В тот вечер я ненавидела весь мир. И его тоже. Горе-жених мой, Славка, хлопнул дверью так, что штукатурка посыпалась с косяка, и укатил к друзьям пить самогон. Сказал напоследок, что я дура и что у него характер творческий, а я его не понимаю. Мы ругались почти каждый день, но в этот раз было особенно мерзко. Я сидела на общей кухне в нашем общежитии, размазывала слёзы по щекам и курила в форточку, чтобы дым не шёл в коридор. Часы показывали начало второго ночи.
Общежитие у нас было старое, коридорного типа. На этаже двадцать комнат, одна уборная на всех и кухня с двумя плитами, вечно залитыми чем-то пригоревшим. К ночи здесь стихало. Только где-то за стеной играла музыка, да батареи парового отопления щёлкали, как кости. Я докуривала уже третью сигарету, когда услышала шаги.
Она вошла тихо, не поздоровалась. В руке у неё была бутылка портвейна, та самая, с красной этикеткой, которую в ларьке продавали за копейки. Я знала её в лицо. Женщина жила в двадцать седьмой комнате, в самом конце коридора. Имени её никто не знал. Соседки говорили, что она дворником работает, что живёт уже год, но ни с кем не общается. Вечерами, когда все улягутся, она выходила на кухню, пила портвейн и смотрела в окно. Иногда я видела её из своей комнаты, когда выходила в туалет. Молчаливая, худая, с седыми волосами, собранными в жидкий пучок. Лет ей было, наверное, под пятьдесят, но выглядела она старше.
В ту ночь она подошла к столу, села напротив меня и поставила бутылку между нами. Я шмыгнула носом, отвернулась, вытерла щёки. Неловко было, что она видит меня в таком состоянии. Но она не смотрела на меня. Она смотрела в окно, за которым была чернота и редкие огни соседних пятиэтажек.
Помолчали. Потом она достала из кармана замызганного пальто мятую газету, вытащила из неё гранёный стакан, налила портвейна доверху и придвинула стакан ко мне.
– Пей, – сказала она голосом хриплым, прокуренным. – Полегчает.
Я покачала головой. Не хотелось.
– Ты пей, – повторила она. – Я не отравлю. Мне тебя травить незачем.
Она налила себе в тот же стакан, отпила половину, поморщилась. Достала папиросу, прикурила от спички, чиркнув ею о край стола.
Я смотрела на неё и думала: что ей надо? Чего она пришла? Но спрашивать не решалась.
Она молча курила, глядя в сторону. И вдруг, ни с того ни с сего, заговорила.
– Видишь, какое дело, девка, – начала она, и голос её звучал ровно, будто она читала по бумажке. – Я вот тоже когда-то плакала. Сильнее твоего плакала. Да только слёзы мои никому не нужны были.
Я подняла глаза. Она смотрела прямо на меня, и взгляд у неё был тяжёлый, немигающий.
– Хочешь, расскажу? – спросила она.
Я не знала, что ответить. Не хотелось слушать чужие истории, своих проблем выше крыши. Но она уже не ждала моего ответа.
– В середине девяностых, – сказала она, – решила я свой бизнес открыть. Строительный. Образование у меня было высшее, инженер-строитель. Умная была. Фирму открыла по установке окон, витражей из алюминия. И дело пошло. Заказы посыпались. Монтажники у меня работали, молодые ребята, непьющие, ответственные. Сама по двенадцать часов пахала, с заказчиками встречалась, объекты курировала. Деньги потекли рекой.
Она замолчала, затянулась папиросой. Я слушала, забыв про свои слёзы.
– Тридцать пять лет мне тогда было. Мужик у меня был. Клава, кладовщиком на той же фирме. Только работать он не хотел. С утра материал выдаст, вечером соберёт, и всё. А то и это не мог – то потеряет, то сломает. Я пашу, а он деньги мои тратит. Рестораны, шмотки дорогие. А приду домой в девять вечера – мне ещё у плиты стоять. А он с трёх часов дома сидит. Ненавидеть я его стала. Сильно.
Она отпила ещё портвейна.
– Предложила развестись. Хотела отдать ему половину от фирмы, машину и комнату в общежитии купить отдельную. Не согласился. Второй раз предложила – опять отказался. А в третий раз он мне под дых ударил. Прямо здесь, – она ткнула себя пальцем в живот. – Я согнулась, дышать не могу, а он мне кулаком в бок. Упала на пол, ртом воздух ловлю. А он наклонился и шепчет: «Что, захотела откупиться? Тысячи мне подсунуть, а сама миллионы загребать? Ещё раз про развод заговоришь – мозги вышибу».
Я смотрела на неё, чувствуя, как холодок пробегает по спине. Голос у неё был спокойный, как будто она про погоду рассказывала.
– Я ведь никогда битая не была, – продолжала она. – Испугалась до смерти. Схватила ключи и выбежала. Села в машину и не знаю, куда ехать. Родители мои умерли, никого родных нет. И тут вспомнила про бабу Настю. Это двоюродная бабка моя, в деревне жила, километров за сорок от города. Мать моя рассказывала, что она ведьма. Настоящая. Её в деревне все боялись. Я к ней после смерти родителей один раз приезжала, гостинцы возила, так она меня в дом не пустила. Сказала: «Приезжай, когда сама поймёшь, что надо». И вот я поняла.
Она налила себе ещё портвейна, выпила залпом.
– Приезжаю к ней вечером. Зима, мороз, часов десять уже. А она стоит у калитки. В лохмотьях каких-то, на клюку опирается. Я из машины вышла, поздороваться хотела, а она мне: «Слёзы вытирай и дай мне вещь мужа, что у тебя в машине есть». Я в бардачке порылась, а там портсигар его, серебряный. Отдала. Она взяла и говорит: «Уезжай. Помогу. Потом приедешь».
Я слушала, затаив дыхание. На кухне было тихо, только батареи щёлкали.
– Через три дня муж пропал, – сказала женщина. – Прихожу с работы, а его нет. Утром нет, вечером нет. Заявление написала, искали его. По телевизору показывали, в газетах печатали. Нету. И никто его не видел. Ни одного свидетеля. Три года прошло. Я и думать забыла. Бизнес процветал, денег куры не клюют. Только счастья не было.
Она замолчала. Достала новую папиросу, прикурила. Руки у неё слегка дрожали.
– А потом я Серёжу встретила. Молодой, двадцати восьми лет. Из деревни. Учился заочно, перебивался случайными заработками. Я его машиной задела возле супермаркета. Чуть-чуть, ногу ему помяла. В травмпункт отвезла, разговорились. Предложила к себе на фирму работать. И всё. Закружилось. Любила я его так, как первого не любила. Одела, обула, машину купила. Думала, навсегда.
Я видела, как меняется её лицо. Злоба в нём появилась, тёмная, тяжёлая.
– А он гулял от меня. Через год в командировку поехала, решила пораньше вернуться, сюрприз сделать. Вернулась, а он в моей постели с девчонкой. Я в дверь посмотрела и увидела, как он на неё смотрит. Столько страсти, сколько у меня с ним никогда не было. Я тихо дверь закрыла, взяла его кепку, с которой он не расставался, и опять к бабе Насте поехала. И не плакала я уже. Ликовала внутри. Хотела, чтобы он тоже сгинул.
– И что? – вырвалось у меня.
– И сгинул, – ответила она. – Только через две недели нашёлся. В лесу, в одних трусах, всего клещами искусанного. Разум потерял. В психушке лежит до сих пор. Ходячий овощ.
Я смотрела на неё в упор. Мне стало страшно. По-настоящему страшно.
– А первый муж? – спросила я. – Где он?
Она усмехнулась, но усмешка вышла невесёлая.
– Бабка сказала, что черти его увели. Рыбу ловить. Утопили зимой в реке. И никто не видел, хотя видели. Просто черти им головы затуманили. А Серёжу лешему отдала. Да только он крещёный оказался, выжил. Но душа его там осталась.
У меня мурашки побежали по коже. Я хотела сказать, что это бред, что так не бывает, но слова застряли в горле.
– А потом бабка умерла, – продолжала женщина. – Позвала меня перед смертью, а я не поехала. Испугалась. И всё рухнуло. Долги, заказов нет, работяги разбежались. Кто ногу сломал, у кого астма открылась. Всё прахом пошло. Фирму продала за копейки. Осталась без всего. Теперь вот здесь живу, пью каждый день и смерти жду.
Она допила остатки портвейна прямо из горлышка, поставила пустую бутылку на стол.
– Пятьдесят мне почти, – сказала она тихо. – А жизни нет. И зачем я тогда к бабке поехала? Мужик мой первый хоть и лодырь был, а смерти такой не заслужил. А Серёжка? Ему сейчас тридцать четыре, он в палате милосердия лежит, никому не нужный. У него дети могли быть. А я что натворила?
Она встала, запахнула пальто. Посмотрела на меня сверху вниз.
– Вот так, дочка. Теперь ты знаешь. А я пойду помирать. Сегодня, наверное.
Я хотела сказать, чтобы она не говорила глупостей, что всё обойдётся. Но язык не повернулся. Она вышла из кухни, и шаги её затихли в конце коридора.
Я ещё долго сидела, смотрела на пустую бутылку. Потом пошла к себе, легла, но уснуть не могла. Всё думала о её рассказе. Чушь какая-то, думала я. Бабка-ведьма, черти, леший. Спилась баба, вот и мерещится. Под утро я всё же задремала.
Через три дня, возвращаясь с работы, я встретила в коридоре соседку из двадцать шестой. Та спросила:
– Ты слышала? Баба Настя-то, дворничиха наша, померла. Сердце остановилось.
Я остановилась как вкопанная.
– Какая баба Настя? – переспросила я. – Её же никто не знал.
– Ну та, из двадцать седьмой, – ответила соседка. – Старуха, что вечно пила. Имени её никто не знал, а оказывается, Настей звали. Баба Настя.
Я пошла в свою комнату, закрыла дверь и села на кровать. В голове стучало: она знала. Она знала, что умрёт. Она сказала, что идёт помирать. И ушла.
Хоронили её за счёт государства. Я не пошла. Но потом кто-то сказал, что на могиле у неё даже имени нет, только бетонный столбик с номером. И что никто не пришёл с ней проститься.
Никто, кроме меня. А я не пришла.
После похорон бабы Насти прошло три дня. В общежитии всё было по-старому: соседи ругались в очереди в туалет, на кухне вечно кто-то курил, а в конце коридора, у двадцать седьмой комнаты, стало тихо. Новую жиличку пока не заселяли. Я старалась не думать о той ночи, о рассказе, о пустой бутылке портвейна на столе. Но мысли возвращались. Особенно по вечерам, когда я оставалась одна.
Славка мой, с которым мы тогда разругались, вернулся на следующий же день. Помирились. Но отношения наши стали какими-то пустыми. Я смотрела на него и думала: а что я вообще о нём знаю? Что будет через год, через пять? Я ловила себя на том, что вспоминаю рассказ бабы Насти про мужа, который только деньги тратил да по ресторанам ходил. Славка был не лучше. Тоже пил, тоже гулял, тоже считал, что я должна его понимать и ждать.
В ту ночь, когда баба Настя умерла, мне приснился сон. Будто я стою на общей кухне, а за окном не ночь, а какая-то серая муть. И в этой мути я вижу её. Она стоит у плиты, спиной ко мне, и варит что-то в кастрюле. Я хочу подойти, но не могу сдвинуться с места. Она оборачивается медленно так, и лица у неё нет. Вообще нет. Гладкое место, как у куклы. И голосом бабы Насти, тем самым хриплым, говорит: «Ты не думай, что я тебе просто так рассказала. Ты запомни. Всё запомни. Пригодится». Я проснулась в холодном поту.
Через неделю я не выдержала. Пошла к комендантше, попросила ключ от двадцать седьмой комнаты. Сказала, что баба Настя обещала мне перед смертью одну вещь отдать, а я забыла. Комендантша, тётя Зина, посмотрела на меня подозрительно, но ключ дала. Сказала только: «Вещи её всё равно никто не забирает. Родни нет. Всё в казну пойдёт, как положено».
Комната была маленькая, метров двенадцать. Обшарпанные стены, узкая кровать, тумбочка, платяной шкаф. На подоконнике засохший цветок в горшке. В воздухе пахло сыростью и табаком. Я села на табуретку и огляделась. Что я здесь ищу? Сама не знала. Может, хотела понять, кто она была на самом деле.
Я открыла тумбочку. Там лежали старые газеты, пара ложек, кружка с отбитой ручкой. И маленькая жестяная коробка из-под леденцов. Я открыла её. Внутри лежала фотография. Пожелтевшая, старая, с загнутыми краями. На фотографии была молодая женщина в красивом платье, стоящая рядом с мужчиной в костюме. Они улыбались. Женщина была очень похожа на бабу Настю, только молодая, красивая, с живыми глазами. Рядом с ней стоял высокий парень, светловолосый, с открытым лицом. А с другой стороны, чуть поодаль, стояла старуха в тёмном платке, с клюкой. Лицо у старухи было суровое, тёмное, глаз почти не видно из-под нависших бровей. Я перевернула фотографию. На обратной стороне карандашом было написано: «Я, Серёжа и баба Настя. 1998 год».
У меня мороз по коже пошёл. Так вот она какая, та самая баба Настя, ведьма из деревни. А парень, Серёжа... Неужели тот самый, которого потом в лесу нашли? Я всмотрелась в его лицо. Молодой, красивый, улыбается. Ничего не предвещает.
Я спрятала фотографию в карман. Больше в тумбочке ничего не было. В шкафу висело старое пальто, пара кофт, на полу стояли стоптанные ботинки. На верхней полке лежал свёрток. Я достала его. В свёртке оказалась мужская кепка. Старая, выцветшая, но ещё крепкая. Я держала её в руках и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. Та самая кепка, которую баба Настя, та, что рассказывала мне историю, взяла у Сергея перед вторым походом к ведьме. Значит, она сохранила её. Зачем? На память? Или боялась выбросить?
Под кепкой лежала тетрадь в клеточку, обычная школьная тетрадь, потрёпанная, с засаленными уголками. Я открыла её. Страницы были исписаны мелким, убористым почерком. Почерк был неровный, дрожащий, будто писала рука человека, который еле держит перо.
Я села на кровать и начала читать.
«1998 год. Декабрь. Сегодня я ездила к бабе Насте. Сама не знаю, зачем. Наверное, чтобы спросить про мужа. Он пропал три дня назад. Милиция ищет, но я-то знаю, что не найдут. Потому что баба Настя его забрала. Я сама ей отдала портсигар. И вот теперь сижу и думаю: а правильно ли сделала? Злой он был, бил меня, денег жалко. Но человек всё-таки.
Я вспомнила тот вечер, когда поехала к ней. Зима была лютая, мороз под сорок. Я ехала на своей машине, старой «девятке», и всё время думала: а жива ли она? Ведь ей уже сто лет, наверное. Но мать говорила, что баба Настя не простая, что её даже смерть не берёт, пока она сама не захочет.
Деревня называлась Старые Выселки. Я там не была лет десять, с тех пор как мать умерла. Дорогу еле нашла, все указатели снегом завалило. Въехала в деревню, а там ни огонька. Тьма, хоть глаз выколи. Только в самом конце улицы, у леса, светится одно окошко. Я туда и поехала.
Дом у бабы Насти был старый, но крепкий. Забор высокий, калитка заперта. Я посигналила. Никто не выходит. Я вышла из машины, подошла к калитке, хотела постучать. И тут она из темноты выходит. Я даже не заметила, откуда. Стоит у калитки, на клюку опирается, смотрит на меня. Глаза у неё в темноте светятся, как у кошки.
— Здравствуйте, баба Настя, — говорю. — Это я, Надька, внучка ваша двоюродная, Марьина дочь.
Она молчит, смотрит. Потом говорит:
— Знаю, кто ты. Зачем приехала?
Я и рассказала ей всё. Про мужа, про бизнес, про то, как он меня бил и разводиться не даёт. И про портсигар рассказала, что он в машине валяется.
Она слушала, не перебивала. А потом говорит:
— Давай портсигар.
Я побежала к машине, нашла в бардачке, принесла. Она взяла его, повертела в руках, спрятала под шаль.
— Всё, — говорит. — Уезжай. Через три дня его не будет.
Я опешила.
— Как не будет? — спрашиваю. — Уедет, что ли?
Она усмехнулась.
— Уедет, — говорит. — Далеко уедет. Навсегда. Ты этого хотела?
Я молчала. Хотела ли я, чтобы он исчез навсегда? Сама не знала. Я просто хотела, чтобы он не мешал мне жить.
— А как? — спросила я.
— Не твоего ума дело, — ответила баба Настя. — Ступай. И не приезжай больше, пока сама не пойму, что надо.
Я уехала. И всю дорогу трясло. И от холода, и от страха.
А через три дня муж пропал. Как сквозь землю провалился. И ведь странное дело: когда я в милицию заявление писала, вдруг вспомнила, что в тот самый вечер, когда я к бабе Насте ездила, он домой поздно пришёл. Я уже спала, услышала, как дверь хлопнула. А утром он был сам не свой. Сидел на кухне, смотрел в одну точку и всё спрашивал: «А кто это в углу стоит? Ты видишь?». Я тогда не придала значения, думала, перепил. А теперь думаю: может, уже тогда они за ним пришли?»
Я перевернула страницу. Дальше шли записи за другие дни. Про бизнес, про заказы, про то, как она одна тянет всё. Но между строк постоянно проскальзывало одно имя: баба Настя.
«1999 год. Март. Сегодня мне приснился муж. Будто стоит он по пояс в воде, в реке, и смотрит на меня. А вокруг него рыбы плавают, трутся об него. И лицо у него белое-белое, как у покойника. И губы шевелятся, будто сказать что-то хочет, но не слышно. Я проснулась вся в поту. И так мне страшно стало, так страшно... Неужели он там, на дне? Неужели баба Настя и правда его утопила?
Я поехала в Старые Выселки. Сама не знаю зачем. Может, хотела убедиться, что всё это бред, что бабка просто сумасшедшая и мужа убили какие-нибудь бандиты. Но когда я приехала, бабы Насти дома не было. Соседка сказала, что она в лес ушла, за травами. И добавила шёпотом: «Ты, милая, поаккуратней с ней. Она тут одного мужика в прошлом году сглазила, так он через месяц утоп. Никто не знает, как, а она знает. Мы её боимся».
Я уехала ни с чем. И целый год старалась не думать. Работа, заказы, деньги. Всё как в тумане».
Я читала дальше. Записей было много. Про встречу с Сергеем, про любовь, про счастье. И вдруг запись, от которой у меня сердце пропустило удар.
«2001 год. Июль. Сегодня я опять была у бабы Насти. Во второй раз. И опять привезла вещь. Теперь кепку Серёжину. Не могу простить ему измену. Не могу забыть, как он на неё смотрел. Глаза горели, как у кота. На меня так никогда не смотрел. Дура я, дура старая. Думала, молодой полюбит, оценит. А он просто пользовался.
Баба Настя встретила меня у калитки. Смотрит на меня и головой качает.
— Опять приехала? — спрашивает. — Не нарадуешься?
Я молча отдала кепку. Она взяла, понюхала, как собака.
— Этот крещёный, — говорит. — Его просто так не возьмёшь. Но можно попробовать. Только учти, девка, это тебе даром не пройдёт. Всё в жизни возвращается.
Я тогда не поняла. Думала, про деньги говорит. А она про другое.
— Делай, — сказала я. — Хочу, чтобы его не было.
Она посмотрела на меня долго-долго. Глаза у неё были чёрные, бездонные.
— Будь по-твоему, — сказала. — Только запомни: если крещёный, леший его не возьмёт до конца. Выживет. Но лучше бы ему не выживать.
Я не придала значения. Уехала. А через три дня Серёжа пропал».
Дальше шли страницы, исписанные уже не ровным почерком, а какими-то каракулями. Буквы прыгали, строчки наползали друг на друга.
«Нашёлся. В лесу. В трусах. Глаза пустые. Не говорит, не ест, не ходит. В психушке лежит. Я каждый день езжу, смотрю на него и плачу. Господи, что я наделала? Зачем? Зачем я послушалась бабку? Лучше бы я его простила, лучше бы ушла сама, чем такое.
Я поехала к бабе Насте в последний раз. Хотела спросить, можно ли всё вернуть. Она стояла у калитки, ждала меня.
— Не вернёшь, — сказала. — Поздно. Душа его там осталась, у лешего. А тело живо, потому что крещёный. И будет так жить, пока не помрёт. И ты будешь за ним смотреть. Потому что это твой грех.
Я упала на колени, просила прощения. А она смотрела на меня сверху вниз и молчала.
— Ты не за ним приглядывать будешь, — сказала наконец. — Ты за своим страхом приглядывать будешь. Он теперь с тобой навсегда. А я скоро помру. И когда помру, всё, что я тебе дала, вернётся к тебе сторицей.
— Что вернётся? — не поняла я.
— Сила, — сказала баба Настя. — Моя сила. Я тебе её передала, когда ты первый раз приехала. Ты думала, я просто так портсигар взяла? Я через него тебя к себе привязала. Теперь ты вместо меня. И жить тебе осталось ровно столько, сколько ты проживёшь с этой тяжестью. А когда помрёшь, придут за тобой. И за всё спросят.
Я не помню, как уехала. Кажется, я ничего не соображала от ужаса. А через три месяца пришла телеграмма, что баба Настя умерла. Я не поехала на похороны. Побоялась. И вот теперь я здесь, в этой комнате, пишу эти строки и знаю, что скоро умру. Чувствую. Сердце уже не то, и мысли путаются. И каждую ночь они снятся: муж в реке, Серёжа в лесу. И баба Настя стоит между ними и смотрит на меня».
На этом записи обрывались. Дальше были чистые листы.
Я закрыла тетрадь и сидела не двигаясь. За окном уже стемнело. В коридоре кто-то прошёл, хлопнула дверь. А я всё сидела и смотрела на пожелтевшие страницы.
Значит, та женщина, что рассказывала мне свою историю на кухне, была не просто баба Настя-дворник. Она была той самой Надькой, внучкой ведьмы. И она знала, что умрёт. Знала, что сила ведьмы перешла к ней. И, может быть, знала, что эта сила теперь ищет нового хозяина.
Я сунула тетрадь и фотографию в карман куртки, быстро вышла из комнаты, заперла дверь и почти бегом направилась к себе. Всю дорогу мне казалось, что кто-то смотрит мне в спину. Я обернулась. Коридор был пуст. Только в самом конце, у окна, колыхнулась занавеска. Сквозняк, наверное.
Ночью я долго не могла уснуть. Читала и перечитывала тетрадь, разглядывала фотографию. Смотрела на молодую женщину в красивом платье, на светловолосого парня, на старуху с клюкой. И думала: а где теперь этот Серёжа? Жив ли ещё? И что будет с той силой, про которую писала Надя?
Под утро я всё же задремала. И приснился мне сон. Будто стою я на общей кухне, а за окном не ночь, а белый-белый туман. И в этом тумане кто-то стоит. Я всматриваюсь, а это она, баба Настя. Только не старая, а молодая, как на фотографии. Стоит и смотрит на меня. И губами шевелит беззвучно. А я слышу:
— Ты запомнила? Всё запомнила? Теперь твоя очередь.
Я проснулась от собственного крика. В комнате было темно. Сердце колотилось, как бешеное. Я включила свет, посмотрела на тетрадь, лежащую на столе. И вдруг поняла, что должна найти Сергея. Того самого, из леса. Должна увидеть его своими глазами.
Три дня я не находила себе места. Тетрадь бабы Насти, так я про себя называла ту женщину, лежала под подушкой. По ночам я доставала её и перечитывала отдельные строки, всматривалась в фотографию, пытаясь найти в молодом улыбающемся парне хоть что-то общее с тем страшным описанием, которое она оставила. Сергей. Тот самый, которого нашли в лесу. Тот самый, который лежит где-то в психушке уже который год и не помнит даже, как держать ложку.
Я решила, что должна его найти. Сама не понимала зачем. Может, хотела убедиться, что всё это правда, что такой человек действительно существует. А может, хотела увидеть воочию, чем заканчиваются такие истории, когда обычные люди решают обратиться к ведьмам.
Славка мотал головой и крутил пальцем у виска.
– Ты чего, сдурела? – спросил он, когда я сказала, что еду в психбольницу. – Какое тебе дело до чужого психа? Нашла себе развлечение.
Я не стала объяснять. Он бы не понял. Он вообще ничего не понимал из того, что со мной происходило в последнее время. Ему было важно, чтобы ужин был готов и чтобы я не мешала ему смотреть телевизор.
Я начала с того, что обзвонила все психоневрологические диспансеры в городе и области. Называла имя и фамилию – Сергей, фамилии в тетради не было, только имя. Везде отвечали, что без фамилии и года рождения найти не могут. Тогда я вспомнила, что в тетради было написано про 2001 год, когда его нашли. Значит, он там лежит с 2001-го. Я снова взялась за телефон.
На четвёртый день мне повезло. В одной из районных больниц, за сорок километров от города, женщина-регистратор долго копалась в картотеке, а потом сказала:
– Есть у нас такой. Поступил в июле две тысячи первого. Без документов, без имени. Назвался Сергеем, но фамилию назвать не мог. Мы его так и записали – Сергей Неизвестный. А вы кто ему будете?
Я сказала, что дальняя родственница, что только недавно узнала о его судьбе. Женщина вздохнула:
– Приезжайте. Только вряд ли он вас узнает. Он у нас в тяжёлых.
На следующий день я поехала. Утром, пока Славка ещё спал, я оделась потеплее, сунула в карман фотографию и тетрадь и вышла на остановку. Автобус шёл долго, больше часа, по разбитой дороге, мимо заснеженных полей и редких деревень. За окнами было серо, небо низкое, тяжёлое. Я смотрела на мелькающие берёзы и думала о том, что увижу.
Больница оказалась старым двухэтажным зданием из красного кирпича, обнесённым высоким забором с колючей проволокой. КПП, решётки на окнах. Я показала паспорт, сказала, к кому, и меня пропустили. Внутри пахло лекарствами, хлоркой и ещё чем-то кислым, тяжёлым. Коридоры были длинные, пустые, только из-за закрытых дверей доносились странные звуки – то ли бормотание, то ли всхлипы.
Заведующая отделением, полная женщина в белом халате, посмотрела на меня устало.
– Редко к нам приезжают, – сказала она. – Лежит он у нас давно. Никто не навещает. Деньги на содержание из области присылают, как за инвалида детства оформили. А вы, говорите, родственница?
– Двоюродная сестра, – соврала я. – Только недавно узнала.
– Что ж, пойдёмте. Только предупрежу сразу: он не говорит, не реагирует, за собой не следит. Лежит и смотрит в потолок. Иногда стонет, но редко. Врачи говорят, что это глубокая форма кататонии после тяжёлого шока. Что с ним случилось – неизвестно. Нашли в лесу, голого, искусанного. Месяц в обычной больнице лежал, а потом сюда.
Мы прошли по коридору, свернули в узкую галерею. Заведующая открыла тяжёлую дверь ключом.
– Четвёртая палата, – сказала она. – Заходите, я тут подожду.
Я вошла. Палата была небольшая, на четыре койки. Две пустовали, на одной лежал скрюченный старик, на другой, у окна, сидел человек. Сидел на кровати, поджав под себя ноги, и раскачивался вперёд-назад. Он был худой, очень худой, в больничной пижаме, которая висела на нём мешком. Лицо заросло щетиной, волосы длинные, нечесаные, седые почти наполовину. Я подошла ближе.
Это был он. Я узнала его по фотографии. Тот же разрез глаз, тот же прямой нос. Только тогда, на снимке, это был молодой красивый парень, а сейчас – старик лет пятидесяти, с пустыми глазами. Он смотрел сквозь меня, в стену, и раскачивался. Губы его шевелились, но звука не было.
Я села на стул рядом. Долго смотрела на него, не зная, что сказать. В руках я держала фотографию, ту самую, где он стоял рядом с Надей и старой бабой Настей.
– Сергей, – позвала я тихо.
Он не отреагировал. Продолжал раскачиваться.
– Сергей, я принесла вашу фотографию. Помните? Вот вы, вот Надя, вот баба Настя.
Я протянула снимок к его лицу. На мгновение мне показалось, что его глаза дрогнули. Раскачивание прекратилось. Он замер. Потом медленно, очень медленно повернул голову и посмотрел на фотографию. Смотрел долго, минуту, две. А потом поднял глаза на меня.
У меня сердце ушло в пятки. В его взгляде появилось что-то осмысленное. Он смотрел прямо на меня, и в этом взгляде было столько боли, столько ужаса, что я чуть не закричала.
Он открыл рот. Из горла вырвался хрип, сиплый, страшный. Он пытался что-то сказать, но не мог. Руки его задрожали, он схватил меня за запястье. Пальцы у него были ледяные, костлявые, но сжал он сильно, до боли.
– Че-рти, – выдохнул он вдруг. Одно слово, разделённое на два слога, вырвавшееся из самого нутра. – Че-рти... там... баба... баба Настя...
Я отшатнулась, вырвала руку. Вскочила со стула. Он смотрел на меня, и по лицу его текли слёзы. Он плакал, беззвучно, открытым ртом, как плачут дети, которые не умеют говорить.
Из коридора вбежала заведующая.
– Что случилось? – спросила она, глядя на меня. – Он вас испугал?
Я не могла говорить, только качала головой. Сергей снова начал раскачиваться, но теперь он смотрел не в стену, а на меня. Смотрел и плакал.
– У него никогда такой реакции не было, – удивлённо сказала заведующая. – Обычно он вообще ни на что не реагирует. Что вы ему показали?
– Фотографию, – выдохнула я. – Старую фотографию.
– Странно. Давно его так не трясло. Пойдёмте, лучше выйти.
Она вывела меня в коридор. Я шла, не чувствуя ног. В голове стучало одно слово, которое он произнёс. Черти. Баба Настя. Значит, он помнит. Где-то там, в глубине его разрушенного сознания, живёт тот ужас, который он пережил в лесу.
Заведующая довела меня до выхода. Уже на пороге я остановилась.
– А можно узнать, – спросила я, – кто платит за его содержание? Вы сказали, из области, но кто именно оформил?
Женщина посмотрела на меня внимательно.
– Женщина одна. Оформляла его как инвалида детства, все документы делала. Приезжала первое время часто, а потом перестала. Года два назад последний раз была. Мы уж думали, умерла. А что?
– Как её звали? – спросила я, хотя уже знала ответ.
– Надежда. Надежда Петровна. Фамилию сейчас не вспомню, но в документах есть. А что?
– Ничего, – ответила я. – Просто знакомая.
Я вышла на улицу. Морозный воздух ударил в лицо, но мне всё равно было жарко. Надежда Петровна. Та самая Надя, что рассказывала мне историю на кухне. Она приезжала к нему. Она платила за него. А потом перестала. Потому что умерла.
Я села на скамейку у ворот больницы и долго сидела, глядя на серое небо. Значит, всё правда. Каждое слово, написанное в тетради, каждое слово, сказанное мне в ту ночь. И Сергей – не выдумка, не плод пьяного воображения. Он вот он, за этими стенами. Живой. И мёртвый одновременно.
Домой я вернулась поздно вечером. Славка уже спал, на столе остыл ужин. Я не стала есть. Прошла в комнату, закрыла дверь, достала тетрадь. Долго смотрела на последние страницы, на дрожащие строчки, которые писала умирающая женщина.
«Теперь ты вместо меня», – вспомнила я слова бабы Насти из дневника.
И вдруг мне стало по-настоящему страшно. Я вспомнила, как Сергей схватил меня за руку. Как смотрел на меня. Как плакал. Кого он увидел во мне? Меня или ту, другую, что привела его к гибели?
Ночью мне опять приснился сон. Будто я иду по больничному коридору. Длинному, бесконечному. Из-за дверей доносятся стоны и шёпот. Я иду к четвёртой палате, открываю дверь. На кровати сидит Сергей. Но это не тот Сергей, что сегодня. Это молодой парень с фотографии. Он улыбается и протягивает ко мне руки. А за его спиной, в углу, стоят двое. Один в воде, по пояс, в чёрной реке. Второй – в сером тумане, с пустыми глазами. И между ними – она. Баба Настя. Старая, с клюкой. Смотрит на меня и кивает.
– Теперь твоя очередь, – говорит она. – Иди к нам.
Я проснулась от собственного крика. В комнате было темно. Рядом ворочался Славка, бормотал что-то сквозь сон. Я села на кровати, обхватила колени руками и просидела так до утра.
Утром я приняла решение. Я должна узнать всё до конца. Должна понять, что случилось с Сергеем на самом деле. И что случилось с мужем Нади, которого утопили черти в зимней реке. Я должна поехать в ту деревню. К дому бабы Насти.
Я решила ехать на следующий же день. Славка только рукой махнул, когда я сказала, что уезжаю на пару дней. Ему было всё равно, лишь бы я деньги на продукты оставила. Я собрала рюкзак, сунула туда тетрадь и фотографию, надела самый тёплый пуховик и отправилась на автовокзал.
Деревня Старые Выселки значилась в расписании только один раз в день. Автобус уходил в семь утра, обратно в четыре. Я взяла билет туда и обратно, хотя не знала, успею ли за один день. Но оставаться там на ночь не хотелось. Страшно было даже думать об этом.
Автобус был старый, дребезжащий, с запотевшими окнами. Ехали в основном бабушки с корзинами да пара мужиков в ватниках. Я сидела у окна, смотрела, как городские многоэтажки сменяются частными домами, потом полями, потом лесом. Дорога петляла, автобус трясло на ухабах. За окнами мелькали заснеженные берёзы, редкие деревни с покосившимися избами. Чем дальше мы уезжали от города, тем тяжелее становилось небо. Серое, низкое, оно давило на землю, как крышка.
Через час с небольшим автобус свернул с асфальта на грунтовку. Нас затрясло так, что я чуть не стукнулась головой о потолок. Бабушки заохали, мужики выматерились. Я вцепилась в поручень и смотрела в окно. Лес подступал всё ближе. Сосны, высокие, тёмные, стояли вдоль дороги стеной. Между ними было черно, даже снег там казался серым.
— Старые Выселки, — крикнул водитель, останавливаясь прямо посреди дороги. — Кому надо, выходите.
Я вышла. Автобус фыркнул и уехал, оставив меня одну на заснеженной дороге. Вокруг было тихо. Так тихо, что звон в ушах стоял. Деревня начиналась сразу за поворотом. Несколько десятков домов, разбросанных по обе стороны улицы. Большинство из них выглядели заброшенными: заколоченные окна, провалившиеся крыши. Только в некоторых шёл дым из труб.
Я пошла по улице, проваливаясь в снег. Ноги сразу замёрзли, но я не останавливалась. Мне нужно было найти дом бабы Насти. В дневнике Надя писала, что он стоит в самом конце улицы, у леса.
Я шла и считала дома. Двенадцатый, тринадцатый, пятнадцатый. Улица кончалась, а впереди был только лес. И последний дом. Старый, почерневший от времени, с высоким забором. Калитка была заперта на висячий замок. Забор местами покосился, но в целом выглядел крепче, чем у других. Я постояла, разглядывая дом. Окна заколочены досками крест-накрест. Над крышей возвышалась печная труба, из которой давно не шёл дым.
Я обошла забор. Сбоку была калитка поменьше, и она оказалась не заперта. Петли заскрипели так, что я вздрогнула. Зашла во двор. Здесь всё заросло бурьяном, торчащим из-под снега. У крыльца стояла перевёрнутая телега, рядом куча какого-то хлама. Дверь в дом была приоткрыта.
Я поднялась на крыльцо, толкнула дверь. Она открылась со скрипом. Внутри пахло сыростью, плесенью и ещё чем-то сладковатым, тяжёлым. Я перешагнула порог и оказалась в тёмных сенях. Пришлось включить фонарик на телефоне, чтобы хоть что-то видеть.
Сени были завалены старыми вёдрами, коромыслом, связками сушёных трав, которые висели под потолком. Травы были старые, рассыпающиеся, при малейшем движении с них сыпалась труха. Я прошла дальше, толкнула следующую дверь.
Это была горница. Большая комната с русской печью в углу. Печь была холодная, чёрная от сажи. Вдоль стен стояли лавки, в углу висели иконы, тёмные, почти невидимые в полумраке. На столе, покрытом выцветшей скатертью, стояла глиняная кружка и лежал кусок хлеба, превратившийся в камень. Время здесь остановилось.
Я медленно обошла комнату. В шкафу стояла посуда, висела одежда. Всё старое, но какое-то живое, будто хозяева вышли на минуту и должны вернуться. Я подошла к печи. На лежанке лежал ворох тряпок, похожий на постель. Рядом стояла клюка. Та самая, с которой баба Настя ходила.
Я взяла клюку в руки. Дерево было тёплым, будто его только что держали. Я отшатнулась, положила на место. Сердце колотилось где-то в горле.
За печью я заметила дверь. Маленькая, низкая, почти незаметная. Я толкнула её. За ней была лестница, ведущая в подпол. Чёрная дыра, из которой тянуло холодом и сыростью. И запахом. Тем самым сладковатым, который я почувствовала ещё в сенях. Там, внизу, что-то было.
Я посветила фонариком. Ступени вели вниз, в темноту. Деревянные, скользкие от времени. Я сделала шаг, потом второй. Лестница заскрипела. Ещё шаг. И ещё.
Подпол оказался большим, гораздо больше, чем сам дом. Стены были земляные, укреплённые досками. Вдоль стен стояли банки с соленьями, покрытые толстым слоем пыли. Но не это привлекло моё внимание. В центре подпола стоял большой деревянный стол, а на столе лежало что-то, накрытое тряпкой.
Я подошла. Руки дрожали. Я протянула руку и сдёрнула тряпку.
Это был портсигар. Серебряный, старый, с выгравированными инициалами. Тот самый. Который Надя отдала бабе Насте в первый раз. Я узнала его по описанию из дневника.
Рядом лежала кепка. Та самая, Серёжина, которую она привезла во второй раз. И ещё что-то. Несколько вещей, которых я не знала. Старый нож, пучок засохшей травы, фотография. Я взяла фотографию. На ней была Надя. Молодая, счастливая, в красивом платье, стоящая рядом с мужчиной. С тем самым, первым, который потом пропал. Они улыбались. А за их спинами, чуть поодаль, стояла баба Настя. Та самая, старая, с клюкой.
Я смотрела на фотографию и чувствовала, как холод ползёт по спине. Значит, всё это время вещи лежали здесь. Баба Настя хранила их. Как трофеи. Как доказательства.
Я хотела положить фотографию на место, но в этот момент услышала звук. Сверху, из дома, донеслись шаги. Кто-то ходил по горнице. Шаги были тяжёлые, медленные, шаркающие. Как у старого человека.
Я замерла. Кровь стучала в висках так громко, что казалось, её слышно во всём доме. Шаги приближались к двери в подпол.
Я прижалась к стене, выключила фонарик. Темнота стала абсолютной. Только маленький квадрат света сверху, от открытой двери в горницу. И в этом квадрате показалась тень.
Тень двигалась медленно. Спускалась по лестнице. Я слышала дыхание. Хриплое, тяжёлое, с присвистом.
Я зажмурилась, боясь пошевелиться. Шаги стихли. Кто-то стоял внизу, в нескольких метрах от меня. Я чувствовала на себе взгляд. Тяжёлый, немигающий.
— Ты пришла, — раздался голос. Старческий, скрипучий, но в то же время знакомый. Я слышала его раньше. На кухне, в ту ночь.
Я открыла глаза. В темноте, метрах в двух от меня, стояла она. Баба Настя. Та самая, что умерла три месяца назад. Она стояла, опираясь на клюку, и смотрела на меня. Лицо её было серым, как земля, глаза чёрные, без белков. Изо рта шёл пар, хотя в подполе было холодно.
— Ты пришла, — повторила она. — Я знала, что придёшь.
Я хотела закричать, но голос пропал. Я хотела бежать, но ноги не слушались. Я стояла и смотрела на неё, не в силах пошевелиться.
— Не бойся, — сказала она. — Я не трону. Я уже не трону. Я пришла сказать тебе то, что не успела сказать той, другой.
— Наде? — выдохнула я.
— Ей. Дура она была. Думала, что сила просто так даётся. Думала, что можно попользоваться и забыть. А сила, она назад просится. Она через вещи приходит. Через кровь. Я ей передала, а она не захотела брать. Убежала. Спряталась. Думала, отсидится. А сила всё равно своё взяла. Довела её до ручки. До бутылки. До могилы.
Баба Настя шагнула ближе. Я вжалась в стену.
— А теперь ты здесь. Ты взяла тетрадь. Ты взяла фотографию. Ты пришла к Серёже. Ты уже внутри. Сила почувствовала тебя. Она теперь ищет, к кому прилепиться.
— Я не хочу, — прошептала я. — Я ничего не хочу.
— А никто не спрашивает, — усмехнулась она. — Так всегда было. Одна уходит, другая приходит. Я её от бабки своей получила. А бабка от своей. А теперь ты.
Она протянула ко мне руку. Рука была серая, костлявая, с длинными жёлтыми ногтями. Я закричала. Закричала так, как не кричала никогда в жизни.
И проснулась.
Я сидела на полу в подполе, прижавшись спиной к холодной земляной стене. Вокруг было темно, только фонарик валялся рядом и светил куда-то в угол. Я была одна. Никакой бабы Насти не было. Только стол с вещами, только портсигар и кепка.
Я схватила фонарик, вскочила и бросилась к лестнице. Взлетела по ступеням, выскочила в горницу, пробежала сени, вылетела на крыльцо. Во дворе было светло. Серый зимний день, снег, тишина.
Я бежала по улице, проваливаясь в сугробы, не чувствуя холода. Добежала до остановки, упала на скамейку и долго сидела, пытаясь отдышаться. Сердце колотилось где-то в горле, руки тряслись.
Автобус пришёл через полчаса. Я села на своё место и всю дорогу смотрела в окно, не видя ничего. В голове стучало одно: она была там. Она приходила. Или не приходила? Может, мне показалось? Может, это от страха?
Я залезла в рюкзак. Тетрадь была на месте. Фотография тоже. И ещё кое-что. В рюкзаке лежал портсигар. Тот самый, серебряный. Я не помнила, как взяла его. Я не брала его. Но он был здесь.
Я вытащила портсигар, повертела в руках. Тяжёлый, холодный. На крышке инициалы: А.П. Кто такой А.П.? Муж Нади? Я открыла крышку. Внутри было пусто. Только на внутренней стороне крышки кто-то нацарапал иголкой: «Прости».
Я закрыла портсигар и спрятала обратно. Решила, что подумаю об этом потом. Когда буду дома. Когда смогу прийти в себя.
Но дома было не легче. Славка опять где-то гулял, в комнате было холодно и пусто. Я сидела на кровати, смотрела на портсигар и думала о том, что сказала баба Настя. Сила ищет, к кому прилепиться.
Я взяла тетрадь, открыла на последней странице. Там, где Надя писала дрожащей рукой: «Теперь ты вместо меня». И вдруг поняла, что под этими словами есть ещё одна строчка. Мелкая, почти невидимая, будто написанная высохшими чернилами. Я поднесла тетрадь к лампе.
«Берегись портсигара. В нём главная сила. Кто возьмёт его, тот станет следующим».
Я выронила тетрадь. Портсигар лежал на столе, поблёскивал в свете лампы. И мне показалось, что он пульсирует. Тихо, едва заметно, как живой.
Я схватила его, хотела выбросить в окно, но рука замерла. Не смогла. Что-то не дало мне разжать пальцы.
Я положила портсигар обратно на стол и долго сидела, глядя на него. За окном стемнело. В коридоре зашумели соседи. Обычная жизнь шла своим чередом. Но для меня ничего уже не было обычным.
Я взяла телефон. Набрала номер справочной психбольницы. Долго ждала, пока ответят. Наконец, женский голос сказал:
– Слушаю.
– Скажите, – спросила я, – а как там Сергей Неизвестный? Который из четвёртой палаты?
Пауза. Потом голос ответил:
– А вы кто?
– Я родственница. Была у него вчера.
Ещё одна пауза.
– Странно, – сказал голос. – А нам сегодня утром звонили из морга. Он ночью умер. Сердце остановилось. Удивительно, что вы не знаете. Мы же всех оповещаем.
Я положила трубку. Посмотрела на портсигар. На тетрадь. На фотографию, где молодой Серёжа улыбается и ничего не знает о своей судьбе.
Он умер. В ту ночь, когда я была в доме бабы Насти. В ту ночь, когда она приходила ко мне.
Я закрыла глаза и вдруг явственно услышала её голос:
– Крещёный выжил, только разум забрали. А когда помрёт, душа его вернётся. И будет искать, к кому прийти.
Я открыла глаза. В комнате было тихо. Только часы тикали на стене. Тик-так. Тик-так.
Я взяла портсигар. Снова открыла. И вдруг увидела то, чего не замечала раньше. На внутренней стороне крышки, рядом с царапиной «Прости», проступила ещё одна надпись. Будто проявилась от тепла моих рук.
«Приходи ко мне».
Я захлопнула портсигар и швырнула его на кровать. Вскочила, заметалась по комнате. Что делать? Куда бежать?
За окном завыл ветер. Где-то в коридоре хлопнула дверь. И в этом хлопке мне почудились шаги. Тяжёлые, шаркающие. Приближающиеся к моей двери.
Я не спала третьи сутки. Вернее, спала урывками, проваливаясь в тяжёлую чёрную пустоту и выныривая из неё с криком. Каждый раз, закрывая глаза, я видела одно и то же: Сергея, сидящего на больничной койке, его пустой взгляд, его слёзы. А потом его лицо менялось, становилось молодым, как на фотографии, и он тянул ко мне руки, и изо рта у него вырывался тот самый хрип: «Че-рти...».
Портсигар лежал на столе. Я перепробовала всё. В первую же ночь, когда узнала о смерти Сергея, я завернула его в тряпку, сунула в пакет и выбросила в мусорный бак во дворе. Утром пошла выносить мусор и увидела его на том же столе. Будто и не уносила. Славка клялся, что не приносил, что вообще не видел никакого портсигара. Я попробовала отвезти его обратно в деревню. Села в автобус, доехала до Старых Выселок, вошла в дом, положила портсигар на тот самый стол в подполе. Вернулась в город, зашла в комнату – он лежал на моей подушке.
Тогда я поняла: это не просто вещь. Это часть меня теперь. Или я часть его.
Славка смотрел на меня косо. Я перестала готовить, перестала убирать, целыми днями сидела и смотрела в одну точку. Он орал, что я сбрендила, что надо к врачу идти. А я не могла объяснить. Как объяснить, что по ночам я слышу шаги в коридоре, хотя все соседи спят? Как объяснить, что иногда, проснувшись, я вижу на краю кровати тень, которая тает, стоит только включить свет?
Я начала пить. Сначала по чуть-чуть, по вечерам, чтобы уснуть. Потом всё больше. Портвейн, тот самый, с красной этикеткой. Он стоял на столе рядом с портсигаром. Я пила и смотрела на серебряную коробочку, и мне казалось, что она пульсирует в такт сердцу.
Через неделю Славка собрал вещи и ушёл. Сказал, что жить с психованной не собирается, что нашёл себе нормальную. Я даже не расстроилась. Мне было всё равно. Остались только я, портсигар, тетрадь и фотография.
На работе меня тоже ждали проблемы. Я опоздала три раза подряд, потом вообще перестала ходить, сказалась больной. Начальница звонила, орала, грозила увольнением. Я бросала трубку и наливала себе ещё.
В одну из ночей, когда за окном выла вьюга, а батареи еле грели, я сидела на кухне. Той самой, где когда-то встретила Надю. Было часа два ночи. В общежитии тихо, только где-то далеко играла музыка. Я курила в форточку и пила портвейн прямо из горлышка. На столе передо мной лежала раскрытая тетрадь.
Я перечитывала последние страницы, те, где Надя писала про силу, про то, что теперь она вместо бабки. И вдруг поняла, что строчки, которые я видела в тот вечер, когда нашла портсигар, исчезли. Те самые: «Берегись портсигара. В нём главная сила. Кто возьмёт его, тот станет следующим». Их не было. Бумага была чистой, только чуть продавленной, будто кто-то стёр написанное.
Я перелистала тетрадь назад. Записи Нади заканчивались фразой: «Теперь ты вместо меня». И всё. Дальше пустые листы.
Я отхлебнула портвейна. В голове шумело. Может, мне всё показалось? Может, никакой надписи не было? Или я схожу с ума от страха и выпивки?
В этот момент я услышала шаги. Они шли по коридору, медленные, шаркающие. Я замерла, прислушиваясь. Шаги приближались. Вот они у двери на кухню. Дверь была приоткрыта, и в щели я увидела тень. Кто-то стоял с той стороны.
Я хотела крикнуть, спросить, кто там. Но язык прилип к горлу. Тень качнулась, и дверь медленно, со скрипом, открылась.
На пороге стояла Надя.
Та самая, что умерла три месяца назад. В том же старом пальто, с теми же седыми волосами, собранными в жидкий пучок. Только лицо было белое, как мел, и глаза пустые, без зрачков.
Она смотрела на меня. Я смотрела на неё. Время остановилось.
— Ты взяла, — сказала она голосом, который шёл откуда-то изнутри, не изо рта. — Ты взяла портсигар. Ты теперь вместо меня.
Я хотела сказать, что не брала, что он сам пришёл, но губы не слушались.
— Не бойся, — продолжала она. — Я не за тобой. Я за ним.
Она шагнула в кухню и посмотрела на стол, туда, где лежал портсигар. И вдруг портсигар засветился. Слабым таким серебристым светом, будто внутри зажгли лампочку.
— Он мой, — сказала Надя. — Я его принесла бабке. Я через него душу мужа отдала. А потом и Серёжину. Теперь он во мне. И я в нём. Мы вместе.
Она протянула руку к портсигару. Пальцы её, серые, полупрозрачные, коснулись металла. И в ту же секунду я увидела, как из портсигара начали вытекать какие-то тени. Они клубились, росли, поднимались к потолку. И в этих тенях я разглядела лица. Одно лицо – мужское, злое, искажённое гримасой. Второе – молодое, красивое, с пустыми глазами. Сергей.
Тени обступили Надю. Она стояла среди них, и лицо её менялось. Становилось то молодым, как на фотографии, то старым, как в гробу. А потом все они – Надя, муж, Сергей – повернулись ко мне.
— Теперь ты, – прошептали они хором. – Ты следующая. Ты будешь хранить портсигар. Ты будешь ждать, когда придёт тот, кто захочет избавиться от мужа, от любовника, от обидчика. И ты возьмёшь его вещь. И передашь дальше.
Я замотала головой. Нет, нет, я не хочу.
— Поздно, – ответила Надя. – Ты уже внутри. Ты пришла в дом. Ты взяла портсигар. Ты пила с этого стола. Ты теперь одна из нас.
Она шагнула ко мне. Я вскочила, опрокинув стул. Отступила к окну. За спиной была форточка, за ней – чёрная ночь.
— Не уйдёшь, – сказала Надя. – Мы везде. Мы в каждой капле, которую ты выпьешь. В каждой сигарете, которую выкуришь. Мы ждали тебя.
Тени поплыли ко мне. Я закричала. Рванула форточку, высунулась наружу. Холодный воздух ударил в лицо. Внизу, в трёх этажах, лежал снег. Я смотрела вниз и думала: только шаг, и всё кончится. Только шаг.
Но что-то удержало меня. Я обернулась. На кухне никого не было. Пусто. Только портсигар лежал на столе и тускло поблёскивал. И бутылка портвейна стояла рядом.
Я закрыла форточку, подошла к столу, села. Руки тряслись. Я налила себе ещё, выпила залпом. Посмотрела на портсигар. Взяла его в руки. Он был тёплый, почти горячий.
Я открыла крышку. Внутри, на внутренней стороне, проступила новая надпись. Мелкая, едва заметная: «Надя, 1970–2019». И ниже: «Сергей, 1973–2020». И ещё ниже: «Алексей, 1965–1999». Это, наверное, муж.
А под ними было пустое место. Будто оставленное для меня.
Я захлопнула портсигар и долго сидела, глядя на него. Потом встала, подошла к плите, открыла конфорку и сунула портсигар в огонь. Пламя лизнуло металл, но он даже не нагрелся. Я держала его минуту, две, пять. Он оставался холодным.
Я выключила газ, положила портсигар на стол. Он лежал и будто смеялся надо мной.
Я взяла тетрадь, открыла на последней странице. И увидела, что пустые листы больше не пустые. На них проступили строчки. Мелким, знакомым почерком Нади. Нет, уже не Нади. Моим почерком.
«Сегодня я поняла, что выхода нет. Они придут за мной, как приходили за ней. Я буду сидеть на этой кухне, пить портвейн и ждать, когда кто-то попросит помощи. И я помогу. Потому что не смогу отказаться. Потому что портсигар не отпустит. Потому что я теперь одна из них».
Я выронила тетрадь. Вскочила. Заметалась по кухне. Надо бежать, надо уехать, надо сжечь этот дом, это общежитие, всё к чертям.
Но куда бежать? Они везде. Они в моей голове.
Я выбежала в коридор. В конце коридора, у окна, стояла тень. Я не разглядела, кто это – Надя, Сергей или муж. Я рванула в другую сторону, к лестнице. Сбежала вниз, выскочила на улицу.
Ночь, мороз, тишина. Ни души. Только снег хрустит под ногами. Я бежала по двору, не разбирая дороги, пока не упёрлась в забор. Обернулась. Общежитие стояло тёмное, только несколько окон светились. Моё окно на третьем этаже тоже горело.
И в этом окне я увидела силуэт. Кто-то стоял там и смотрел на меня. Я не могла разглядеть лицо, но знала – это она. Баба Настя. Или Надя. Или я сама.
Я упала в снег и зарыдала. Слёзы замерзали на щеках. Я лежала и смотрела на небо, на редкие звёзды, и думала: зачем я тогда пошла на ту кухню? Зачем слушала её рассказ? Зачем полезла в её комнату, в её тетради, в её жизнь?
Но ответа не было. Только ветер выл над головой.
Не знаю, сколько я пролежала. Может, час, может, два. Очнулась от того, что замёрзла до костей. Встала, побрела обратно. В подъезде было тепло, пахло кошками и кислыми щами. Я поднялась на свой этаж, прошла по коридору мимо двадцать седьмой комнаты. Дверь была приоткрыта. Я заглянула. Там, на кровати, сидела женщина. Молодая, незнакомая. Новый жилец. Она обернулась на скрип, посмотрела на меня.
– Вы кто? – спросила она.
Я не ответила. Пошла дальше, к себе. Вошла. В комнате всё было по-прежнему. Портсигар на столе. Тетрадь на полу. Фотография на подоконнике.
Я подошла к столу, взяла портсигар. Открыла. На внутренней стороне крышки появилась новая строчка. Моим почерком.
«2020 – ...».
Я закрыла портсигар и села на кровать. Взяла бутылку, допила остатки портвейна. Закурила.
За окном начало светать. Серый, зимний рассвет. День обещал быть таким же, как все предыдущие. И все последующие.
Я знала, что теперь будет. Будут ночи, будут тени, будут шаги в коридоре. Будут люди, которые придут ко мне с просьбой. И я не смогу отказать. Потому что портсигар уже выбрал меня. И выхода нет.
Я посмотрела на фотографию. На молодую Надю, на улыбающегося Сергея, на старуху с клюкой. Они смотрели на меня с пожелтевшего снимка, и в их глазах я читала одно: «Добро пожаловать. Мы ждали».
Я отложила фотографию, легла на кровать и закрыла глаза. Сон пришёл сразу, тяжёлый, чёрный, без сновидений. И в этом сне я впервые за долгое время не слышала шагов.
Утром меня разбудил стук в дверь. Я открыла. На пороге стояла та девушка из двадцать седьмой. Молодая, испуганная, с заплаканными глазами.
– Извините, – сказала она. – Вы здесь давно живёте? Я хотела спросить... у меня проблема. Муж бьёт. Развестись не даёт. Не знаю, что делать. Может, вы посоветуете?
Я посмотрела на неё. Потом обернулась на стол, где лежал портсигар. Он тускло блеснул в утреннем свете.
Я вздохнула.
– Заходи, – сказала я. – Рассказывай.
И закрыла дверь.