплый, пряный, с корицей и долькой апельсина. Друзья должны были подъехать с минуты на минуту. Можно было спуститься, заказать столик, расслабиться и ждать.
Но вместо этого я решил скатиться первым по целине.
Почему? Да чёрт его знает. Может, адреналин. Может, день рождения — захотелось почувствовать себя живым. Может, просто глупость.
В этом есть особый драйв, когда твои лыжи первыми взрывают целину. Это чувство первопроходца, когда ты оставляешь первый след на нетронутом склоне. Настоящий райдер меня поймёт.
Я поправил очки, проверил крепления и начал спуск.
Первый звоночек
Сначала всё шло нормально. Лыжи уверенно шли по целине. Снег искрился подо мной, я слышал только свист ветра и своё дыхание.
Но в какой-то момент я почувствовал: я еду не туда.
Что-то изменилось. Угол склона стал круче. Снег под лыжами — жёстче, как наст. Воздух — холоднее, он обжигал лёгкие при каждом вдохе.
Я остановился. Попытался понять, где я.
И тут до меня дошло.
СеверА. Место, где не выживают
Чегет, несмотря на свою сложность, имеет склон, который можно охарактеризовать одним словом — супер-блэк. Это северный склон, или как его называют профессионалы — СеверА.
Не имея серьёзного опыта, катание на нём равносильно самоубийству.
Это было единственное место на горе, которое я не покорил. Не потому что мне было страшно или я был не готов — просто компания не собиралась. А главное правило в горах — не кататься одному. И всё время до сего дня я его строго придерживался.
В тот день я пропустил в тумане нужный поворот и оказался на Северах.
Когда я это понял, меня прошиб холодный пот.
Надо мной нависало метров сто «чёрного» склона — крутого, ледяного, беспощадного. А подо мной был километр «наичернейшего». Там, внизу, ждала смерть. Я это чувствовал каждой клеткой.
Я остановился. Сердце колотилось где-то в горле, готовое выпрыгнуть. Здравый смысл кричал: «Поднимайся боковым траверсом обратно! Уходи на проторенную трассу!»
Но что-то необъяснимое тянуло меня вниз. В эту белую бездну.
Я стоял и слушал два голоса внутри.
Один, разумный, орал: «Ты что, с ума сошёл? Здесь даже профи не катаются в такую погоду! Ты один, никто не придёт на помощь, тебя даже искать не будут!»
Второй молчал. Он просто смотрел вниз и ждал. И в его молчании было что-то древнее, что-то, что было сильнее страха.
Шаг в бездну
Я нырнул.
Спуск был адским. Ледяной склон едва покрывал снег — местами просто голый лёд, чёрный и блестящий, как зеркало. Канты лыж с трудом вгрызались в него, высекая искры. Каждый поворот давался с боем.
Я ехал на чистом адреналине. На инстинктах. На том самом «чуйке», которая включается, когда разум уже не помогает. Когда тело работает быстрее мысли.
В какой-то момент я даже поймал кайф. Дикий, животный, первобытный. Я и гора. И больше никого. Ни друзей в кафе, ни спасателей, ни Бога. Только я и этот ледяной склон.
И тут — удар.
Лыжа зацепила камень. Я даже не увидел его — просто почувствовал, как что-то рвануло внизу, как тело теряет равновесие, как мир переворачивается.
Я полетел в пропасть.
Время остановилось
Знаете, что самое страшное в падении? Не скорость. Не камни внизу. А время.
Оно растягивается, как резина. Каждая секунда длится вечность.
Я помню каждую миллисекунду этого полёта. Мелькнувшее надо мной небо — серое, безнадёжное. Чёрные скалы справа, острые, как зубы древнего чудовища. Белая пустота слева — там, куда я лечу.
Помню, как подумал: «Ну вот, Валера, доездился».
Падение
Я стремительно падал.
Лыжи отстегнулись почти сразу — я слышал, как они ушли в бездну с противным свистом. В руках осталась одна палка. Одна. Бесполезная железяка против тысячи килограммов инерции, которая тащила меня вниз.
Меня крутило как волчок. Швыряло об склон, хлестало по спине, по ногам, по голове. Скорость нарастала, остановиться я никак не мог. Пару раз я встретился головой и торсом с камнями.
Спасибо шлему. Если бы не он — мои выступления на этом бы закончились окончательно и бесповоротно.
Но даже сквозь шлем удары были чудовищными. Искры из глаз — это не метафора. У меня реально искры летели, когда череп встречался с гранитом.
Я орал. Не знаю зачем. Может, чтобы заглушить страх. Может, чтобы просто слышать, что я ещё жив.
После пятисот метров этого ада я наконец-то смог перевернуться на живот. Ногами вниз. И воткнуть в склон ту самую чудом оставшуюся в руках палку.
Она вошла в лёд как в масло. Или мне просто показалось от ужаса.
Падение остановилось.
Я замер посреди белого безмолвия.
Белое безмолвие
Адреналин сжимал моё сердце ледяными клешнями. Оно хотело выпрыгнуть из груди, разорвать рёбра, убежать куда-нибудь в тёплое место и спрятаться там навсегда.
Амуниция задралась ещё во время падения. Снег проник в каждую складку моего тела. За шиворот, в рукава, в штаны, в ботинки. Он таял от тепла тела, а потом снова замерзал, превращаясь в ледяной панцирь.
Меня колотило. Не просто дрожь — меня выворачивало наизнанку. Холод и страх перемешались в один чудовищный коктейль, который разрывал меня изнутри.
Я уже практически погиб.
В последний момент Смерть взяла тайм-аут. Зависнув на середине склона, я отчётливо понимал: она может возобновить свою игру в любую секунду. Сейчас она просто рассматривает меня, как кот рассматривает полузадушенную мышь.
Внизу меня ждали острые камни. Я видел их сквозь пелену снега — чёрные, злые, голодные.
Вернуться наверх я не мог. Летать, к сожалению, не умею.
Голова была контужена. Ребра сломаны — это я понял по тому, как дышать становилось всё больнее. Я реально замерзал, лёжа на ледяном склоне, вцепившись в единственную палку, как в последнюю ниточку.
Телефон выпал во время падения.
Вызвать помощь? Нечем.
Точка невозврата
Я понимал: где я нахожусь — никто не знает.
Никто. Вообще. Абсолютно.
Друзья в кафе пьют глинтвейн и думают, что я катаюсь где-то на трассе. Спасатели не ищут, потому что никто не терялся. Если в ближайшие пару часов никто по этому склону не проедет — меня ждёт в гости Снежная Королева.
А кто нормальный проедет по СеверАм в такую погоду? Только камикадзе. Только такой же долбо@б, как я, который решил, что он круче гор.
Мои шансы выжить стремились к нулю быстрее, чем я летел вниз.
У меня был час. Максимум два.
Потом — 20 градусов мороза сделают своё дело. Сначала отнимут пальцы, потом руки, потом жизнь. И я сорвусь вниз, потому что руки просто разожмутся сами.
Моё тело найдут... когда? Летом, когда растает снег? Через 10 лет? Через 30? А могут и вообще не найти. Горы умеют хранить тайны.
Я представил бабулю. Она не переживёт этого, если меня не найдут. Матушка поседеет за одну ночь. Годовалая доченька будет знать меня только по фотографиям — как я своего отца, которого никогда не видел.
И тут меня накрыло.
Паника
Внизу — смерть.
Вверху — смерть.
На месте — смерть.
ПАНИКА!!!
Она пришла не постепенно. Она обрушилась лавиной. Снежной, холодной, удушающей. Я задыхался. Я хрипел. Я хватался за палку так, что пальцы побелели ещё сильнее.
Холодный пот заливал глаза. Я снял шлем с балаклавой, чтобы хоть как-то прийти в себя, и...
Голос из бездны
И вдруг.
В кромешной тишине, в этом белом безмолвии, где единственным звуком был вой ветра и стук моего обезумевшего сердца, я услышал её.
Музыку.
Еле различимую, тоненькую, как ниточка. Она доносилась откуда-то сверху.
Телефон.
Во время падения я слушал музыку в наушниках. Наушники каким-то чудом остались со мной — висели на шее, запутавшись в куртке. А телефон... телефон остался лежать где-то на склоне выше.
И он играл.
Вот он. ЕДИНСТВЕННЫЙ шанс.
Нужно найти телефон. Нужно вызвать помощь. Пока он не сдох на морозе. Пока батарея не сказала "прощай". Пока я не превратился в ледышку.
Кто-то скажет: подниматься по почти отвесному ледяному склону в горнолыжных ботинках, без ледорубов, без кошек — это нереально.
Это суицид.
Я тоже так думал. Раньше.
Невозможное возможно
Теперь я знаю точно: невозможное — возможно.
Особенно когда у тебя нет выбора.
В руках у меня одна палка. Одна. Но это лучше, чем ничего.
Я втыкаю её в лёд для равновесия. Выдалбливаю носком ботинка углубление — лунку. Долблю, долблю, долблю. Лёд крошится, летит в лицо, забивается в глаза, но я продолжаю.
Лунка готова. Вставляю в неё ботинок. Переношу вес. Стою.
Теперь другая нога.
Снова долблю. Минута. Две. Готово.
Один шаг.
Я поднялся на полметра.
Каждый шаг — это вечность. Каждая лунка — это битва. Склон почти отвесный, ледяной, безжалостный. Одно неверное движение — и я снова полечу вниз. И во второй раз палка может не спасти.
Но я долблю.
Час. Я приблизился к телефону метров на пять. Прошёл по этой стене около сотни шагов. Руки дрожат от напряжения. Ноги сводит судорогой. Но я вижу его. Чёрную точку на льду. Мою надежду.
Последний рывок
Ещё одна лунка. Ещё одна. Ещё.
Рука тянется к телефону. Почти. Ещё чуть-чуть.
И тут.
Ботинок выскальзывает из лунки.
Я лечу вниз. Снова.
Дикие маты разносятся над Чегетом. Я ору так, что, наверное, в Приэльбрусье слышно. Ору от злости, от бессилия, от того, что смерть снова смеётся мне в лицо.
В этот раз я торможу метров на тридцать ниже первой остановки.
Но я уже знаю дорогу. Я уже долбил эти лунки. Я уже проходил этот путь.
Со скоростью, от которой у меня самого глаза лезут на лоб, я взлетаю вверх. Долблю, хватаюсь, лезу, матерюсь, молюсь, снова долблю.
Лишь бы телефон не разрядился в последнюю минуту.
Наконец. Он в моих руках.
Последнее деление зарядки. Одно. Тоненькое, предсмертное.
25 неотвеченных звонков. 25 раз друзья пытались до меня достучаться.
Я набираю Виктора.
— Витёк! Я на Северах! Упал! Спустите мне лыжи!
И тут телефон гаснет.
Чёрный экран. Тишина.
Полчаса вечности
Если меня не услышали — мне звиздец.
Эти 30 минут были самыми долгими в моей жизни.
Я висел на склоне, вцепившись в палку, и ждал. Смотрел вверх. Смотрел вниз. Слушал ветер.
Каждая секунда длилась час. Каждая минута — вечность.
Я думал о дочке. О маме. О бабушке. О том, что ещё не сделал. О том, что сделал не так.
И вдруг — крик.
— ВАЛЕРАААААА!!!
Сверху.
Я поднял голову и увидел их.
Я засвистел так, что Соловей-Разбойник заплакал бы и ушел домой жаловаться маме.
Две фигуры, медленно спускающиеся по склону. Виктор и Максим. Самые родные люди на тот момент.
Они аккуратно подъехали ко мне. С лыжами. С палкой. С улыбками, за которыми прятался ужас.
— Живой, гад?!
— Живой...
— Ну и хули ты тут расселся? Погнали вниз!
Я засмеялся. Сквозь слёзы. Сквозь боль. Сквозь всё.
Они убедились, что я в порядке, и рванули вниз.
А я остался. Ещё на минуту. Чтобы посмотреть на этот склон. На эту стену, которая чуть не стала моим последним пристанищем.
Спасибо тебе, Чегет. Ты суровый учитель. Но я выучил твой урок.
Навсегда.
Я же потихоньку, без фанатизма, направился на базу. На ходу «зализывая» раны.
Передвигался короткими перебежками — метров по 200-300. Часто останавливался. Сломанные рёбра не давали разогнуться, не то что разогнаться. Каждый вдох — как нож под лопатку. Каждый шаг — как попытка доказать себе, что ты ещё жив.
И вот, во время одной из остановок, мне послышался тихий, сдавленный вскрик.
Я замер.
Сначала подумал — показалось. Ветер, снег, уши заложило. С кем не бывает.
Но что-то внутри сказало: остановись. Прислушайся.
Я снял шлем. Тишина. Та самая, горная, которая давит на барабанные перепонки так, что начинает звенеть в ушах.
Стою. Слушаю.
И вдруг — снова. Еле слышно. Как будто котёнок пискнул где-то далеко-далеко.
Я начал медленно поворачивать голову, пытаясь «запеленговать» звук. Сектор. Ещё сектор. Вот он!
Снял лыжи. И снова полез вверх.
Второе восхождение
Кто ходил в горнолыжных ботинках по целине вверх — тот поймёт. Это не просто тяжело. Это адски тяжело. Утопаешь по пояс в снегу, проваливаешься, выбираешься, снова проваливаешься. Каждый шаг — как будто кто-то привязал к ногам по бетонному блоку.
Я обследовал квадрат за квадратом. Кричал. Свистел. Снова кричал.
Тишина.
Никого.
Я уже начал думать, что мне действительно показалось. Что контузия даёт о себе знать. Что мозг просто дорисовывает звуки, которых нет.
Но внутренний голос — тот самый, что час назад заставил меня нырнуть в бездну, а потом выжить — твердил: «Ищи. Кто-то попал в беду. Ты не просто так это слышишь».
И я искал.
Пока в заметённых снегом кустах не мелькнуло красное пятно.
Красное на белом
Сердце пропустило удар.
Я подошёл ближе. Разгрёб снег руками. И увидел его.
Мальчишка. Лет двенадцати. Свернувшийся клубочком, как маленький зверёк, пытающийся сохранить последнее тепло.
ЧЁРТ ВОЗЬМИ. КАК?
Как он мог оказаться на «чёрной» горе один? Где его родители? Почему они бросили его здесь умирать?
Я присел рядом. Его лицо было бледным, покрытым инеем. Губы синие, почти чёрные. Глаза закрыты. Без признаков жизни.
Я трясущимися руками нащупал шею. Пульс.
Слабенький. Тоненький. Еле-еле. Но есть.
Парнишка угасал у меня на руках. Смерть уже завернула его в свой чёрный саван и, взвалив на плечо, собиралась унести в царство мёртвых.
Но не для этого я разорвал её ледяные объятия час назад. Не для того, чтобы отдать ей невинную детскую жизнь.
Помните, как Гэндальф из «Властелина колец» встал на пути демона с криком: «ТЫ НЕ ПРОЙДЁШЬ»?
В тот момент я почувствовал то же самое.
Я сказал себе: «Парень, ты, конечно, когда-нибудь умрёшь. Но не сегодня. Смерть, ТЫ НЕ ПРОЙДЁШЬ».
Второй раунд
Я сдёрнул с себя пуховик. Закутал в него мальчугана.
Начал дышать на него. Растирать лицо своими руками.
Меня самого трясло. От холода. От страха. От мысли, что могу не успеть.
— Давай, парень, давай, — шептал я. — Ты сильный. Ты справишься. Дыши.
Минута. Две. Пять.
И вдруг он застонал.
Тихо, еле слышно. Но застонал.
Лицо начало розоветь. Иней растаял, превратился в капли воды. Веки дрогнули. Он открыл глаза.
Полные страха. Полные слёз. Но живые.
Камень величиной с Чегет упал с моего сердца. Слёзы счастья хлынули из глаз. Я не стеснялся их. Пусть текут.
Смерть опять проиграла. Сегодня был явно не её день.
2:0 в мою пользу!
От счастья я крепко прижал паренька к груди. Так сильно, как только мог.
И тут он вскрикнул. Дико, пронзительно, страшно. И потерял сознание.
Перелом
Я отшатнулся. Только сейчас заметил: его левая нога неестественно вывернута. Ботинок смотрит не туда, куда должно.
Я нечаянно потревожил её, когда прижимал к себе. И боль вырубила парня.
Я осторожно закатал штанину. То, что я увидел, заставило меня выругаться в голос.
Колено распухло до размеров грейпфрута. Цвет — лиловый, с чёрными разводами. Перелом был серьёзным. Очень серьёзным.
Минуты через три-четыре мальчик пришёл в себя. Снова открыл глаза. Посмотрел на меня.
— Пить... — прошептал он.
Пить. Где я ему возьму пить? Кроме снега — ничего.
Я набрал в ладонь снега, подержал, чтобы немного согрелся от тепла тела, и смочил ему губы.
— Тихо, тихо, малыш. Сейчас нельзя много. Потом. Как зовут?
— Миша... — прошептал он.
И рассказал мне свою историю.
История Миши
Ему 12 лет. Они приехали из Москвы с мамой и... «дядей Лёшей».
Мамин хахаль, как я понял.
Мама сидела в кафе с этим самым дядей Лёшей. Грелась, пила, отдыхала. А Миша... Миша пошёл кататься один.
На Чегет. Один. В 12 лет.
Он не знал трасс. Поехал, куда глаза глядят. Напоролся на что-то в снегу — то ли камень, то ли корягу. Упал. Повредил ногу.
Хорошо, что он как я на СеверА не поперся, иначе сейчас спасать было бы не кого!
Миша кричал. Кричал долго. Громко. Пока не охрип. Пока не потерял сознание от боли и холода. Ему сказочно повезло, что я услышал его последний вскрик.
Телефона у него не было. Позвонить маме? Нечем.
Я слушал и чувствовал, как во мне закипает ярость.
Каким дебилом надо быть, чтобы отпустить шестиклассника одного на гору для камикадзе? Как можно сидеть в кафе и жрать глинтвейн, пока твой ребёнок замерзает где-то на склоне?
Я ОЧЕНЬ хотел посмотреть в глаза этой мамаше.
Точка невозврата — 2
Но сначала нужно было решить главное: как нам выбираться из этой жопы?
Мой телефон сдох. Позвонить друзьям? Нечем.
За четыре часа, что я провёл в этой части горы, не проехало НИ ОДНОГО человека. Пустота.
Шансов, что кто-то проедет — НОЛЬ.
Меня хватятся только после закрытия канатки. Когда стемнеет. Когда мороз станет ещё злее.
До этого момента сначала замерзну я. А потом Миша.
Если я надену пуховик и поеду за помощью, пройдёт час-полтора. Парень без пуховика замёрзнет за 20 минут.
Если оставлю пуховик ему и поеду без него — не доеду. В термухе и флиске на таком ветру я превращусь в сосульку через полкилометра.
Смерть вернулась
Она не ушла. Она просто отступила на шаг, перевела дух и теперь нарезала круги вокруг нас, как голодная белая акула. Ждала. Выбирала момент.
Но надежда умирает последней.
Я вспомнил про телефон. Мой замёрзший, мёртвый телефон.
Если его отогреть — может, он включится? Может, успею дозвониться друзьям?
Главный вопрос: где найти тепло на Чегете в лютый февральский мороз?
Солнышко немного подняло температуру. Градусов на 10. Но даже так — минус 10–12 для человека без пуховика — испытание не из весёлых.
Была не была.
Я засунул телефон в единственное место, где температура была хоть немного выше нуля.
Под термуху. К телу. К сердцу.
Живой
Я сидел и ждал. Миша дремал у меня на руках. Ветер выл над головой. Снег залеплял глаза.
Потом я вспоминал методику согревания от Жени Лукашина из «Иронии судьбы». Знаете, когда он прыгал в новогоднюю ночь с криком: "Надо меньше пить! Пить надо меньше!"?
Скажу сразу: методика работает. Проверено на себе.
Минут через двадцать я почувствовал: телефон нагрелся.
Достал. Нажал кнопку.
Экран засветился.
Одно малюсенькое деление зарядки. Одна тонкая чёрная полоска решала — будем мы жить с Мишей или нет.
То, что я его не брошу — было предопределено. С первой секунды, как увидел это красное пятно в снегу.
— Ну давай, маленький, — прошептал я, глядя на телефон. — Не подведи.
Последний звонок
Витя, к счастью, взял трубку сразу. С первого гудка. Как будто ждал.
Я выпалил всё одним фразой: что случилось и где я с Мишей их жду.
И телефон сдох.
Снова чёрный экран. Снова тишина.
Начались долгие минуты ожидания. Самые долгие в моей жизни после тех тридцати минут между звонком и их появлением.
Я сидел, прижимал к себе Мишу, и смотрел вверх. Каждую секунду ждал, что увижу там фигуры.
Прошло полчаса. Может, сорок минут. Я потерял счёт времени.
И вдруг — свист.
Тот самый, заветный, спасительный свист, которым мы перекликались на склонах.
Я заорал. Засвистел в ответ. Замахал руками, забыв, что меня и так видно — черная флиска на белом снегу видна за версту.
Парни заметили.
Они спускались ко мне — две фигуры на фоне белого склона. Самые прекрасные фигуры в моей жизни.
Спасены.
Смерть отступает
Смерть, которая всё это время кружила рядом, вдруг остановилась. Посмотрела на нас. Заплакала. Махнула рукой.
И окончательно скрылась из виду.
Не сегодня, родная. Не сегодня. Увидимся позже. И чем позже, тем лучше. Нам с тобой пока не по пути.
Максим, не говоря ни слова, сдёрнул с себя куртку и накинул на меня. Я даже возразить не успел.
— Надень, замёрзнешь, — сказал он таким тоном, что спорить было бесполезно.
Виктор, убедившись, что мы в относительном порядке, рванул вниз — за спасателями.
Мы с Максом остались вдвоём с Мишей. И тут Макс достал из рюкзака термос.
Горячий чай. Обжигающий, сладкий, с лимоном. Первый глоток прошёл по горлу и растёкся по телу жидким огнём. Второй — окончательно убедил нас в том, что мы прорвёмся.
Час, пока не было Виктора, мы с Максом провели в весёлых танцах аборигенов острова Чунга-Чанга. Серьёзно. Мы прыгали, хлопали себя по бокам, трясли руками и ногами, пытаясь согреться. Периодически менялись курткой — один греется, другой танцует.
Миша смотрел на нас и улыбался. Впервые за всё время. Сквозь боль, сквозь холод, сквозь ужас пережитого — он улыбался.
Мы рассказывали ему дурацкие истории, травили анекдоты, пели песни. Всё, лишь бы он не засыпал, лишь бы держался, лишь бы чувствовал, что он не один.
Наконец появился Виктор. Со спасателями.
Спуск
Спасатели были профессионалами. Спокойные, быстрые, чёткие. Никакой суеты, никаких лишних вопросов.
Они бережно положили Мишу на санки, зафиксировали ногу, укутали одеялом.
— Поехали, — коротко бросил старший.
Я прихватил Мишины лыжи и двинулся следом. Медленно, осторожно, стараясь не отставать, но и не мешать.
Мои ангелы-спасители махнули нам рукой и рванули на максимальной скорости вниз. Это была не их война. Они своё дело сделали. Спасибо им огромное. Мы с Мишей теперь ваши должники навечно.
Абхазский пленник - лучший канал об Абхазии
Внизу, на поляне, нас уже ждала скорая. Мишу погрузили в машину и увезли в больницу города Тырныауз.
Я стоял и смотрел вслед удаляющимся огням.
И вдруг понял: его мать. Она же не знает. Она же там, где-то, пьёт свой глинтвейн и знать не знает, что её сын только что вернулся с того света.
Надо найти.
Шестая кафешка
Я обошёл пять заведений на Чегетской поляне. В каждом спрашивал одно и то же:
— Наталью из Москвы не видели? Сын Миша, двенадцать лет.
Качали головой. Не видели, не знаем, нет такой.
В шестой кафешке я понял — она.
Женщина за столиком, с бокалом вина, с мужиком напротив. Размороженная, расслабленная, счастливая.
Я подошёл.
— Наталья?
— Да, — она посмотрела на меня удивлённо. Мой вид, мягко говоря, оставлял желать лучшего.
— Ваш сын Миша в больнице. Переохлаждение, перелом ноги. Чудом выжил.
Она смотрела на меня и не понимала. Сначала не понимала вообще. Потом до неё начало доходить. И чем больше доходило, тем страшнее становилось у неё лицо.
Она была пьяна. Серьёзно пьяна. И от этого всё происходящее казалось ещё более сюрреалистичным.
— Как... как в больнице? Он же... он катался...
— Катался, — сказал я. — Один. На Чегете. Вы хоть представляете, что могло случиться?
Тут в разговор вклинился её бойфренд. Этот самый «дядя Лёша».
— Слышь, мужик, ты чё тут наезжаешь? Она мать, она сама разберётся...
Он встал. Видимо, хотел показать, кто тут главный.
Я даже не думал. Рука сработала быстрее головы.
Увесистый кавказский «хук» прилетел ему прямо в челюсть. Без замаха, без подготовки — просто короткий, жёсткий удар. Он даже не понял, что произошло — просто осел обратно на стул и заморгал удивлённо.
— Сиди, — сказал я. — Не твоего ума дело.
И тут Наталья, наконец, протрезвела. Не физически — алкоголь всё ещё был в крови. Но в глазах появилось что-то человеческое.
Она заплакала. Навзрыд, по-настоящему, как плачут только матери, когда осознают, что едва не потеряли своё дитя.
— Господи, господи, простите меня... я не думала... он сказал, что покатается и вернётся... я не знала...
— Лыжи его, — я бросил на стол Мишины лыжи.
— Он в больнице Тырныауза. Поезжайте сейчас. Не завтра, не через час — сейчас.
Я объяснил, куда ехать. Дядя Лёша наконец пришёл в себя, потирал челюсть и смотрел на меня с уважением и опаской.
— Поехали, — сказал он Наталье. — Я пошел за такси.
Я вышел из кафе. Скрипя зубами так, что, наверное, на всей поляне было слышно.
Сочувствуя Мише. Имея такую мать — враги нафиг не нужны.
Днюха
Но день рождения никто не отменял.
Сбор был назначен на 16:00 в кафе «У Елены» на Чегетской поляне. Мы уже несколько лет обедали только у неё. Душевная атмосфера, вкусная еда, тёплые дружеские отношения — это то, что мы ценили в Елене больше всего.
Я пришёл первым.
Лена, увидев меня, ахнула.
— Валера, что с тобой?!
Мой вид говорил сам за себя. Меня трясло. Не от холода уже — от перенапряжения, от шести часов адреналина, от пережитого ужаса. Отмороженное лицо горело огнём. Глаза были налиты кровью.
— Лена, дай коньяку, — только и сказал я.
Она плеснула полный стакан. Я выпил залпом, не закусывая. Обжигающая жидкость прокатилась по горлу, ударила в голову, растеклась теплом по телу.
Я рассказал ей всё. С самого начала. Про падение, про спасение, про Мишу, про мамашу, про спасателей.
Лена слушала и бледнела.
— Такого на Чегете ещё не было, — сказала она тихо. — Ты герой, Валера.
— Я не герой, — ответил я. — Я просто не мог по-другому.
🍻 Свои
Вскоре подтянулись остальные. Вся наша команда.
Я с удивлением увидел на лице Макса лёгкую асимметрию. Пол-лица как будто перекошено.
— Ты чего? — спросил я.
Макс виновато улыбнулся.
— Спускался по «Доллару», не пропустил берёзу. Она, понимаешь, трассу перебегала. Я её на всей скорости в засос поцеловал.
Мы заржали. Представили эту картину: Макс, берёза, страстный поцелуй на скорости...
Вечер прошёл отлично. Мы смеялись, вспоминали сегодняшние приключения. Я периодически хватался за рёбра, Макс — за отбитую голову. Кто-то травил байки, кто-то подливал, кто-то рассказывал анекдоты.
Одним словом, днюха удалась на славу.
Миша, если ты это читаешь
Надеюсь, ты когда-нибудь прочтёшь этот рассказ.
Тебе сейчас уже за тридцать. Ты взрослый мужчина. Наверное, у тебя своя семья, своя жизнь, свои проблемы.
Не знаю, помнишь ли ты меня. Того странного мужика в серой куртке, который вытащил тебя из снега, танцевал Чунга-Чангу на склоне.
Если вдруг узнаешь в этом рассказе себя — свяжись со мной. Мне будет очень приятно узнать, что у тебя всё хорошо. Что твоя нога зажила. Что ты вырос настоящим ЧЕЛОВЕКОМ.
Человеком, который сможет, если понадобится, встать на пути Смерти и сказать:
— ТЫ НЕ ПРОЙДЁШЬ.
P.S. Этот свой день рождения я запомнил на всю жизнь. 9 февраля 2007 года. День, когда я умер дважды. И дважды воскрес.
Ваш Валерий Белогуров
Давайте дружить ВКОНТАКТЕ
Хотите сменить горный воздух на морской? У меня есть канал про Абхазию — «Абхазский пленник». 6 лет жизни, 18 тысяч подписчиков и море историй.
Подписывайтесь, кому не хватает соли на губах.👇