Запись № 512. Сектор Земля. Зима.
Снег падал крупными хлопьями, покрывая шахматную доску белым одеялом. Фигуры стояли в патовой позиции — короли зажаты в углах, путей к отступлению нет. Это была наша последняя партия.
На орбите завис крейсер «Видящий». Они ждали меня. Мое отсутствие превысило все допустимые лимиты. Совет принял решение о принудительном извлечении. В моих нейросетях звучал голос Куратора:
«Агент, твоя биологическая оболочка деградирует. Твоя логика заражена иррациональными импульсами. Немедленно покинь сектор. Мы запускаем процедуру стирания памяти через 30 минут».
Я посмотрел на Игоря Петровича. Он был в тяжелом пальто, на голове — старая кепка. Его дыхание вырывалось облачками пара. Он был слаб. Его сердце, тот самый несовершенный механизм, останавливалось. Не сегодня, так завтра. Может быть, через неделю.
Моя задача как Наблюдателя — зафиксировать факт распада биологической единицы и улететь. Но я не мог.
— Петрович, — сказал я, чувствуя, как вибрирует голограмма на моем горле. Мне было больно говорить. Не физически. Мои системы бунтовали против решения, которое я собирался принять. — Я должен уехать. Далеко.
Старик медленно поднял на меня глаза. Он знал. Он всё понимал, может, даже лучше меня.
— Далеко — это туда? — он неопределенно махнул рукой в небо. — Домой?
— Да. Но я не хочу возвращаться в пустоту.
Он кивнул. Достал из кармана пряник — уже ставший нашим символом — и разломил его пополам.
— Знаешь, Миша... Я прожил жизнь. Я любил, терял, ошибался. Было больно, но это была моя боль. А у тебя что? Ты помнишь миллионы лет, но у тебя нет ни одного шрама. Ты как призрак.
Он протянул мне половинку.
— Если останешься — ты умрешь. Рано или поздно. Твое время закончится. Ты готов к этому?
В моих системах загорелась красная лампочка критического предупреждения.
«До стирания памяти: 10 минут. Внимание, процесс необратим».
Я взял пряник. Я смотрел на свою руку — голограмму, скрывающую серебристое сияние энергии Астриона. Я мог бы жить вечно, скользя по холодным просторам космоса. Или я мог остаться здесь, стареть, болеть, чувствовать холод и голод, и в конце концов исчезнуть навсегда.
Но исчезнуть, зная, что ты был настоящим.
Я закрыл глаза. И сделал то, что считается страшным преступлением на моей планете. Я инициировал протокол «Инкарнация».
Мой организм начал меняться. Голографический костюм растворился, сливаясь с моим энергетическим полем. Я начал перепрограммировать свою структуру на молекулярном уровне. Я блокировал модули связи с кораблем. Я отсекал доступ к базам данных. Я превращал чистую энергию в плоть и кровь. Холодный огонь Астриона угасал, уступая место теплу человеческого тела.
Сигнал связи с кораблем прервался. Тишина. Я больше не слышал голос Совета. Я был один.
Впервые в жизни я почувствовал, как по-настоящему замерзли пальцы. Я почувствовал тяжесть в спине. Я почувствовал, как бьется мое сердце — несовершенное, уязвимое, человеческое сердце.
Игорь Петрович смотрел на меня. Он видел, как изменилось мое лицо, как ушел холод из глаз.
— Ну вот, — прошептал он. — Теперь ты настоящий.
Он улыбнулся, закрыл глаза и откинулся на спинку скамьи. Его сердце остановилось. Но на его лице осталась улыбка. Он ушел счастливым.
Я сидел рядом с ним в заснеженном парке. Я плакал. Это была странная, соленая вода, текущая по щекам. Мои системы (то, что от них осталось) не могли остановить этот процесс. Это была реакция на потерю.
Но вместе с потерей пришло что-то иное. Свобода.
Я больше не Наблюдатель. Я больше не бессмертный. Я — Михаил. Мне, вероятно, около сорока. У меня мерзнут ноги, и я не знаю, где буду спать сегодня ночью. И у меня нет будущего, гарантированного на тысячелетия.
Зато у меня есть сейчас. У меня есть вкус пряника. У меня есть память о друге. И у меня есть этот зимний день, который никогда не повторится.
Я встал, взял шахматную доску и аккуратно сложил фигуры в мешочек.
До свидания, Петрович. Я сыграю за нас обоих.
Статус: Отключен от сети.
Местоположение: Земля.
Имя: Человек.
Иногда, чтобы обрести вечность, нужно научиться терять. Мы тратим жизнь на поиски бессмертия, а оно, оказывается, прячется в простых мгновениях, которые пролетают слишком быстро.
