Я возвращалась домой в приподнятом настроении. Пятница, наконец‑то можно выдохнуть после тяжелой недели. В сумке лежала маленькая коробочка с тортом – любимый «Птичье молоко» для Димы и для себя. Мы планировали спокойный вечер: пицца, фильм, плед.
Когда я открыла дверь квартиры, из коридора донёсся незнакомый шум. Гул перфоратора, голоса, запах свежей краски и ещё чего‑то резкого, химического. Сердце ёкнуло. Я быстро разулась и пошла на звук.
В спальне творился кошмар. Моя спальня. Наши с Димой стены, которые мы два года назад собственноручно оклеивали обоями цвета топлёного молока с нежным фактурным рисунком, теперь были наполовину сорваны. На полу валялись куски старого полотна, гипсокартонная пыль, какие‑то тюбики. Двое рабочих в спецовках сосредоточенно разводили клей. А в центре этого хаоса, как генерал на поле боя, стояла Раиса Ивановна, моя свекровь. Она держала в руках рулон обоев ядовито‑розового цвета, местами с золотыми вензелями.
– А вот и хозяюшка! – пропела свекровь, даже не оборачиваясь. – А мы тут сюрприз вам готовим! Ну как тебе, Алиночка? Я решила, что ваша спальня слишком скучная, серая. А это же любовное гнёздышко! Должно быть ярко, страстно! Я выбрала цвет «фуксия», сама в салоне подбирала, дизайнер сказал – хит сезона.
Я не могла вымолвить ни слова. Челюсть свело, в глазах потемнело. Я перевела взгляд на Диму. Он стоял в углу, прислонившись к дверному косяку, с видом побитой собаки. Руки засунуты в карманы джинсов, взгляд в пол.
– Дима, – мой голос прозвучал хрипло, – что это такое? Почему здесь чужие люди? Почему они срывают наши обои?
Дима поднял глаза, в них читалась мольба о пощаде.
– Лин, мама хотела как лучше… Она приехала с утра, сказала, что у неё есть знакомые мастера, они сделают быстро и качественно…
– Я не спрашивала, кто мастера! Я спрашиваю, почему в моей комнате, без моего ведома, происходит ремонт? – Я уже почти кричала.
Тут вмешалась свекровь. Она подошла ко мне вплотную, уперев руки в боки. От неё пахло духами «Красная Москва» и победой.
– Алиночка, дорогая, ты что так нервничаешь? Тебе вредно. Дима, посмотри на неё! Я же для вас стараюсь. Вы молоды, у вас вкуса нет, денег вечно не хватает. А у меня связи, у меня знакомые всё сделают дёшево и сердито. Я, между прочим, из своего кармана материалы оплатила! Хотела сделать вам королевский подарок. А ты вместо благодарности… – она картинно всплеснула руками.
– Раиса Ивановна, – я старалась говорить спокойно, хотя внутри всё кипело, – спасибо за заботу, но это наша спальня. Моя и Димы. Нам не нужны такие сюрпризы. Мы сами решаем, когда и какой ремонт делать. И эти обои… – я кивнула на розовый рулон, – они ужасны. Мы их никогда не повесим.
– Что значит «ужасны»? – свекровь аж подпрыгнула. – Ты в моде разбираешься? Ты хоть раз в жизни ремонт делала? Это же эксклюзив! Я для вас, можно сказать, душу вложила, а ты… Да если бы не я, вы бы вообще здесь ничего не имели! Кто вам первоначальный взнос на квартиру давал? Я! Кто вас на ноги ставит? Я! А вы, щенки неблагодарные…
Она говорила и говорила, и каждое слово било наотмашь. Я смотрела на Диму. Он стоял, опустив голову, и молчал. Молчал, когда его мать унижала меня. Молчал, когда она перечёркивала всё, что мы строили вдвоём. Я ждала, что он хоть слово скажет в мою защиту. Но он лишь виновато пожал плечами.
– Мам, ну хватит, – пробормотал он наконец. – Лин, давай не скандалить. Ну переклеили обои, подумаешь? Мама же правда хотела как лучше. Походим пока в розовом, потом переделаем…
– Потом переделаем? – во мне что‑то оборвалось. – Ты слышишь себя? Это не просто обои! Я эти обои полгода выбирала! Мы с папой их покупали! Помнишь? Мы ездили в тот магазин за город, потому что только там была эта коллекция. Я копила на них три месяца! А твоя мама просто взяла и выкинула их на помойку, даже не спросив меня!
Перед глазами всплыла картинка: прошлая осень, воскресенье, мы с отцом в старенькой его «Ниве» едем за город. Папа тогда приехал погостить, и я пожаловалась, что не могу найти обои, которые мне нравятся. Он сразу вызвался помочь. Мы нашли тот самый салон, он долго ходил со мной, советовал, придирчиво щупал фактуру. Потом сам настоял, что заплатит за половину – в подарок. «Ты у меня умница, дочка, у тебя вкус отличный. Эти обои тёплые, уютные, как раз для вашей спальни», – сказал он тогда. И вот теперь эти обои валяются на полу, изрезанные, заляпанные клеем.
– Ой, папа твой! – скривилась свекровь. – Учитель сельский! Тоже мне, эксперт по дизайну! Что он понимает в жизни? Сидит в своей глуши, книжки читает. А мы тут в столице живём, мы знаем, что красиво, а что нет.
Я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Слёзы душили, но я не хотела плакать при ней.
– Уберите рабочих, – сказала я как можно твёрже. – Немедленно. Я не давала согласия на ремонт. Это моя квартира, я собственник.
– Ой, да кто ты такая, чтобы мне указывать? – взвизгнула свекровь. – Собственница! Доля твоя смешная, большую часть я оплатила! Я здесь хозяйка, и буду делать что хочу!
Она повернулась к рабочим и скомандовала:
– Продолжайте, ребята, не обращайте внимания на истерику. К вечеру чтобы всё было готово. Я заплачу.
Рабочие переглянулись, но продолжили. Один из них уже разворачивал розовый рулон, примеряясь к стене. Я поняла: меня здесь никто не слышит. Для свекрови я пустое место. Для мужа – досадная помеха. Комната, которую я любила, умирала на глазах.
Я развернулась и выбежала из спальни. В коридоре налетела на вешалку, сбила свою сумку, из которой выкатился коробка с тортом. Я не стала поднимать. Рванула входную дверь и выскочила на лестничную клетку.
Дверь за мной захлопнулась. Я стояла на площадке, тяжело дыша. Слёзы наконец хлынули. Я прислонилась спиной к холодной стене и сползла вниз, прямо на ступеньки. В подъезде было тихо, только где‑то внизу хлопнула дверь. Я вытерла лицо дрожащей рукой и полезла в карман джинсов за телефон.
Пальцы не слушались, экран разблокировался со второго раза. Я открыла контакты. Пролистала до буквы «П». «Папа». Вот он, номер. Я смотрела на него и вспоминала его тихий голос, его спокойные руки, его слова, которые он всегда говорил при расставании: «Если что, дочка, звони сразу. Я всегда приеду. Я всё решу».
Я никогда ему не звонила с жалобами. Не хотела беспокоить, не хотела, чтобы он волновался. Он и так много пережил. Мама умерла пять лет назад, он остался один, вышел на пенсию, жил в своём доме, возился в саду. Я думала, я сильная, справлюсь сама.
Но сейчас я поняла: не справляюсь. Я устала. Устала от вечного давления свекрови, от равнодушия мужа, от чувства, что меня не уважают в моём же доме. Я посмотрела на экран, на фотографию отца – он стоял в огороде с ведром яблок и улыбался.
– Пап, – прошептала я одними губами, – прости меня. Но по‑другому я уже не могу. Пожалуйста, помоги.
Я уже почти нажала вызов, как вдруг дверь нашей квартиры снова открылась. На пороге стояла свекровь.
– Ты чего тут расселась? – спросила она с издёвкой. – А ну марш домой, стыдоба! Соседи увидят, что невестка в подъезде рыдает, что люди подумают? Скажут, Раиса Ивановна невестку обижает. Иди, умойся и помогай мне. Чай будешь ставить, мастерам положено угощение.
Она говорила это таким тоном, будто я была прислугой. Будто ничего не произошло. Будто мои чувства ничего не значат.
Я подняла на неё глаза. Потом снова перевела взгляд на телефон. И нажала вызов.
Прошло два дня. Два самых длинных дня в моей жизни.
После того звонка я не пошла домой. Я просидела на лестнице ещё полчаса, пока не занемели ноги. Отец ответил почти сразу. Голос у него был спокойный, как всегда, но я слышала, как он встревожился.
– Дочка, что случилось? Ты плачешь?
Я не могла говорить связно. Просто выдохнула в трубку:
– Пап, она делает в спальне ремонт. Сама. Без спроса. Обои розовые. А Дима молчит.
Отец помолчал секунду.
– Ты где сейчас?
– На лестнице. В подъезде.
– Иди к себе. Я выезжаю. Буду завтра к вечеру.
– Пап, не надо, ты же далеко…
– Я сказал – выезжаю. Иди, дочка. Не бойся. Я всё решу.
Он отключился. Я ещё посидела немного, потом встала, вытерла лицо и вошла в квартиру.
Свекровь уже ушла. Рабочие тоже собирались. В спальне было наполовину готово: одна стена уже красовалась в новой розовой расцветке, с золотыми разводами. Дима сидел на кухне и пил чай. Увидев меня, он виновато улыбнулся.
– Лин, ты где была? Я волновался.
Я молча прошла мимо него в спальню. Взяла со шкафа коробку с моими любимыми обоями – остатками рулона, который я берегла на всякий случай. Поднесла к груди, как ребёнка. Дима подошёл сзади.
– Лин, ну прости. Мама правда хотела как лучше. Она уже всё оплатила, мастера хорошие. Завтра закончат. Походим немного в розовом, а потом, когда деньги будут, переделаем. Ну не убивайся так.
Я повернулась к нему.
– Дима, ты понимаешь, что это не обои? Это мои границы. Моё личное пространство. Твоя мать пришла и растоптала всё, даже не спросив. А ты даже слова не сказал в мою защиту. Ты стоял и молчал.
– А что я должен был сказать? – он развёл руками. – Ты же знаешь мою мать. Если она что решила, её не переспоришь. Легче согласиться, чем ругаться. Она же нам помогала, квартиру помогла купить. Мы перед ней в долгу.
– В долгу? – я чуть не задохнулась. – Она помогла, да. Но это не значит, что она теперь может распоряжаться нашей жизнью! Мы не рабы её! Мы взрослые люди!
– Тише, тише, – Дима оглянулся на дверь, будто мать могла появиться из ниоткуда. – Не кричи. Она услышит ещё.
– Пусть слышит! – но я понизила голос. Всё равно сил кричать не было. Я устала. – Ладно. Завтра приезжает папа.
Дима округлил глаза.
– Зачем? Ты что, наябедничала? Алины, ну зачем ты стариков впутываешь? Он же приедет, начнутся разборки, мама обидится. Зачем нам скандалы?
– Затем, что я больше не могу одна. Мне нужна поддержка. И папа – единственный, кто меня когда‑либо защищал.
Дима вздохнул и ушёл в комнату. Я осталась на кухне, глядя в окно. За окном был вечер, зажигались огни. Я думала об отце. Он едет через полстраны, чтобы защитить свою дочь. А муж, который рядом, даже заступиться не может.
Ночь прошла в тягостном молчании. Мы с Димой лежали в разных концах кровати, не касаясь друг друга. Розовая стена в лунном свете казалась кровавым пятном.
Утром пришла свекровь. С самого порога она затараторила:
– Ну что, как спалось в новой красоте? А я вам ещё шторы подобрала, тоже розовые, в тон! И покрывало! Завтра привезу. Ой, Алина, что у тебя лицо кислое? Не нравится? Привыкай, это ж дизайн! Димка, скажи матери, какая красота!
Дима промычал что‑то невнятное. Я пила кофе и молчала. Свекровь это заметила.
– Что, язык проглотила? Или обиделась? Ну извини, если что не так. Я же от души. А ты вечно недовольна.
Я поставила чашку.
– Раиса Ивановна, спасибо за заботу. Но в следующий раз, пожалуйста, согласовывайте с нами любые изменения в квартире. Даже если это подарок.
Свекровь фыркнула.
– Ой, согласовывать! Да вы сами ничего не сделаете, только языком чешете. Ладно, мастера скоро придут, доделают вторую стену. А ты, Алина, могла бы и помочь – чай им носить, убирать за ними. Не барыня.
Я промолчала. К обеду комната была готова. Ярко‑розовая, с золотыми вензелями, она кричала и резала глаза. Моя уютная спальня превратилась в безвкусный будуар. Я зашла туда, села на край кровати и заплакала. Дима стоял в дверях.
– Ну чего ты… красиво же… ярко…
Я не ответила.
Вечером раздался звонок в дверь. Я пошла открывать. На пороге стоял отец. В руках он держал большую сумку и сетку с яблоками. На нём был старый, но аккуратный свитер, куртка, на голове седая шапка. Лицо усталое после долгой дороги, но глаза тёплые, родные.
– Папа! – я бросилась ему на шею.
– Ну, ну, дочка, – он обнял меня, похлопал по спине. – Я же приехал. Всё хорошо.
Из кухни вышла свекровь. Увидев отца, она скривилась.
– О, гости! А это кто? А, папаша ваш, Павел… как там вас… Иванович? Проходите, чего в дверях стоять. Чай будете?
Отец спокойно снял куртку, повесил на крючок.
– Здравствуйте, Раиса Ивановна. Спасибо, чай можно.
Прошёл в комнату. Свекровь семенила следом.
– А мы тут ремонтик сделали детям! Спальню обновили! Полюбуйтесь! – она распахнула дверь в спальню с гордостью, как экскурсовод в музее.
Отец вошёл. Я стояла позади и смотрела на его спину. Он долго молчал, разглядывая розовые стены. Потом перевёл взгляд на меня, на мои заплаканные глаза. Затем на Диму, который мялся в коридоре. И на свекровь, которая ждала похвалы.
– Красиво, – сказал он тихо. – Кто выбирал?
– Я, конечно! – свекровь аж подпрыгнула. – Я сама! Дизайнер в салоне помог, но идея моя! Цвет «фуксия» называется, самый модный!
Отец кивнул.
– Понятно. А старые обои куда дели?
– А куда? Выкинули, конечно. Они старые, скучные, серые. Не модно! – свекровь махнула рукой.
Отец посмотрел на меня. В его взгляде было что‑то, отчего мне стало легче. Он всё понимал.
– Я, пожалуй, пройду на кухню, – сказал он. – Дорога дальняя, устал.
На кухне он сел за стол, я поставила чайник. Свекровь не отставала:
– А вы надолго к нам? Или проездом? Работаете ещё или уже на пенсии? Алина говорила, вы учитель. Учителя сейчас мало получают, да? Я вот замдиректора магазина, у меня зарплата хорошая, я детям помогаю. Ипотеку помогла, теперь вот ремонт. А вы, наверное, не можете помогать?
Она говорила и говорила, не замечая, как отец спокойно пьёт чай. Он не оправдывался, не злился. Только изредка кивал.
– Да, на пенсии. Да, учитель. Помогаю, чем могу, – ответил он коротко.
Свекровь хмыкнула.
– Ну, чем можете… Яблоки привезли? Это хорошо, яблоки полезно. А мы в городе привыкли к лучшему.
Отец допил чай, встал.
– Алина, покажешь, где я могу прилечь? Я в гостинице остановлюсь, но сейчас отдохнуть бы часок.
– Пап, зачем в гостинице? У нас же есть комната, – я посмотрела на Диму. Тот отвёл глаза.
– Не стесняйте, дочка. Я не один, – он достал телефон, глянул на экран. – Мне нужно будет пару звонков сделать. По работе.
– По работе? – удивилась свекровь. – Вы же пенсионер, какая работа?
Отец мягко улыбнулся.
– Всякая бывает. Так где прилечь?
Я проводила его в зал, на диван. Он сел, положил руку на телефон. Я присела рядом.
– Пап, прости, что я тебя дёрнула. Но она меня просто добила. Я не знаю, как с ними жить.
– Ничего, дочка. Ты всё правильно сделала. Я здесь, теперь разберёмся. Ты иди, я немного посижу, позвоню кое‑кому.
Я вышла. На кухне свекровь громко обсуждала с Димой мои недостатки. Я слышала обрывки фраз: «…она вечно недовольна… папаша её приехал, теперь будет ныть… надо было сразу сказать, что я делаю ремонт…»
Я вернулась в спальню. Розовые стены давили. Я закрыла глаза и попыталась успокоиться. Отец рядом, значит, всё будет хорошо. Но что он сможет сделать? Он же просто учитель, тихий пенсионер. А свекровь – напористая, наглая, уверенная в своей правоте.
Через полчаса из зала послышался голос отца. Он говорил по телефону. Я невольно прислушалась.
– Да, я в городе. Да, уже посмотрел. Поднимай старые связи, нужно пробить информацию по одному магазину. И по стройфирме, где работал зять. Нет, пока рано. Я скажу.
Голос его звучал совсем иначе – не мягко и устало, а твёрдо, даже жёстко. Я замерла. Магазин? Это про свекровь? Стройфирма зятя – про Диму? Что он задумал?
Я вышла в коридор. Отец стоял у окна в зале, спиной ко мне. Он говорил тихо, но отчётливо.
– Да, Сергеич, сделай запрос по документам. По банковским счетам тоже. Да, по тем временам. Я должен знать, на какие деньги живут. Спасибо, старина. Как приеду – увидимся.
Он убрал телефон и обернулся. Увидел меня, улыбнулся прежней доброй улыбкой.
– Что, дочка? Иди, отдохни. Всё будет хорошо.
– Пап, – прошептала я, – кто ты?
Он подошёл, погладил меня по голове, как в детстве.
– Я твой отец, Алина. Просто твой отец. А остальное не важно. Иди.
Я вернулась в спальню, легла на кровать и долго смотрела в потолок. Розовый, с золотыми вензелями. В голове крутились обрывки разговора. Кто он? Что за связи? Почему говорит о каких‑то документах и банковских счетах?
Утром всё прояснилось. Но не сразу. Сначала был обычный день. Свекровь снова пришла, теперь с шторами. Она развешивала их в спальне, громко комментируя. Дима ушёл на работу. Отец сидел на кухне с чашкой чая и что‑то читал в телефоне.
Вдруг в дверь позвонили. Я открыла. На пороге стоял мужчина в дорогом пальто, с портфелем. Он вежливо спросил:
– Здесь проживает Раиса Ивановна?
– Да, – растерялась я. – А кто вы?
– Я адвокат. Мне нужно с ней поговорить.
Из спальни вышла свекровь.
– Кто там? Адвокат? Какой адвокат? Вы ко мне?
Мужчина представился:
– Я представляю интересы Павла Ивановича, отца Алины. У меня есть несколько вопросов по поводу ремонта, произведённого в данной квартире без согласия собственников. И по поводу происхождения средств, на которые этот ремонт был сделан.
Свекровь побледнела.
– Чего? Какого собственника? Это моя квартира! Я деньги вкладывала!
– Квартира находится в долевой собственности, – спокойно ответил адвокат. – Ваш сын и его супруга. Вы не являетесь собственником. Самовольное переоборудование жилого помещения без согласия всех собственников является нарушением. Кроме того, есть вопросы к законности некоторых финансовых операций, связанных с вашей работой. Вот повестка.
Он протянул ей бумагу. Свекровь схватила её, прочитала, и лицо у неё стало серым.
– Это что за бред? – закричала она. – Какие операции? Я честно работаю!
– Разберутся, – кивнул адвокат и ушёл.
Я стояла в коридоре, не веря своим глазам. Из кухни вышел отец. Спокойный, с чашкой чая.
– Папа… – только и смогла вымолвить я.
– Всё нормально, дочка. Просто небольшое расследование. Я должен убедиться, что твои родственники не представляют опасности.
Свекровь набросилась на него:
– Это ты! Ты подослал! Да кто ты такой, чтобы проверять меня? Я на тебя в суд подам! Я…
– Подавайте, – перебил отец. – Только советую сначала прочитать повестку. Там указано, что проверку инициировал мой давний знакомый, который сейчас работает в следственном комитете. Мы с ним начинали вместе… давно, ещё в девяностые. Так что, Раиса Ивановна, давайте спокойно. Вы мне ничего не сделаете. А вот вы, возможно, имеете проблемы.
Свекровь открывала и закрывала рот, как рыба. Дима, вернувшийся с работы, застыл в дверях.
Я смотрела на отца и не узнавала его. Тихий учитель, пенсионер, который возится в огороде, превратился в кого‑то другого. В того, кто может одним звонком поднять архивы и прислать адвоката.
– Пап, – прошептала я, – кто ты на самом деле?
Он подошёл, обнял меня.
– Я тот, кто всегда защитит свою дочь. Остальное не важно. Идём, собери вещи. Поживёшь пока у меня в гостинице. А эти пусть тут сидят, на своих розовых обоях. Думают. До суда.
Мы зашли в номер гостиницы, и я наконец выдохнула. Небольшая комната с двумя кроватями, старым телевизором в углу и видом на серую многоэтажку показалась мне раем. Здесь пахло чистотой и спокойствием. Не было розовых стен, не было свекрови, не было мужа с его вечно виноватым взглядом.
Отец поставил сумку на пол, подошёл к окну и отдёрнул занавеску.
– Ты как, дочка? – спросил он, не оборачиваясь.
– Не знаю, пап. Я будто в фильм попала. Кто был тот человек? Адвокат? Почему он говорил про какие‑то операции? И про следственный комитет?
Отец помолчал. Потом повернулся и сел на край кровати напротив меня.
– Садись, Алина. Разговор будет долгий.
Я села, чувствуя, как колотится сердце. Отец смотрел на меня своими спокойными серыми глазами, и в них не было ни тени той мягкости, к которой я привыкла.
– Я никогда не рассказывал тебе подробно о своей молодости. Ты была маленькой, потом мама болела, потом… не до того было. Но сейчас придётся.
Он вздохнул.
– В девяностые я не был учителем. Я был… назовём это предпринимателем. У меня был свой бизнес. Небольшой сначала, потом разросся. Торговля, потом производство. Мы с партнёрами подняли несколько заводов. Это было дикое время, дочка. Бандиты, крыши, откаты. Мы выживали как могли.
Я смотрела на его руки – натруженные, с выступающими венами, руки человека, который копался в земле и носил дрова. Не вязались эти руки с рассказами о заводах и бандитах.
– А потом, в двухтысячных, я всё продал. Вышел из дела. Устал, душа заболела. Купил дом в деревне, устроился в школу – у меня ведь педагогическое, я после института год работал, пока бизнесом не занялся. Мама твоя тогда уже болела, я хотел тишины, покоя, чтобы рядом с ней быть. И чтобы ты росла нормальной девочкой, а не дочкой олигарха с кучей проблем.
– Олигарха? – переспросила я глухо.
– Ну, не олигарха, – усмехнулся отец. – Но денег хватало. И связи остались. Хорошие связи, старые. С теми, кто тоже тогда начинал, а сейчас в больших креслах сидит. Я никогда ими не пользовался. До сегодняшнего дня.
– Пап, но зачем? Зачем ты сейчас всё это поднял? Из‑за розовых обоев?
Отец посмотрел на меня серьёзно.
– Из‑за тебя, дочка. Не из‑за обоев. Я давно видел, что ты несчастлива. По телефону слышал. Но ты не жаловалась, не звала. А тут сама позвонила. Значит, совсем прижало. Я приехал и увидел: они тебя сломать пытаются. Свекровь эта наглая, муж твой – тряпка. Им плевать на тебя. Им плевать на твои чувства, на твой труд, на твои любимые обои, которые мы вместе выбирали. Я эти обои помню, Алина. Ты тогда так радовалась. А эта баба их просто выбросила. И никто слова не сказал.
У меня защипало в глазах.
– Но адвокат… проверки… это же слишком, пап. Она, конечно, гадкая, но может, не надо?
– Надо, – твёрдо сказал отец. – Я не буду ничего выдумывать. Если у неё всё чисто – пусть докажет. Но, дочка, я тебе скажу как человек, который в своё время насмотрелся на таких, как она. Эта женщина – хищник. Она чувствует безнаказанность. И будет давить, пока не сломает. Я не дам. И про мужа твоего тоже надо узнать. Где он работает, чем занимается. На какие деньги вы живёте. Мало ли что.
– Дима хороший, пап. Он просто слабый.
– Слабый мужчина, который позволяет матери унижать жену, – не мужчина. Это маменькин сынок. И пока его не припереть к стенке, он не изменится. Может, и тогда не изменится.
Я молчала, потому что в глубине души знала: отец прав.
В номере стемнело. Отец включил торшер, мягкий свет разлился по комнате.
– Ты есть хочешь? – спросил он. – Я внизу видел кафе.
– Не хочу.
– Надо. Пойдём, поедим, а завтра начнём решать.
Мы спустились в маленькое гостиничное кафе. Заказали ужин. Я ковыряла вилкой в тарелке, мысли путались. Отец ел спокойно, изредка поглядывая на телефон.
Вдруг он поднял глаза.
– Знаешь, что мне только что написали? По фирме, где работает твой Дима, действительно есть вопросы. Нехорошие вопросы. Финансовые махинации, уход от налогов. Серьёзные дела. Если проверка начнётся, фирму закроют, а директора могут и посадить.
Я замерла.
– Но Дима же простой менеджер! Он не директор!
– Менеджер, – кивнул отец. – Но если он подписывал документы, если его фамилия где‑то стоит… Он может быть соучастником. Даже не зная.
– Пап, это же ужас! Что делать?
– А ничего. Это не мы начинаем. Это уже идёт. Я только спросил знакомых, а они мне сказали: по этой фирме уже материалы собирают. Так что твой Дима скоро без работы останется. И возможно, с проблемами.
Я отодвинула тарелку. Аппетит пропал совсем.
– Надо ему сказать. Предупредить.
– Зачем? – спокойно спросил отец. – Чтобы он побежал к мамочке? Чтобы она опять тебя во всём обвинила? Нет, дочка. Пусть всё идёт своим чередом. Ты сейчас должна думать о себе. О своей жизни. Хочешь ты жить с человеком, который тебя не защищает, работает в сомнительной конторе и позволяет матери хозяйничать в вашем доме?
Я молчала.
– То‑то же. Поешь. Завтра тяжёлый день.
Утром меня разбудил звонок телефона. Дима.
– Алина, ты где? Я пришёл с работы, тебя нет, вещи собраны! Что происходит?
Я села на кровати. Отец уже не спал, сидел в кресле с чашкой кофе и смотрел в окно.
– Я в гостинице, Дима. С папой. Мы решили пожить пока отдельно.
– Зачем? Из‑за мамы? Ну перебесится она, успокоится! Возвращайся, я поговорю с ней!
– Поговоришь? – горько усмехнулась я. – Дима, ты с ней всю жизнь говоришь. И что изменилось?
– Алина, не глупи. Мы же семья. Я люблю тебя.
– А я тебя – уже не знаю. Ты вчера видел, что пришёл адвокат? Ты слышал, что твою маму вызывают по каким‑то делам? Ты спросил, как я? Нет. Ты молчал. Как всегда.
Дима замолчал. Потом голос его стал злым:
– Это твой папаша всё подстроил! Я знаю! Вы нам мстите! За ремонт! Мама правду говорит – вы неблагодарные!
– Всё, Дима. Пока.
Я отключилась. Руки дрожали. Отец подошёл, накрыл мою ладонь своей.
– Молодец. Так и держись. Сейчас они начнут звонить, угрожать, умолять. Твоя задача – не поддаваться.
И действительно, через час позвонила свекровь. Голос у неё был визгливый, истеричный.
– Алина! Ты что творишь? Твоего отца на меня натравила? Ты знаешь, что у меня на работе проверка? Что меня вызывают в налоговую? Что про фирму Димы спрашивают? Это вы! Вы с папашей своим!
– Раиса Ивановна, я ничего не травила. И папа мой ничего не делал. Это ваши проблемы, не наши.
– Ах не наши? А кто вчера адвоката прислал? Кто про операции говорил? Вы! Думаете, если у вашего папаши связи старые, так можно людей травить? Я на вас в суд подам! Я вас из квартиры выпишу! Вы у меня попляшете!
– До свидания, Раиса Ивановна.
Я нажала отбой. Посмотрела на отца. Он улыбнулся.
– Ну как? Держишься?
– Держусь, пап. Но страшно.
– Страшно – это нормально. Главное – не отступай.
День тянулся медленно. Мы сидели в номере, пили чай, отец рассказывал смешные истории из своей учительской практики. Я пыталась отвлечься, но мысли возвращались к дому, к Диме, к розовым стенам.
Бближе к вечеру снова звонок. Опять Дима. Голос усталый, просящий.
– Алина, можно я приеду? Поговорить надо.
– Зачем?
– Просто поговорить. Я один, без мамы. Пожалуйста.
Я посмотрела на отца. Он кивнул.
– Хорошо. Гостиница «Заря», третий этаж, 314 номер. Приезжай.
Через час Дима сидел напротив меня в кафе при гостинице. Осунувшийся, небритый, глаза красные. Отец остался в номере – сказал, что я должна сама решать.
– Алина, – начал Дима, – я понимаю, что виноват. Надо было сразу маму остановить. Но ты же знаешь, она сильная, она всегда всё решает. Я привык подчиняться.
– Привык, – повторила я. – А я привыкла терпеть. Но больше не могу, Дима.
– Что теперь будет? Ты вернёшься?
– Не знаю. Мне нужно подумать.
– А с мамой что? У неё правда проблемы?
– Правда. Но я к этому отношения не имею. Это её жизнь.
Дима помолчал, потом тихо сказал:
– У меня на работе тоже проблемы. Говорят, фирму закроют. Я могу остаться без денег.
– Сочувствую.
Он посмотрел на меня с надеждой.
– Может, твой папа поможет? У него же связи. Он может поговорить с кем надо, чтобы нас не трогали?
Я чуть не рассмеялась. Вот оно. Не любовь, не раскаяние, а выгода.
– Дима, мой папа не решает такие вопросы. И даже если бы решал – зачем нам помогать людям, которые нас не уважают?
– Мы же семья!
– Были, – сказала я твёрдо. – Иди, Дима. Мне надо подумать.
Он ушёл. А я поднялась в номер и долго сидела на кровати, глядя в стену. Отец не мешал, читал книгу.
Ночью мне приснились розовые стены. Они сжимались вокруг меня, душили. Я проснулась в холодном поту. Села, обхватила колени руками. Рядом завозился отец.
– Не спится, дочка?
– Нет.
– Ты держись. Самое страшное ещё впереди. Но ты справишься. Я рядом.
Я кивнула и посмотрела в окно. За окном начинался рассвет, серый и холодный. Новая жизнь начиналась тоже.
Утро началось с телефонного звонка. Я ещё спала, когда виброзвонок вонзился в утреннюю тишину. Спросонья я не сразу поняла, где нахожусь. Белый потолок, дешёвые гостиничные шторы, на соседней кровати спит отец, укрывшись пледом. Телефон надрывался на тумбочке.
Я взяла трубку. На экране высветилось «Свекровь».
– Алло? – голос у меня был хриплый со сна.
– Алина, это я, – голос Раисы Ивановны звучал непривычно тихо, без обычного напора. – Ты можешь говорить?
Я села на кровати. Отец пошевелился, открыл глаза и вопросительно посмотрел на меня.
– Да, – осторожно ответила я.
– Алина, доченька, я хочу извиниться. Я погорячилась с ремонтом. Глупость сделала, понимаю. Ты прости меня, ради бога.
Я опешила. Это что‑то новое. Свекровь никогда не извинялась. Никогда.
– Раиса Ивановна, вы что‑то хотели?
– Алиночка, я понимаю, ты обижена. Но мы же семья. Димка места себе не находит. Я старалась как лучше, ну ошиблась, с кем не бывает. Давай встретимся, поговорим по‑человечески. Я даже готова обои переклеить обратно, если хочешь. Найду такие же, как были.
Я молчала, переваривая услышанное. Свекровь, которая ещё два дня назад орала про мою неблагодарность, теперь предлагает переклеить обои. Что‑то здесь не так.
– Раиса Ивановна, давайте не сейчас. Мне нужно подумать.
– Конечно, конечно, подумай! – затараторила она. – Но ты только скажи, может, помочь чем? Димка скучает очень. Приходите, посидим, чай попьём. Я пирог испеку. Твой любимый, с капустой.
– Я перезвоню.
Я нажала отбой и посмотрела на отца. Он уже сидел на кровати, накинув рубашку.
– Кто звонил?
– Свекровь. Извиняется. Предлагает переклеить обои обратно.
Отец усмехнулся.
– Чует кошка, чьё мясо съела. Видно, прижало.
– Думаешь, из‑за проверок?
– Уверен. Вчера ей повестку вручили, сегодня с работы звонки пошли. Вот она и забегала. Ты не ведись, дочка. Это не раскаяние, это страх.
Я знала, что отец прав, но где‑то в глубине души шевельнулась надежда. А вдруг? Вдруг она правда поняла? Вдруг можно всё вернуть?
Отец будто прочитал мои мысли.
– Не надейся. Люди не меняются за один день. Тем более такие, как она. Это тактика. Сначала кнут, потом пряник. Не поддавайся.
Я кивнула, но на душе стало муторно. Весь день мы просидели в номере. Я смотрела телевизор, не видя экрана, листала ленту в телефоне, но ничего не читала. Мысли путались. Отец куда‑то уходил на час, вернулся с пакетом продуктов и загадочным видом.
– Будем ужинать, – сказал он, раскладывая на столе сыр, колбасу, хлеб и помидоры. – Ешь давай.
Я жевала без аппетита. Вдруг снова зазвонил телефон. На этот раз Дима.
– Алина, привет, – голос усталый. – Можно я приеду? Один. Поговорить надо серьёзно.
– Мы уже вчера говорили.
– Это другое. Пожалуйста.
Я посмотрела на отца. Он чуть заметно кивнул.
– Приезжай. Мы в том же номере.
Через полчаса Дима сидел напротив меня. Вид у него был ещё хуже, чем вчера: глаза запали, под ними тени, руки мелко дрожали, когда он взял чашку с чаем.
– Что случилось? – спросила я.
Дима глубоко вздохнул.
– У нас на работе обыск был. Сегодня утром. Пришли следователи, всё перерыли, документы изъяли, компьютеры. Директора увезли. Меня тоже допрашивали.
Я почувствовала, как внутри всё похолодело.
– И что ты сказал?
– А что я мог сказать? Я ничего не знаю. Я просто менеджер, делал что скажут. Подписывал бумаги, которые давали. Они говорят, что я тоже могу быть привлечён. Как соучастник.
Он закрыл лицо руками.
– Алина, я влип. Если докажут, что я знал о махинациях, мне грозит срок. Реальный срок. Мама рвёт и мечет, говорит, что это ты и твой отец на нас навели. Но я не верю. Скажи, это не вы?
Я посмотрела на него. В его глазах была такая смесь страха, надежды и отчаяния, что у меня защемило сердце.
– Дима, мы не наводили. Папа только спросил знакомых про вашу фирму, потому что я переживала. А они уже сами сказали, что по ней давно материалы собирают. Это не мы.
– А мама говорит, что её проверка в магазине тоже из‑за вас.
– Её проверка – это её проблемы. Если у неё всё чисто, бояться нечего.
Дима горько усмехнулся.
– У неё не всё чисто. Я случайно узнал: она давно мухлюет с отчётами, не первый год. Боялась, что всплывёт. И вот всплыло.
Я молчала. В голове не укладывалось: свекровь, которая так любила учить всех жить, сама нарушала закон.
– Алина, – Дима поднял на меня глаза, – я понимаю, что не заслужил. Но, может, твой папа может помочь? У него же связи. Если он попросит своих знакомых, может, меня не тронут? Я же не виноват по‑настоящему, я просто работал.
Тут в разговор вмешался отец. Он всё это время сидел в углу комнаты с книгой, но, видимо, внимательно слушал.
– Дима, – сказал он спокойно, – я тебе помогу при одном условии.
Дима оживился.
– При каком? Я всё сделаю!
– Ты оформишь развод с Алиной. Сам. Подашь заявление. И откажешься от претензий на квартиру в её пользу. Всё, что нажито, останется ей. И напишешь расписку, что обязуешься больше никогда не беспокоить её и не приближаться к ней. Тогда я позвоню кое‑кому, и тебя не тронут. Возможно.
Дима побледнел.
– Что? Развод? Но я… я люблю её.
– Любишь? – переспросил отец. – А где была твоя любовь, когда мать твоя уничтожала её любимые вещи? Где была, когда она плакала на лестнице, а ты молчал? Где была, когда ты позволял матери оскорблять её? Не надо про любовь. Ты просто привык, что тебе удобно. С Алиной удобно. Она терпела, не возражала, готовила, убирала. А теперь, когда припекло, ты готов на всё, лишь бы спасти свою шкуру. Так что выбирай: или ты спасаешь себя и оставляешь дочь в покое, или мы расходимся, и ты разбираешься сам.
Дима сидел белый как мел. Я смотрела на него и чувствовала странную пустоту внутри. Отец прав. Если бы он любил, разве он позволил бы всё это?
– Я… я должен подумать, – выдавил Дима.
– Думай, – кивнул отец. – Только быстро. Завтра у меня разговор с моим знакомым. Если я скажу ему, что помощь не нужна, он закроет вопрос. А если скажу, что нужна, – тогда так, как я сказал.
Дима встал, пошатываясь.
– Алина, а ты что скажешь?
Я посмотрела на него долгим взглядом.
– Я скажу то же, что папа. Если ты готов подписать развод и оставить меня в покое – я не буду против. Мне жаль, Дима. Правда жаль. Но жить с тобой после всего я не смогу.
Он вышел, не прощаясь. Дверь за ним закрылась с тихим щелчком. Я повернулась к отцу.
– Пап, ты правда можешь ему помочь?
– Могу, – сказал отец. – Но хочу ли? Посмотрим. Если он согласится на развод – значит, он действительно думает только о себе. Тогда я помогу, но ты будешь свободна. А если откажется – значит, в нём есть хоть капля гордости, и тогда… тогда не знаю. Но вряд ли он откажется.
– Почему?
– Потому что такие, как он, всегда выбирают себя. Только себя.
Ночь прошла тревожно. Я почти не спала, ворочалась с боку на бок. Мысли о Диме, о разводе, о будущем. К утру я приняла решение. Каким бы ни был его выбор, я больше не вернусь в ту квартиру. Не вернусь к нему.
Утром позвонил Дима.
– Я согласен, – сказал он глухо. – На развод. На всё. Пусть твой отец помогает.
Я выдохнула. И почувствовала не боль, а облегчение.
– Хорошо, Дима. Сегодня приедем к нотариусу.
Отец уже был на ногах. Когда я сказала ему, он кивнул.
– Я знал. Собирайся.
Мы поехали к нотариусу. Дима ждал нас у входа, осунувшийся, с серым лицом. Рядом стояла свекровь. Увидев нас, она рванула вперёд.
– Ах вы твари! – закричала она на весь коридор. – Вы сына моего решили разорить! Квартиру отобрать! Я на вас в суд подам! Я вас по миру пущу!
– Заткнись, – вдруг рявкнул Дима. – Заткнись, мама. Ты уже всё разрушила. Хватит.
Свекровь замерла с открытым ртом. Никогда не слышала, чтобы Дима так говорил с матерью. Она захлопала глазами и вдруг заплакала.
– Сынок, что ты… я же для тебя…
– Для меня? – горько усмехнулся Дима. – Ты только для себя. Всегда. Пошли, Алина.
У нотариуса всё прошло быстро. Дима подписал заявление о разводе, согласие на раздел имущества, по которому квартира оставалась мне. Потом написал расписку, что обязуется не приближаться ко мне и не претендовать ни на что. Отец внимательно прочитал каждый документ, кивнул.
– Всё правильно. Теперь можешь считать, что ты свободна, дочка.
Дима стоял у двери, не глядя на меня.
– Твой отец поможет? – спросил он тихо.
– Поможет, – ответила я. – Как обещал.
– Спасибо, – буркнул он и вышел.
Мы остались втроём: я, отец и нотариус, которая заканчивала оформлять бумаги. Через полчаса я вышла на улицу с папкой документов в руках. Свободная. Разведённая. Без мужа, без квартиры, без прошлого.
– Ну что, дочка, – сказал отец, – теперь начинается новая жизнь. С чего хочешь начать?
Я посмотрела на серое небо, на прохожих, спешащих по делам, и вдруг улыбнулась.
– Хочу съездить в ту квартиру и забрать свои вещи. И папины фотографии. И обои те, что остались. Пусть хоть кусочек памяти останется.
– Поехали.
Квартира встретила меня тишиной и запахом розовой краски. В спальне всё ещё кричали стены. Я прошла в комнату, открыла шкаф, достала коробку с остатками моих любимых обоев. Прижала к себе. Потом сняла с полки альбом с фотографиями – мама, папа, я маленькая. Всё, что мне дорого.
В коридоре раздался звук ключа. Вошла свекровь. Увидела меня, замерла. Мы молча смотрели друг на друга.
– Ты чего пришла? – спросила она зло, но в голосе уже не было прежней уверенности.
– За вещами, – ответила я спокойно. – Не волнуйтесь, я быстро. Квартира ваша. Вернее, Димина теперь. Я здесь больше не живу.
Она хотела что‑то сказать, но я перебила:
– И не надо ничего говорить. Всё уже сказано. Прощайте, Раиса Ивановна.
Я вышла, не оглядываясь. Отец ждал внизу, в машине такси. Когда я села, он взял меня за руку.
– Ты молодец, дочка. Сильная. Вся в меня.
– В тебя, пап. Спасибо, что приехал.
– Я всегда приеду, – сказал он. – Всегда.
Мы вернулись в гостиницу поздним вечером. Я поставила коробку с остатками обоев в угол, альбом с фотографиями положила на тумбочку. Отец молча разогрел ужин в микроволновке, поставил передо мной тарелку.
– Ешь, дочка. Завтра новый день, новые заботы.
Я послушно взяла вилку, но кусок в горло не лез. Перед глазами стояло лицо Димы, когда он подписывал бумаги. Серое, осунувшееся, с затравленным выражением. И свекровь, которая орала в коридоре, а потом вдруг замолчала и заплакала. Странно, но мне не было её жаль. Совсем.
– Пап, – спросила я, – ты правда поможешь Диме?
– Правда, – ответил отец, не поднимая глаз от тарелки. – Я дал слово. Но не сразу. Пусть немного понервничает, походит под следствием. Это полезно. Может, хоть чему‑то научится.
– А если его посадят?
– Не посадят. Я поговорю с кем надо. Но сначала пусть почувствует, что такое ответственность. Он мужик или кто? Всю жизнь за мамину юбку прятался. Пора взрослеть.
Я вздохнула.
– А со свекровью что будет?
Отец отложил вилку и посмотрел на меня внимательно.
– А тебе не всё равно? Она тебе кто теперь? Никто. Чужая тётка, которая вломилась в твою жизнь и всё испортила. Пусть сама выпутывается. Если у неё проблемы с налогами – это её проблемы. Я в это вмешиваться не буду. И тебе не советую.
– Но она мать Димы.
– И что? Дима теперь тоже никто тебе. Бывший муж. Ты думай о себе, Алина. О себе и о своём будущем. Хватит уже жить чужими проблемами.
Я молча кивнула. Отец прав, конечно. Но внутри всё равно было муторно. Слишком много всего навалилось за последние дни. Развод, переезд, розовые стены, адвокаты, проверки. Голова шла кругом.
Ночью мне снова приснилась спальня. Только теперь стены были не розовые, а серые, мои любимые. Я стояла посреди комнаты и гладила их рукой, чувствуя шероховатую фактуру. А потом стены начали осыпаться, и за ними показалась свекровь – огромная, с лицом, перекошенным злобой. Я проснулась в холодном поту.
За окном уже светало. Отец спал, тихо посапывая. Я села на кровати, обхватила колени руками и долго сидела так, глядя в серый рассвет.
Утром я решила: хватит сидеть сложа руки. Надо искать жильё, работу, новую жизнь. В конце концов, мне всего двадцать восемь, у меня есть образование, опыт. Я справлюсь.
– Пап, я поеду сниму квартиру, – сказала я за завтраком. – Не могу больше в гостинице.
– Правильно, – одобрил отец. – Я с тобой.
– Пап, ты же уедешь скоро. У тебя дома дела.
– Никуда я не уеду, пока ты не устроишься. Дела подождут.
Я хотела возразить, но он уже доставал телефон.
– Сейчас позвоню знакомому риелтору. Есть у меня один человечек, надёжный.
Я удивилась, но смолчала. За те дни, что отец был рядом, я поняла: у него гораздо больше знакомых и связей, чем я думала. И он умеет их использовать.
К вечеру мы уже смотрели квартиру. Небольшая студия на окраине, но чистая, светлая, с новым ремонтом. Белые стены, деревянный пол, маленькая кухня. Я сразу представила, как поставлю здесь диван, повешу полки, разложу фотографии.
– Беру, – сказала я риелтору.
Тот улыбнулся.
– Хороший выбор. Хозяйка хорошая, проблем не будет.
Отец одобрительно кивнул.
– Молодец, дочка. Решительно.
В тот же вечер мы перевезли мои вещи из гостиницы. Немного, всего пара сумок да коробка с обоями. Когда я раскладывала их по полкам, наткнулась на альбом. Открыла его и замерла.
На первой странице была мама. Молодая, красивая, с длинными волосами. Она сидела на крыльце нашего деревенского дома и смеялась. Рядом стоял отец, обнимал её за плечи. Я перевернула страницу. Дальше я, маленькая, с бантами, первый класс. Потом выпускной, потом институт, потом свадьба.
Свадьба. Мы с Димой, молодые, счастливые, дурашливые. Я в белом платье, он в костюме. Свекровь стоит рядом, улыбается, но глаза у неё колючие. Тогда я не замечала. А теперь вижу.
Я захлопнула альбом и отложила в сторону. Не хочу вспоминать.
Отец подошёл, положил руку на плечо.
– Всё наладится, дочка. Вот увидишь.
– Наладится, пап. Я знаю.
Прошла неделя. Я устроилась на работу – не по специальности, в небольшой офис, секретарём. Зарплата маленькая, но на первое время хватит. Отец собирался уезжать – дома его ждали хозяйство, сад, его привычная жизнь. Мы сидели на кухне моей новой квартиры, пили чай.
– Пап, спасибо тебе за всё. Если бы не ты…
– Если бы не ты, сама бы справилась, – перебил он. – Просто нужно было время. И поддержка. Я рад, что смог быть рядом.
– А про свекровь ничего не слышно?
Отец усмехнулся.
– Слышно. У неё проверка идёт, нашли какие‑то нарушения. Если повезёт, отделается штрафом. Если нет – могут и уголовное дело завести. Но это уже не наше дело.
– А Дима?
– А Дима сидит без работы. Фирму закрыли, директора посадили под подписку. Диму пока не трогают, но нервы у него ни к чёрту. Звонил мне вчера, просил помощи. Я сказал, что помогу, но не сразу. Пусть походит, подумает о жизни.
– Он про меня спрашивал?
– Спрашивал. Я сказал, что ты живёшь своей жизнью и не хочешь его видеть. Он, кажется, расстроился. Но ничего, переживёт.
Я молчала, глядя в окно. За окном был вечер, зажигались фонари. Город жил своей жизнью, равнодушный к моим проблемам.
– Пап, а ведь я его любила. Правда любила. Думала, навсегда.
– Знаю, дочка. Но любовь любовью, а уважение – отдельно. Без уважения нет семьи. Ты это запомни.
Я кивнула.
На следующий день я провожала отца на вокзал. Он стоял у вагона, держа в руке билет.
– Ты это, дочка, – сказал он, – если что – звони сразу. Не терпи. Я приеду.
– Хорошо, пап.
– И не вздумай к ним возвращаться. Ни под каким видом. Ты теперь свободный человек. Строить свою жизнь. И не оглядывайся на прошлое.
– Не буду.
Отец обнял меня, поцеловал в макушку и зашёл в вагон. Поезд тронулся. Я стояла на перроне и смотрела вслед, пока огни не скрылись в темноте.
Домой возвращалась пешком. Шла медленно, вдыхая осенний воздух. Листья шуршали под ногами, в воздухе пахло дымом и сыростью. Я думала об отце, о маме, о своей жизни. Впереди было неизвестно что, но впервые за долгое время мне не было страшно.
В подъезде меня ждал сюрприз. На скамейке, прямо у двери, сидел Дима. Осунувшийся, небритый, в старой куртке. Увидел меня – вскочил.
– Алина!
Я остановилась.
– Дима, ты что здесь делаешь?
– Я тебя жду. Долго уже. Можно поговорить?
– О чём нам говорить? Всё уже сказано. Документы подписаны.
– Алина, прошу тебя, выслушай. Я понимаю, что виноват. Во всём виноват. Но я не могу без тебя. Давай всё начнём сначала. Я ушёл от мамы, снял комнату, работу ищу. Я изменюсь, честно.
Я смотрела на него и чувствовала странную пустоту. Ни боли, ни злости, ни жалости. Только усталость.
– Дима, ты опоздал. Надо было меняться раньше. Когда мать твоя обои клеила, когда она меня оскорбляла, когда ты молчал. Тогда надо было. А сейчас поздно.
– Не поздно! Мы же любили друг друга!
– Любили, – согласилась я. – Но ты убил эту любовь. Своим молчанием. Своей трусостью. Я не хочу больше.
Он шагнул ко мне, попытался взять за руку, но я отдёрнула.
– Не трогай меня. Уходи, Дима. И больше не приходи. Иначе я вызову полицию.
Он замер, глядя на меня с отчаянием.
– Ты правда так можешь?
– Могу. Уходи.
Он постоял ещё секунду, потом развернулся и пошёл к выходу. У двери обернулся.
– Я всё равно буду бороться за тебя.
– Не надо, – сказала я тихо. – Не трать силы.
Дверь за ним закрылась. Я поднялась в свою квартиру, закрыла дверь на все замки и долго стояла в прихожей, прислонившись лбом к холодной стене.
Прошёл ещё месяц. Осень вступила в свои права, за окнами лил дождь, ветер срывал последние листья. Я втянулась в работу, познакомилась с коллегами, даже пару раз ходила с ними в кафе. Жизнь налаживалась.
Отец звонил каждый вечер, рассказывал про свои дела, про сад, про соседей. Спрашивал про меня, про работу, про самочувствие. Я чувствовала его поддержку даже на расстоянии.
Про Диму и свекровь я старалась не думать. Но новости приходили сами. Сначала позвонила бывшая соседка, тётя Зина, и рассказала, что Раису Ивановну уволили с работы, теперь она сидит дома и скандалит с сыном. Потом я случайно встретила в магазине общую знакомую, которая сообщила, что Дима устроился на стройку разнорабочим, потому что больше никуда не берут – из‑за той фирмы у него в трудовой теперь пятно.
Мне было всё равно. Или я себя в этом убеждала.
Однажды вечером, когда я сидела с книгой, в дверь позвонили. Я посмотрела в глазок – и отшатнулась. На площадке стояла свекровь. Постаревшая, осунувшаяся, в старом пальто, с мокрым от дождя платком на голове.
Я не открывала. Она позвонила снова, потом забарабанила кулаком.
– Алина, открой! Я знаю, ты дома! Поговорить надо!
Я молчала. Сердце колотилось где‑то в горле.
– Алина, умоляю! Я прощения пришла просить! Я всё поняла! Ты прости меня, дуру старую!
Я сжала руки в кулаки. Не открывать. Не поддаваться. Она лжёт. Она всегда лжёт.
– Алина, Христом богом прошу! Димка пропадает, я одна, работы нет, жить не на что! Помоги!
Я подошла к двери вплотную.
– Раиса Ивановна, уходите. Я ничем не могу вам помочь.
– Можешь! Твой отец может! Он связи имеет, пусть попросит за меня! Я всё верну, отработаю, только не дайте пропасть!
– Мой отец вам ничего не должен. И я не должна. Вы сами выбрали свою жизнь. Уходите, или я вызову полицию.
За дверью стало тихо. Потом свекровь зарыдала. Громко, навзрыд, как ребёнок.
– Алина, ну пожалей ты меня, старуху! Ну что тебе стоит?
Я прислонилась спиной к двери и закрыла глаза. В голове пронеслись все её слова, все оскорбления, все унижения. Розовые стены, сорванные обои, равнодушие Димы. Нет. Хватит.
– Прощайте, Раиса Ивановна. Больше не приходите.
Я отошла от двери, прошла в комнату и села на диван. Рыдания за дверью продолжались ещё минут десять, потом стихли, потом хлопнула входная дверь подъезда.
Я сидела и смотрела в стену. Белую, чистую, мою. Через час позвонил отец.
– Дочка, как ты?
– Нормально, пап. Свекровь приходила. Плакала, просила прощения.
– И ты?
– Не открыла.
– Молодец. Правильно. Ничего не изменилось. Она просто испугалась. Как только всё устаканится, снова станет прежней. Такие люди не меняются.
– Я знаю, пап. Знаю.
Ночью мне снова приснилась спальня. Только теперь стены были не розовые и не серые. Они были белыми. Чистыми. Пустыми. Я стояла посреди комнаты и чувствовала покой.
А потом я проснулась и поняла: всё будет хорошо.
Прошёл год. Целый год с того дня, как я стояла на перроне и смотрела вслед уходящему поезду с отцом. Тогда мне казалось, что жизнь разбита на мелкие осколки и никогда уже не склеится. А теперь я сидела в своей маленькой уютной студии, пила утренний кофе и смотрела в окно. За окном был октябрь, золотая осень, яркое солнце и чистое небо.
Многое изменилось за этот год. Я больше не работала секретарём. Отец, сам того не желая, снова помог – его знакомый искал толкового помощника в небольшую дизайнерскую студию. Я рискнула, пришла, показала свои старые наброски, рассказала про обои, которые так любила. Меня взяли стажёром. А через полгода я уже вела свои первые небольшие проекты.
Квартира моя постепенно наполнялась жизнью. Я купила диван, который давно хотела, большой и мягкий, серый, в тон стенам. На стенах появились полки с книгами и фотографиями. Мама, папа, я в детстве, несколько снимков с институтскими подругами. И ни одной фотографии с Димой. Я их все убрала в коробку и задвинула на антресоль. Не хотелось вспоминать.
Коробка с остатками тех самых обоев так и стояла в углу. Я иногда подходила к ней, гладила рукой край рулона и вспоминала, как мы с отцом ездили за ними за город. Тёплые воспоминания. Без боли.
Отец звонил каждый вечер, ровно в девять. Мы говорили о погоде, о его саде, о моей работе. Иногда он рассказывал смешные истории про своих учеников – он ведь так и продолжал работать в школе, не захотел бросать. Голос у него был спокойный, родной, и после этих разговоров я всегда засыпала с лёгким сердцем.
Про Диму и свекровь я почти ничего не знала. Почти – потому что новости иногда приходили сами. От соседей, от общих знакомых, из случайных разговоров в транспорте. Дима так и работал на стройке, жил один в съёмной комнате. С матерью они, говорят, разругались вусмерть. Раиса Ивановна после увольнения долго не могла найти работу – из‑за проверок и ухода с такой должности её никуда не брали. В конце концов устроилась продавщицей в маленький магазинчик, но, по слухам, долго там не продержалась – характер тот же, а возможностей больше нет.
Иногда я думала: а могло ли всё сложиться иначе? Если бы она тогда не влезла с ремонтом, если бы Дима заступился, если бы… Но потом трясла головой, отгоняла эти мысли. Прошлого не вернуть. Да и не хочу я его возвращать.
Однажды вечером, когда я вернулась с работы, в дверь позвонили. Я посмотрела в глазок – и сердце ёкнуло. На площадке стояла Раиса Ивановна. Совсем не такая, как в прошлый раз. Ещё более постаревшая, сгорбленная, в дешёвом пальто, с полиэтиленовым пакетом в руках.
Я не открывала. Она позвонила снова, потом постучала.
– Алина, открой, пожалуйста. Я ненадолго. Просто поговорить.
Я молчала.
– Алина, я знаю, что ты меня ненавидишь. Имеешь право. Но я не за себя пришла. За Димку. Он совсем плох. Пьёт, работу потерял, в больницу попал. Врачи говорят – если так дальше пойдёт, долго не протянет. Просит тебя увидеть. Хоть одним глазком.
Я прислонилась лбом к двери. Перед глазами поплыли картинки: Дима, каким я его знала когда‑то, весёлый, улыбчивый, влюблённый. Дима, который стоял и молчал, пока мать клеила розовые обои. Дима, который подписывал бумаги у нотариуса с серым лицом.
– Раиса Ивановна, я не могу. Я не хочу его видеть. Пусть живёт свою жизнь, а я буду жить свою.
– Алина, доченька, ну пожалей ты его! Он же любит тебя! Он всё понял, он кается! С тех пор как вы расстались, он сам не свой. Работал как проклятый, а потом сорвался. Ты ему нужна!
– Я ему не нужна была, когда мать меня унижала. Я ему не нужна была, когда он молчал. Пусть теперь сам справляется. Я здесь ни при чём.
– Алина, ну как ты можешь? Мы же семья!
Я горько усмехнулась, хоть она и не видела.
– Какая же мы семья, Раиса Ивановна? Вы меня никогда семьёй не считали. Я для вас была прислугой, которую можно унижать и переделывать под себя. А когда я осмелилась возразить – вы меня возненавидели. Нет у нас с вами семьи. Идите.
За дверью повисла тишина. Потом я услышала всхлипывания.
– Господи, за что мне это? – прошептала свекровь. – За что?
– Это вы у Бога спросите, – ответила я. – И у себя. До свидания.
Я отошла от двери, прошла в комнату и села на диван. Руки дрожали. Сердце колотилось где‑то в горле. Я взяла телефон, набрала отца.
– Пап, привет.
– Привет, дочка. Что случилось? Голос странный.
– Свекровь приходила. Говорит, Дима в больнице, пьёт, просит меня увидеть.
Отец помолчал.
– И что ты?
– Не открыла. Сказала, чтобы уходили.
– Правильно. Это не твоя проблема. Ты его пожалеешь, а он опять за своё. Такие люди не меняются, пока сами не захотят. А он, видно, не захотел.
– Пап, а может, зря я? Может, надо было пойти, поговорить?
– Алина, послушай меня. Ты сделала всё, что могла. Ты давала ему шансы. Много шансов. Он их не использовал. Теперь твоя задача – беречь себя. Свою жизнь. Своё будущее. Ты не обязана спасать всех, кто тонет. Особенно тех, кто сам плыть не хочет.
Я вздохнула.
– Ты прав, пап. Просто тяжело.
– Знаю, дочка. Держись. Я с тобой.
Мы попрощались. Я положила телефон и долго сидела, глядя в стену. Белую, чистую, спокойную. Потом встала, подошла к окну. За окном зажигались фонари, люди спешили по домам. Обычный вечер, обычная жизнь.
Прошло ещё два месяца. Наступила зима, выпал снег, город закружился в предновогодней суете. Я работала, встречалась с подругами, иногда ходила в кино. Жизнь текла спокойно и размеренно. Дима и свекровь всё реже всплывали в мыслях.
Однажды, перед самым Новым годом, я зашла в супермаркет за продуктами. Стояла в очереди в кассу, листала ленту в телефоне. И вдруг услышала знакомый голос.
– Алина?
Я подняла глаза. Передо мной стоял Дима. Я его сначала не узнала – так он изменился. Исхудавший, бледный, с запавшими глазами, одетый в старую куртку. В руках корзина с дешёвыми продуктами – хлеб, молоко, макароны.
– Дима… – только и смогла вымолвить я.
– Привет, – он улыбнулся, но улыбка вышла жалкой. – Как ты? Я слышал, у тебя всё хорошо. Работаешь, квартиру снимаешь.
– Да, всё нормально. А ты как?
– А я… да видишь. – Он развёл руками. – Мать умерла месяц назад. Сердце не выдержало, говорят. Остался один. Работы нет, здоровья тоже. Вот, живу как‑то.
Я почувствовала, как внутри что‑то оборвалось. Свекровь умерла? Эта громкая, властная, вечно всем недовольная женщина? Как странно устроена жизнь.
– Соболезную, – сказала я тихо. – Хотя ты знаешь, какие у нас были отношения.
– Знаю. Она сама виновата. Я ей говорил, не лезь, а она… – он махнул рукой. – Ладно, что теперь. Ты прости меня, Алина. За всё прости. Я дурак был, тряпка. Молчал, когда надо было говорить. Потерял тебя. Теперь понимаю, но поздно.
Я смотрела на него и не знала, что сказать. Жалости не было. Была только усталая грусть.
– Дима, я тебя прощаю. Правда. Забудь. Живи дальше.
– Попробую, – он кивнул. – Спасибо. И… счастливого Нового года.
– Счастливого.
Он развернулся и пошёл к выходу. Я смотрела ему вслед, пока он не скрылся за дверью. Потом расплатилась за продукты и вышла на улицу. Морозный воздух обжёг лицо, снег скрипел под ногами. Я шла домой и думала о том, как быстро летит время. И как мало в нём остаётся от прошлого.
Вечером я позвонила отцу, рассказала про встречу. Он выслушал, помолчал.
– Ну вот и всё, дочка. Круг замкнулся. Теперь ты точно свободна.
– Свободна, пап. Только грустно почему‑то.
– Это нормально. Пройдёт. Всё проходит.
Мы поговорили ещё немного, и я легла спать. Спала крепко, без снов.
Новый год я встречала с подругами в кафе. Было весело, шумно, мы пили шампанское, танцевали, смеялись. Под бой курантов я загадала желание: чтобы всё плохое осталось в старом году, а в новом – только хорошее.
Утром первого января я проснулась поздно, с лёгкой головой и улыбкой. Подошла к окну – за окном искрился снег, дети лепили снеговика во дворе. Хорошее начало.
Через неделю я решила сделать ремонт. Совсем небольшой, просто переставить мебель и добавить красок. Заехала в строительный магазин за краской. Долго выбирала цвет, перебирала образцы. И вдруг увидела их. Мои любимые обои. Те самые, цвета топлёного молока с нежной фактурой. Они всё ещё продавались.
Я купила один рулон. Просто так, на память. Принесла домой, поставила в угол, рядом с коробкой от старых. Стояла и смотрела на них, и на душе было тепло.
В феврале отец приехал в гости. На две недели, сказал. Мы встретили его на вокзале, он обнял меня крепко, как в детстве.
– Ну, показывай своё хозяйство, дочка.
Мы приехали в мою квартиру. Отец ходил, разглядывал, одобрительно кивал.
– Хорошо у тебя. Со вкусом. Сама делала?
– Сама. Немного ты помог.
– Я только подтолкнул. Всё остальное ты сама.
Вечером мы сидели на кухне, пили чай с пирожками, которые он привёз. За окном падал снег, в комнате горел торшер, было уютно и спокойно.
– Пап, а расскажи ещё раз про свою молодость, – попросила я. – Про те времена, когда ты бизнесом занимался.
– Да что рассказывать? – усмехнулся он. – Было и прошло. Главное, что я тебя вырастил, маму сберёг, сколько мог. А теперь вот внуков жду.
– Пап! – засмеялась я. – Каких внуков? У меня и мужа нет.
– Найдётся. Ты теперь умная, с опытом. Такого, как Дима, не выберешь. Настоящего найдёшь.
Я улыбнулась.
– Посмотрим.
Перед сном я стояла в своей спальне, смотрела на серые стены, на полки с книгами, на фотографии. Вспомнила ту ночь в гостинице, когда отец впервые сказал, что поможет. Вспомнила его звонок, который всё изменил. Подошла к телефону, набрала его номер. Он ответил почти сразу.
– Что, дочка? Случилось что?
– Нет, пап. Просто хочу сказать спасибо. За всё. Если бы не ты, я бы так и жила в розовых стенах.
Он засмеялся.
– А ты бы их всё равно перекрасила. Рано или поздно. Ты сильная.
– Спасибо, пап.
– Спокойной ночи, дочка.
– Спокойной.
Я положила трубку и подошла к стене. Белой, чистой, моей. Провела по ней рукой. Иногда, чтобы начать новую жизнь, нужно позволить кому‑то сильному разрушить старую до основания. А иногда – просто дать отпор. И неважно, какой у тебя голос – громкий или тихий. Важно – что за ним стоит.
В прихожей звякнул телефон – отец забыл его, когда ходил за пирожками. Я взяла аппарат, чтобы отнести ему, и вдруг замерла. На экране высветилось уведомление о пропущенном вызове. С моего номера. Я улыбнулась и пошла в комнату, где отец читал книгу.
– Пап, ты телефон забыл. И тебе звонили.
– Кто? – спросил он, не поднимая глаз.
– Я звонила.
Он поднял голову, посмотрел на меня, и в глазах его блеснули смешинки.
– Важные новости?
– Самые важные, пап. Что я тебя люблю.
Он отложил книгу, встал и обнял меня. Крепко, как в детстве.
– И я тебя, дочка. И я тебя.
За окном падал снег. В комнате было тепло. А розовые стены остались в прошлом, где им и место.