Я помню тот ужин до мельчайших подробностей. Каждую интонацию, каждый взгляд, каждую фальшивую ноту в голосах родственников. Сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, что это был не просто семейный праздник. Это был спектакль, который готовился годами, просто я, наивная, отказывалась верить в происходящее до самого последнего акта.
Свекор, Павел Иванович, отмечал свое шестидесятипятилетие. Юбилей. Нина Павловна, моя свекровь, решила, что праздновать будем у них в квартире, хотя наша с Димой квартира больше, светлее и с новым ремонтом. Но я уже давно усвоила правило: если Нина Павловна что-то решила, спорить бесполезно. Проще согласиться и перетерпеть.
Я приехала с работы пораньше, чтобы помочь с готовкой. Забежала в магазин, купила дорогой торт, фрукты, взяла ингредиенты для своего фирменного салата, который Дима, кстати, очень любил. Салат с курицей, черносливом и грецкими орехами. Когда я вошла на кухню, Нина Павловна даже не обернулась. Она колдовала над своими котлетами, которые, по её мнению, никто в мире не умел готовить так, как она.
Я положила торт на свободный угол стола, поставила пакеты с продуктами.
Здравствуйте, Нина Павловна, – сказала я как можно приветливее. – Я тут продукты принесла, помогу вам. Может, салат сделать?
Она медленно повернулась, окинула меня взглядом с головы до ног. Я была в строгом темно-синем платье-футляре, с волосами, убранными в аккуратный пучок. Выглядела, на мой взгляд, достойно. Но взгляд свекрови задержался на моих туфлях на невысоком каблуке.
Ой, Алена, ну разве так одеваются на семейный ужин? – она покачала головой. – Как на работу пришла. Никакой женственности. В этом платье ты выглядишь старше. Димочка мой рядом с тобой как сынок смотрится. А он, между прочим, всего на три года младше тебя.
Диме было тридцать три, мне тридцать шесть. Эта разница в возрасте всегда была для неё камнем преткновения. Я промолчала. Я всегда молчала в ответ на такие выпады. За пять лет брака я выработала иммунитет к её уколам. Вернее, я научилась делать вид, что у меня есть иммунитет. Глубоко внутри каждый такой плевок оставлял царапину.
Я начала раскладывать продукты для салата. Руки слегка дрожали, но я старалась не подавать виду.
А это что за салат? – свекровь заглянула в пакет. – Опять этот, с орехами? Кто же сейчас чернослив в салат кладет? Это же прошлый век, Алена. Вкус ужасно приторный получается. Ты бы хоть спросила, что гости любят.
Вы в прошлый раз говорили, что нравится, – тихо напомнила я.
В прошлый раз я из вежливости ела, чтобы тебя не обидеть, – фыркнула она. – Ладно, делай уже, раз принесла. Только орехи не жарь, я их в котлеты добавлю. А то вечно ты все жаришь, пользы никакой.
Я кивнула, сжав зубы. Орехи, которые я купила специально для салата, пришлось отдать. Я мысленно перестраивала рецепт, понимая, что салат получится уже не тот. Но спорить? Смысл?
К семи вечера начали собираться гости. Приехала сестра Димы, Света, со своим мужем Виталиком. Света была младше Димы на два года, полная, с вечно недовольным выражением лица. Она работала продавцом в магазине одежды и считала себя главным экспертом по стилю и жизни вообще. Виталик... ну, Виталик был Виталиком. Когда-то, лет десять назад, он был нормальным мужиком, слесарем на заводе. Но потом завод прикрыли, Виталик запил, и последние лет пять он находился в состоянии перманентного легкого подпития. На трезвого он уже не походил, даже с утра от него пахло перегаром. Света его пилила, он огрызался, но жили они вместе, в двушке свекрови, которую та когда-то оформила на Свету. Еще один камень преткновения: у Светы есть своя квартира (пусть и старая), а у нас с Димой квартира, которую мы покупали вместе, добавив деньги от продажи его старой однушки и мои накопления. Но Нина Павловна упорно называла её «Димочкиной квартирой», игнорируя мой вклад.
Света, чмокнув воздух возле моей щеки, сразу прошла на кухню к матери. Виталик плюхнулся в кресло в зале, включил телевизор и мгновенно потерял интерес к происходящему. Дима приехал с работы через полчаса после сестры. Он выглядел уставшим. Работал он менеджером в какой-то торговой компании, зарплата была средняя, но стабильная. Я видела, что ему тяжело, и хотела подойти, обнять, но Нина Павловна перехватила его у порога.
Димочка, сыночек мой! – запричитала она, кидаясь к нему. – Устал, бедненький! Иди, иди, садись за стол, я тебе покушать положу. А то некоторые только о себе думают, могли бы и мужа покормить, пока я тут с угощением вожусь.
Она выразительно посмотрела на меня. Я стояла у серванта, расставляя тарелки. Дима перевел на меня взгляд, виновато улыбнулся и развел руками, мол, мама, ничего не поделаешь. Я улыбнулась в ответ, давая понять, что всё в порядке. Хотя на душе скребли кошки. Я тоже работала. Я была бухгалтером в небольшой, но серьезной фирме, и день у меня сегодня выдался адский: отчетность, проверка, пересменок. Но я же не жаловалась.
Сели за стол. Стол ломился от еды: котлеты Нины Павловны, моя курица с картошкой (я всё же настояла, что запеченная курица будет уместна), салат, нарезки, соленья. Павел Иванович, именинник, сидел во главе стола, молчаливый и какой-то отстраненный. Он вообще редко вмешивался в разговоры, предпочитая кивать и поддакивать жене. За пять лет я слышала от него от силы пару десятков фраз, не касающихся погоды и футбола.
Первый тост подняли за юбиляра. Выпили, закусили. Разговор крутился вокруг общих тем: здоровье, погода, рост цен. Света жаловалась на свою начальницу, которая, по её словам, «совсем с ума сошла с этим дресс-кодом». Виталик наливал себе рюмку за рюмкой, не дожидаясь тостов. Дима рассказывал про какого-то нового клиента.
Я сидела и слушала вполуха, думая о своем. О том, что завтра на работу, что надо бы заскочить в химчистку, что мама звонила, интересовалась, как мы. И вдруг я поймала на себе взгляд Нины Павловны. Он был тяжелым, изучающим, как будто она видела меня насквозь и видела там что-то отвратительное. Я инстинктивно поежилась.
Алена, а ты что молчишь? – спросила она сладким голосом. – Расскажи, как там твоя работа? Все цифры считаешь? Чужие деньги считаешь, а свои, небось, не умеешь копить? Вон, платье на тебе уже старое, Димочка мог бы и обновить тебя, а не только себя.
Мама, – вмешался Дима, но как-то неуверенно. – Нормальное платье. Лена хорошо выглядит.
А я и не говорю, что плохо, – тут же парировала свекровь. – Я говорю, что могло бы быть и лучше. Вот Светочка в прошлом месяце себе костюмчик прикупила, со скидкой, правда, но очень приличный. Алена, ты бы попросила Свету, она бы тебе что-нибудь подобрала в своем магазине. А то ходишь, как... ну вы меня понимаете.
Света довольно улыбнулась и подмигнула матери. Я почувствовала, как краска заливает щеки. Не от стыда, от обиды. Мое платье было новым, я купила его месяц назад в приличном бутике на распродаже. Оно стоило как половина Светиной зарплаты. Но я промолчала. Опять.
Я положила вилку. Есть расхотелось.
Виталик, не заметив напряжения, потянулся за очередной котлетой. Павел Иванович задумчиво рассматривал узор на скатерти. Дима смотрел в тарелку. Тишина повисла на несколько секунд, тяжелая, как свинцовое одеяло.
Ну что вы, в самом деле, – вдруг подала голос Света. – Мама просто заботится. Алена, ты не обижайся. Мама у нас добрая, она всем добра желает. Просто говорит прямо, как есть.
Да, я всегда режу правду-матку в глаза, – подхватила Нина Павловна. – Не люблю этих ваших политкорректностей. Что думаю, то и говорю. Зато меня все уважают за честность.
Я подняла глаза и встретилась взглядом с Димой. В его глазах было что-то похожее на мольбу. «Потерпи, – говорил этот взгляд. – Ну пожалуйста, потерпи. Не ссорься с мамой». Я вздохнула и взяла вилку обратно. Ладно. Потерплю. Ради него.
Второй тост предложила Света – за родителей. Выпили. Виталик налил себе еще, не чокаясь. Нина Павловна заметила это, но смолчала – видимо, побоялась испортить вечер скандалом с зятем. Хотя с кем она боялась? Она не боялась никого. Просто Виталик в пьяном угаре мог наговорить лишнего при гостях, а свекровь любила контроль.
Разговор перешел на жилье. Света опять завела шарманку о том, как у них с Виталиком маленькая квартира, как им тесно, как хорошо было бы переехать в более просторное жилье. Она выразительно посмотрела на меня.
Вот у вас, Алена, квартира большая. Три комнаты. А живете вдвоем. Не тесно? – спросила она с невинным видом.
Нам нормально, – ответила я спокойно. – Диме нужен кабинет для работы, мне нужна комната для рукоделия. В самый раз.
Ах, для рукоделия, – протянула Света. – Это ж надо. Целая комната для рукоделия. А у нас дети, между прочим, спят в зале на раскладушке, когда приезжают.
Дети у Светы – сын-студент, который жил в общежитии в другом городе, и дочка-старшеклассница, которая ночевала у подруг чаще, чем дома. Но аргумент был подан.
Нина Павловна тут же включилась.
Света права. Не по-людски это. Такая квартира простаивает, а родная сестра мужа ютится. Надо было, Дима, тебе квартиру на себя оформлять, когда бабушка оставила. А то сейчас она общая, а могла бы быть твоей.
Квартира не общая, мама, – устало сказал Дима. – Мы её купили, продав мою старую и добавив Ленины деньги. Она вообще-то на Лену оформлена, чтобы...
Он осекся, поняв, что сболтнул лишнее. Нина Павловна аж поперхнулась.
Что-о-о? – её голос стал на октаву выше. – Как это на Лену оформлена? Ты что мелешь? Квартира твоя, бабушкина! То есть, я хочу сказать, ты её получил от бабушки!
Я замерла. Я знала, что Дима сейчас проговорился про нашу старую схему с переоформлением, про долги, про брачный договор. Но это была не та тема для юбилейного ужина.
Дима покраснел и забормотал:
Мам, это юридические тонкости, не бери в голову. Мы вместе покупали, просто формальности такие.
Какие формальности? – не унималась свекровь. – Ты хочешь сказать, что эта квартира, в которую я душу вкладывала, пока ты рос, теперь на ней записана? На чужой тетке?
Я – не чужая тетка, Нина Павловна, – тихо, но твердо сказала я. – Я жена вашего сына. И я вложила в эту квартиру больше миллиона рублей из своих личных сбережений, которые у меня были до брака. И ремонт мы делали на мою премию.
Твою премию! – фыркнула свекровь. – Да кто тебе такие премии платит? Сидишь там в своей конторе, бумажки перекладываешь! Небось, Димочкины деньги и вложила. Он же мужик, он зарабатывает, а ты... Ты просто примазалась!
Мама, хватит! – Дима повысил голос, но в нем не было силы, только отчаяние.
Не хватит! – заорала она. – Я глаза открыть хочу! Всем! Ты посмотри на неё! Сидит, молчит, в тарелку смотрит! Святая простота! А сама уже квартиру нашего рода к рукам прибрала! Я всегда говорила, что ты, Алена, себе на уме! Я все про тебя знаю!
Что вы знаете? – я подняла на неё глаза. Во мне закипала злость. Та самая, которую я так долго душила в себе.
Я знаю, что ты из простой семьи! – выпалила свекровь. – Что у тебя за душой ни кола, ни двора! Что ты за моего сына уцепилась, как клещ! Потому что больше такого дурака не нашла бы!
Павел Иванович попытался её успокоить: «Нина, ну что ты в самом деле, люди же...», но она отмахнулась от него, как от надоедливой мухи. Света с интересом наблюдала за происходящим, подливая масла в огонь своими ехидными улыбочками. Виталик, кажется, вообще отключился, уронив голову на грудь.
Дима вскочил.
Я сейчас уйду! – крикнул он.
Куда ты уйдешь? – зашипела на него мать. – Сядь! Пусть она уходит! Если ей есть что сказать, пусть скажет при всех! А то молчит, как партизанка, себе квартиру вымалчивает!
Я медленно встала. Меня трясло. В голове проносились картинки из прошлого: как Нина Павловна на свадьбе плакала от счастья и говорила, что я «подарок судьбы» для её сына; как она пила с моей мамой на брудершафт и клялась в вечной дружбе; как в первые годы брака она каждые выходные зазывала нас в гости и кормила пирогами. Я вспомнила, как она тогда, пять лет назад, обнимала меня и шептала на ухо: «Доченька, будьте счастливы. Я всегда мечтала о такой невестке, как ты». А сейчас? Сейчас она смотрела на меня с такой ненавистью, будто я убила кого-то из её родных.
Нина Павловна, – начала я, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Я не понимаю, что происходит. Что я вам сделала? Чем я заслужила такое отношение? Я пять лет старалась быть хорошей женой для вашего сына. Я...
Хорошей женой? – перебила она. – Ты его из-под юбки матери вытащила! Ты его против меня настроила! Он раньше каждый день звонил, советовался, а сейчас только по праздникам и то через раз!
Он взрослый мужчина! – не выдержала я.
Он мой сын! – заорала свекровь так, что, кажется, задрожали стекла. – И я имею право знать всё, что происходит в его жизни! А ты, ты просто расчётливая дрянь, которая пришла в готовенькое и хочет всё отнять!
Она перевела дух и обвела взглядом стол. Павел Иванович сжался в комок. Света сидела с открытым ртом. Дима стоял, сжимая и разжимая кулаки. Тишина была звенящей. И в этой тишине Нина Павловна произнесла фразу, которую я запомню до конца своих дней. Фразу, которая разорвала мою жизнь на «до» и «после».
А знаешь, Алена, я всегда это знала! Я знаю, почему ты за него замуж вышла! И сейчас, при всех, я скажу, какую гадость ты сделала моему сыну три года назад! – она перевела дыхание, наслаждаясь эффектом. – Ты никогда не любила моего сына! Ты просто хотела отнять у него квартиру! А когда у него бизнес рухнул и долги появились, ты заставила его переписать всё на себя, чтобы он без штанов на улице остался, а ты при деньгах была! Ты – охотница за квартирами! Ты – аферистка!
Я почувствовала, как земля уходит из-под ног. Как? Откуда она знает про переоформление? Мы же никому не рассказывали. Дима поклялся, что это останется между нами. Я посмотрела на мужа. Он побледнел так, что стал белее скатерти. Он смотрел на мать, и в его глазах был ужас. Ужас разоблачения. Или... ужас от того, что его мать сделала?
Света ахнула и прижала руки к груди. Павел Иванович открыл рот, но так и не смог ничего сказать. Даже Виталик встрепенулся и поднял мутные глаза, пытаясь понять, что происходит.
Дима, – прошептала я. – Дима, скажи ей. Скажи, что это неправда. Что это была твоя идея. Что мы спасали квартиру от твоих кредиторов. Скажи им!
Все взгляды устремились на Диму. Он стоял, как нашкодивший школьник перед строгой учительницей. Он переводил взгляд с меня на мать и обратно. Его губы шевелились, но звука не было.
Ну? – торжествующе спросила свекровь. – Что ты молчишь, сынок? Скажи этой аферистке, что я права. Скажи, что она тебя окрутила и обманула.
Я смотрела на него и видела, как он ломается. Как внутри него идет борьба между желанием защитить меня и многолетней привычкой подчиняться матери, боязнью её гнева. Он выбирал. И я вдруг с ужасающей ясностью поняла, кого он выберет.
Дима опустил глаза в пол и тихо, еле слышно, буркнул:
Мам, ну зачем ты так... Не надо при всех...
Но это не было защитой. Это было жалкое бормотание. Он не сказал: «Мама, ты ошибаешься, Лена не виновата». Он просто просил её прекратить этот спектакль. А это означало, что в глубине души он с ней согласен. Или, по крайней мере, не готов спорить.
Я смотрела на него и чувствовала, как внутри меня что-то обрывается. Что-то важное, что держало меня в этом браке пять лет. Вера в то, что мы команда. Вера в то, что он за меня горой. Оказалось, никакой горы нет. Есть только мама, которая всё решает, и сынок, который боится слова поперек сказать.
Ну что, Алена? – свекровь снова повернулась ко мне, торжествующая, с горящими глазами. – Будешь отрицать? Вся семья теперь знает, кто ты на самом деле. Ты чужая здесь. И квартира эта не твоя по праву. Ты её хитростью взяла. Но я тебе обещаю, я этого так не оставлю. Я до суда дойду, я докажу, что ты мошенница! Убирайся из моего дома!
Она указала рукой на дверь. Я посмотрела на неё, на Свету с её ехидной улыбкой, на жалкого, ссутулившегося Диму, на потерянного Павла Ивановича, на пьяного Виталика. Чужие люди. Абсолютно чужие. Я здесь никому не нужна. Я здесь просто удобный объект для ненависти.
Я медленно, стараясь сохранить остатки достоинства, пошла в прихожую. Взяла пальто, сумку. Дима вышел за мной.
Лена, подожди, – зашептал он, хватая меня за руку. – Ты куда? Давай поговорим. Мама погорячилась, она не это имела в виду.
Я посмотрела на его руку на моем рукаве. Такую родную руку. Которую я держала пять лет. Которую любила. А сейчас она казалась мне чужой и липкой.
Убери руку, – тихо сказала я.
Лена, ну прости. Ну что я мог сделать? Ты же знаешь маму, если она заведется...
Да, Дима. Я знаю твою маму. – Я открыла дверь. – И теперь я знаю тебя. Спасибо, что открыл мне глаза.
Я вышла на лестничную площадку. Дверь за мной захлопнулась, но я всё равно слышала, как за ней свекровь закричала на него:
И не смей за ней бежать! Пусть катится, откуда пришла! Ещё спасибо скажешь, что избавился от такой!
Я не стала вызывать лифт. Просто стояла на лестничной клетке, прислонившись спиной к холодной стене, и пыталась отдышаться. В груди горело, в ушах шумело, а перед глазами всё ещё стояло лицо Димы – жалкое, растерянное, с опущенными глазами. Он даже не посмотрел на меня, когда я уходила.
За дверью сначала было тихо. А потом я услышала голос свекрови. Она не кричала, нет. Она говорила тем особенным, торжествующим тоном, каким делятся сенсацией.
Ну что, я же говорила! Я же всегда говорила, что она не пара нашему Диме! Вы видели? Она даже слова в своё оправдание сказать не смогла, потому что правда на моей стороне!
Я замерла. Надо было уйти, сесть в машину, уехать. Но ноги не слушались. Я стояла и слушала, как за дверью меня поливают грязью.
Мама, ну зачем ты так, – донёсся глухой голос Димы. – Лена хорошая, она...
Хорошая? – перебила его свекровь. – Ты ещё будешь её защищать? После того, что она с тобой сделала? Ты забыл, как три года назад рыдал у меня на плече, когда твой бизнес накрылся? Забыл, как она тебя тогда добила?
Света тут же подхватила:
Да, Дима, расскажи нам, как она тебя квартиру переписать заставила. Мы вот с мамой сидим и гадаем, как ты, мужик, до такого додуматься мог. Или это она тебе мозги запудрила?
Я прижалась ухом к двери. Сердце колотилось где-то в горле.
Дима молчал.
Нина Павловна, видимо, расценила его молчание как знак согласия и продолжила с удвоенной энергией:
Я тебе сейчас всё по полочкам разложу, чтобы ты, Паша, тоже знал, какая у нас невестка, – обратилась она к свёкру. – Три года назад, когда у Димы проблемы начались с этим его дурацким бизнесом, ему приставы чуть счёт не арестовали. Долгов было – немерено. И вот эта твоя Алена, – она выкрикнула это слово, как ругательство, – уговорила его квартиру на себя переписать. Якобы чтобы спасти от приставов. Мол, пока имущество не твоё, никто его не заберёт. А сама что сделала? Переписала и прикарманила! А когда дела наладились, назад отдавать не захотела!
Да нет, мам, ты не так поняла, – попытался вставить Дима. – Мы вместе тогда решили. У меня действительно были проблемы, я мог всё потерять. Алена выручила, она свои деньги вложила, чтобы кредиты закрыть. Мы же потом...
Какие свои деньги? – заорала свекровь. – Откуда у неё деньги? Она бухгалтерша, получает копейки! Это твои деньги были, ты заработал! А она их просто прикарманила и теперь строит из себя хозяйку жизни! Вон, машину купила, ремонт сделала, ходит вся из себя! А ты? Ты в чём ходишь? В старых джинсах!
Я сглотнула ком в горле. Машину мы купили в кредит два года назад, и платили за неё вместе. Ремонт делали на мою премию, которую я получила за сложный квартальный отчёт. Но разве это кому-то интересно?
Павел Иванович подал голос, тихий и нерешительный:
Нина, может, не при детях? Виталик вон спит уже...
А пусть спит! – отрезала свекровь. – Пусть все знают! Я двадцать лет молчала, терпела эту выскочку! Думала, остепенится, будет хорошей женой. А она, оказывается, квартиру нашу родовую захватила! Ты понимаешь, Паша? Квартира, которая Диме от бабушки досталась, теперь у неё в собственности! Она нас всех обманула!
Дима, голос его звучал глухо, как из подземелья:
Мам, ну не обманула. Я сам согласился. Я же тебе объяснял тогда. У меня была депрессия, я пил, работы не было. Алена меня вытаскивала, кредиты платила, к врачам водила. Мы вместе всё решали. И когда я оформил на неё квартиру, это была моя инициатива. Я боялся, что сопьюсь и всё пропью. Она меня спасла.
Тишина. Я затаила дыхание. Неужели он скажет правду? Неужели защитит?
Спасла она его, слышите? – ядовито протянула Света. – Героиня. А то, что ты, мама, права, она и рада была хапнуть. Димочка, ты наивный, как ребёнок. Тебя вокруг пальца обвели, а ты ещё и благодарен.
Именно! – подхватила свекровь. – Ты посмотри на неё: у неё даже детей нет! Пять лет живут, а где внуки? Где? Не хочет она детей, ей лишь бы на себя тратить! Вон, фигуру свою бережёт! А ты, сынок, скоро старый будешь, и кому ты нужен будешь? Ей? Да она тебя выкинет, как только надоешь!
Я почувствовала, как слёзы обжигают глаза. Дети. Мы с Димой действительно пытались. Два года ходили по врачам, сдавали анализы. Оказалось, проблемы у него, но мы не отчаивались, лечились. Но разве об этом расскажешь свекрови? Она бы всё равно нашла, кого обвинить.
Дима молчал. Он всегда молчал, когда речь заходила о детях. Это была больная тема, и я знала, что он винит себя. Но матери он об этом никогда не говорил.
Света, почувствовав слабое место, продолжила:
И квартира у неё, и машина, и мужик под каблуком. Красота! А ты, Дима, подумай: если она тебя правда любит, почему брачный договор составила? Зачем? Чтобы ты без штанов остался, если что? Я вот с Виталиком без всяких договоров живу, и ничего.
Виталик, услышав своё имя, вдруг подал голос:
А? Чего? Я ничего.
Сиди, не встревай, – шикнула на него Света.
Павел Иванович тяжело вздохнул:
Нина, ну хватит уже. Поздно, иди спать. Завтра разберётесь.
Нет, Паша, не хватит! – взвилась свекровь. – Я завтра же пойду к юристу. Пусть посмотрят этот её договор. Может, его признать недействительным можно, если Дима был в невменяемом состоянии. Он же тогда пил, в депрессии был! Она на этом и сыграла! Да, Дима? Ты пил? Ты был не в себе?
Дима молчал. Я представила, как он стоит, опустив голову, и не может вымолвить ни слова в мою защиту. Или в свою.
Ну? Я спрашиваю! – наседала свекровь. – Ты скажи при всех: она тебя заставила или нет?
Голос Димы прозвучал тихо, почти шёпотом, но я расслышала каждое слово:
Мам, я не помню уже точно. Столько лет прошло. Наверное, как ты говоришь...
У меня подкосились ноги. Я схватилась за перила, чтобы не упасть. Он сказал это. Он сказал «наверное, как ты говоришь». Он предал меня. Прямо сейчас, за этой дверью, он предал меня снова, уже окончательно.
Слышали? – торжествующе воскликнула свекровь. – Он сам признаёт! Я же говорила! Она его окрутила, пока он был слабый! А теперь квартира у неё! Ну, я этого так не оставлю! Света, завтра же ищем адвоката! Мы ей покажем, как чужим добром пользоваться!
А я что говорила? – довольно отозвалась Света. – Всегда говорила, что она себе на уме. Помнишь, мам, она ещё на свадьбе так сладко улыбалась, а я тебе шепнула: смотри, не простая она. А ты мне: да ладно, молодая, перебесится.
Я не стала слушать дальше. Разжала пальцы, вцепившиеся в перила, и на ватных ногах пошла вниз по лестнице. Лифт вызывать было страшно – вдруг кто-то выйдет. Я спускалась пешком с пятого этажа, хватаясь за стену, и считала ступеньки. Одна, две, три... Каждая ступенька отдаляла меня от этой квартиры, от этих людей, от мужа, который только что убил во мне последнюю надежду.
На улице моросил дождь. Холодные капли падали на лицо, смешиваясь со слезами. Я достала телефон, вызвала такси. Пальцы дрожали, попасть по кнопкам было трудно. Пока ждала машину, стояла под козырьком подъезда и смотрела на светящиеся окна пятого этажа. Там, за одним из них, сейчас решали мою судьбу. Вернее, уже решили. Я там была воровкой, аферисткой, охотницей за квартирами. И мой муж, отец, которому я отдала пять лет жизни, только что подтвердил это.
В машине я сидела на заднем сиденье, сжавшись в комок, и смотрела в окно. Водитель, мужчина лет пятидесяти, покосился на меня, но ничего не спросил. Наверное, подумал, что у меня кто-то умер. В каком-то смысле так и было.
Я назвала адрес подруги. Катя, моя однокурсница и лучшая подруга, жила одна в студии на окраине. Она была единственным человеком, к кому я могла поехать в таком состоянии. К маме нельзя – у неё сердце слабое, она сразу в больницу попадёт, если узнает. А Катя сильная, выдержит.
Пока такси петляло по ночным улицам, я прокручивала в голове события трёхлетней давности. Тогда у Димы действительно был провал. Его небольшая фирма, занимавшаяся поставками стройматериалов, разорилась из-за недобросовестных партнёров. Долгов накопилось – почти два миллиона. Кредиторы наседали, приставы уже описали его старую однушку, которую мы тогда продавали, чтобы купить новую квартиру. Дима впал в жуткую депрессию, пил, не выходил из дома. Я работала на двух работах, тащила всё на себе. И когда встал вопрос о новой квартире, которую мы уже присмотрели и внесли задаток, Дима сам предложил оформить всё на меня.
Так спокойнее, – сказал он тогда, обхватив голову руками. – Если ко мне опять придут, пусть хоть у тебя будет своё жильё. Ты меня вытаскиваешь, я тебе доверяю.
Я не хотела сначала, честно. Даже спорила. Но он настоял. А потом, когда долги выплатили, бизнес более-менее наладился (он нашёл работу по найму), мы пошли к нотариусу и составили брачный договор. Там чётко было прописано: квартира остаётся мне, но в случае развода я обязуюсь выплатить Диме компенсацию в размере половины её стоимости на момент покупки. Справедливо. Я не собиралась его обманывать. Я вообще не думала о разводе. Я думала, что мы семья.
Зазвонил телефон. Экран высветился: «Дима». Я сбросила вызов. Через минуту снова звонок. Опять сбросила. Потом пришло сообщение: «Лен, прости. Мама не права. Давай поговорим. Я люблю тебя». Я усмехнулась сквозь слёзы. Любит. А сам сказал при всех, что не помнит, как я его заставляла. Любит.
Я не ответила. Просто заблокировала его номер на время. Чтобы не видеть, не слышать, не рвать себе душу.
Катя открыла дверь заспанная, в старой пижаме. Увидела меня и сразу всё поняла.
Господи, Ленка, что случилось? Ты как привидение! Заходи быстрей.
Я вошла, скинула мокрое пальто на пол в прихожей и, не говоря ни слова, рухнула на её диван. Катя села рядом, обняла за плечи.
Рассказывай.
И я рассказала. Всё. С самого начала, как свекровь с самого утра начала цепляться к платью и салату, как потом на ужине разгорелся скандал, как Дима молчал, как я ушла, как подслушала продолжение под дверью, и как он сказал это страшное «наверное, как ты говоришь». Катя слушала молча, только сжимала мою руку. Когда я закончила, она выдохнула:
Сволочь он, Ленка. Прости, конечно, но сволочь. Мало того, что мать у него монстр, так ещё и сам тряпка. Ты столько для него сделала, а он в решающий момент даже слова поперёк сказать не смог.
Я кивнула. Говорить не было сил. В голове крутилась одна мысль: что теперь делать? Возвращаться туда? К ним? К нему? Я представила, как захожу завтра в эту квартиру, а там сидит свекровь с победным видом, и Дима опять молчит. Нет. Не могу.
Катя, как будто прочитав мои мысли, сказала:
Оставайся у меня. Сколько надо, столько и живи. Места мало, но не выгоню. А с ним не спеши мириться. Пусть сначала разберётся со своей мамашей и с самим собой. Если вообще захочет разбираться.
Спасибо, Кать, – прошептала я. – Ты одна у меня.
Я легла на диван, укрылась пледом, который пах Катиными духами, и закрыла глаза. Перед внутренним взором стояло лицо Димы. Таким я его ещё не видела: жалким, сломленным, чужим. Неужели это тот самый человек, с которым я мечтала прожить всю жизнь? Неужели я ошибалась все пять лет?
За окном шумел дождь. Где-то далеко, в квартире свекрови, сейчас, наверное, празднуют победу. А здесь, на старом диване в крошечной студии, я пыталась собрать себя заново. И не знала, получится ли.
Телефон больше не звонил. Я заблокировала Диму, но перед этим успела увидеть ещё одно сообщение: «Лен, ну пожалуйста, ответь. Я всё объясню. Мама настаивает, чтобы ты вернула документы на квартиру. Ты же понимаешь, она не отстанет. Давай встретимся и поговорим спокойно». Я удалила сообщение, не дочитав до конца. Документы. Квартира. Опять они. Даже в смс он пишет о том, чего хочет мама, а не о том, что чувствует он.
Я повернулась на другой бок и уставилась в темноту. В голове созревало решение. Завтра же пойду к юристу. Пусть свекровь ищет своих адвокатов, пусть подаёт в суд. Я докажу, что я не воровка. Я покажу все чеки, все выписки, все кредитные договоры, которые закрывала за Диму. И брачный договор у меня есть, заверенный, законный. Пусть попробуют его оспорить. Я не отдам квартиру. Не потому, что она мне нужна, а потому, что это единственное, что у меня осталось. И потому, что я её честно заработала.
Но сначала надо выспаться. Или хотя бы попытаться. Закрыв глаза, я провалилась в тяжёлый, тревожный сон, полный обрывков фраз и чужих лиц.
Проснулась я от того, что за окном вовсю светило солнце. Яркие лучи пробивались сквозь тонкие занавески и били прямо в глаза. Несколько секунд я лежала неподвижно, пытаясь понять, где нахожусь. Чужой диван, чужой запах, чужой потолок. А потом накатило. Вчерашний вечер обрушился на меня всей своей тяжестью, и я зажмурилась, как будто это могло помочь отгородиться от реальности.
Катя уже не спала. Из кухни доносился запах кофе и шипение яичницы на сковороде. Я села на диване, накинула плед на плечи и побрела на запах.
Проснулась? – Катя обернулась от плиты. – Садись, завтракать будем. Ты вчера ничего не ела, наверное, с голоду помираешь.
Я молча села за маленький кухонный столик. Катя поставила передо мной тарелку с яичницей, чашку крепкого кофе и бутерброд с сыром.
Ешь давай. Потом разговаривать будем.
Я послушно взяла вилку. Есть совсем не хотелось, кусок в горло не лез, но я заставила себя проглотить несколько кусочков. Катя села напротив и внимательно на меня смотрела.
Ну и чего думаешь делать? – спросила она, когда я отодвинула тарелку.
Я пожала плечами. Я правда не знала. Вчера, в порыве злости, я решила, что буду бороться, пойду к юристу, ни за что не отдам квартиру. Но утром всё виделось иначе. Сил не было. Хотелось залезть под одеяло и не вылезать оттуда никогда.
Не знаю, Кать. Может, плюнуть на всё и развестись. Квартиру пусть забирают, если им так надо. Устала я.
Катя аж подскочила на стуле.
Ты с ума сошла? – зашипела она. – Ты посмотри на меня! Я десять лет горбачусь на съёмных квартирах, хозяйке в рот смотрю, чтобы не выгнала. А у тебя своё жильё, трёшка в хорошем районе, ремонт, всё своё. И ты вот так просто собралась это отдать? Кому? Этой старой ведьме и её тряпке-сыну?
Я знаю, – тихо ответила я. – Но я не могу больше. Они меня сожрут. Свекровь теперь судом грозит, адвокатов ищет. Дима... Дима вообще непонятно кто. Я одна против них. Устала, Кать. Честно.
Катя вздохнула, подошла ко мне и обняла за плечи.
Ленка, ты не одна. Я с тобой. И мама твоя, хоть ты и боишься её расстраивать, она тоже с тобой. И адвокатов этих не бойся. У тебя документы есть? Брачный договор, чеки, выписки?
Есть, – кивнула я. – Всё в сейфе в квартире лежит. Только как я туда попаду? Там же Дима... и, наверное, уже свекровь хозяйничает.
А ты позвони ему, – посоветовала Катя. – Скажи, что вещи тебе нужны, документы рабочие. Он пустит. Он же не зверь, в конце концов. А если и свекровь там будет, при ней не лезь, просто собери бумаги и уходи. Но тянуть нельзя. Если они начнут суд, тебе эти документы понадобятся.
Я снова пожала плечами. Звонить Диме не хотелось. После вчерашнего я даже голос его слышать не могла. Но Катя была права. Надо забирать документы.
Телефон я вчера заблокировала, но сегодня разблокировала. Сообщений было много. Пять пропущенных от Димы, два от какого-то незнакомого номера и одно от свекрови. Сообщение от свекрови я открыла с замиранием сердца.
«Алена, мы должны встретиться и всё обсудить. Не надо прятаться, как ребёнок. Приходи сегодня в два часа дня в кафе на Ленинском. Без Димы. Только ты и я. Надо поговорить как женщина с женщиной. Нина Павловна».
Я перечитала сообщение несколько раз. Как женщина с женщиной. Интересно, о чём она хочет говорить? О том, какая я дрянь? Или о том, как я должна вернуть квартиру? В любом случае, ничего хорошего от этой встречи я не ждала.
Катя заглянула через плечо и прочитала сообщение.
Ты что, пойдёшь? – спросила она с подозрением.
Не знаю. Наверное, пойду. Хочется в глаза ей посмотреть и спросить прямо: за что? Пять лет я терпела, а она меня ненавидела всё это время.
Катя покачала головой.
Зря. Не ходи. Она тебя там так обработает, что ты сама ей квартиру отдашь и ещё извиняться будешь. Ты же мягкая, Ленка. А она кремень.
Я мягкая? – усмехнулась я. – Может, и мягкая. Но у меня зубы есть. И когти. Просто я их не показывала. А зря. Пора показывать.
Катя посмотрела на меня с уважением.
Ну смотри. Я с тобой, если что. Только скажи. Пойду с тобой, сяду за соседний столик и буду слушать. Если что – вмешаюсь.
Я улыбнулась. Катя была настоящим другом. Таких мало.
Ладно, я схожу одна. Не думаю, что она набросится на меня в кафе. А если и набросится, я дам сдачи. Ты лучше вот что скажи: у тебя ноутбук есть? Мне надо банк открыть, посмотреть выписки старые, чеки, подтверждения переводов.
Конечно, есть. Бери.
До двух часов оставалось время. Я засела за ноутбук и начала собирать доказательства. За пять лет брака накопилось много всего. Кредиты, которые я платила за Диму, когда он сидел без работы. Переводы на ремонт. Чеки из строительных магазинов. Квитанции об оплате коммуналки, которую я тянула одна в самые тяжёлые месяцы. Я всё сохраняла. Привычка бухгалтера – хранить документы. И сейчас эта привычка могла меня спасти.
К двум часам я собрала внушительную папку документов в электронном виде. Распечатать пока было негде, но главное – они у меня были. Я оделась в простое чёрное платье, минимум макияжа, волосы собрала в хвост. Хотелось выглядеть достойно, но не вызывающе. Катя одобрительно кивнула.
Боевая раскраска? – спросила она.
Боевая, – ответила я. – Только не раскраска, а боевое спокойствие. Пойду на переговоры с противником.
Кафе на Ленинском проспекте было уютным и тихим. В два часа дня там было мало народу – несколько офисных сотрудников, доедающих бизнес-ланчи, и пожилая пара за угловым столиком. Нину Павловну я увидела сразу. Она сидела у окна, пила чай и смотрела на улицу. Увидев меня, она не улыбнулась, просто кивнула на стул напротив.
Садись. Заказывай, я угощаю.
Я села, но заказывать ничего не стала. Только попросила официантку принести стакан воды.
Ну, говорите, Нина Павловна. Зачем звали?
Она отставила чашку и посмотрела на меня тяжёлым взглядом. В её глазах не было ни капли раскаяния или сомнения. Только уверенность в своей правоте.
Я скажу прямо, без выкрутасов. Ты нам не нужна. Ни мне, ни Свете, ни Диме. Ты чужая в нашей семье. И квартира эта – не твоя. Она Диме от бабушки досталась, это родовое гнездо. А ты пришла и хапнула. Я не знаю, как ты его уговорила на этот брачный договор, но я найду способ его оспорить. У меня уже есть знакомый адвокат, он говорит, шансы есть.
Я слушала и чувствовала, как внутри закипает злость. Спокойствие, о котором я думала по дороге, улетучивалось.
Нина Павловна, а вы знаете, что Дима сам предложил переписать на меня квартиру? Что я его из депрессии вытаскивала, кредиты платила, к врачам водила? Что я вложила в эту квартиру больше миллиона своих личных денег, которые заработала до брака? Вы это знаете?
Она махнула рукой.
Это всё слова. Документы покажи. Ах да, документы у тебя. Потому что ты всё под себя подгребла. Хитрая.
Я полезла в сумку, достала телефон и открыла выписки.
Вот, смотрите. Это выписки с моего счёта за три года. Вот переводы на погашение кредитов Димы. Вот чеки из магазинов за ремонт. Вот договор с бригадой, которые ремонт делали, и квитанции об оплате. Я всё сохранила. И брачный договор у меня есть, заверенный нотариусом. Идите к своему адвокату, пусть посмотрит. Может, он вам объяснит, что оспорить это практически невозможно.
Я протянула ей телефон. Она даже не взглянула на экран.
Убери свою технику. Не нужны мне твои фальшивки. Ты бухгалтер, могла любые бумажки нарисовать.
Я убрала телефон и вздохнула. Бесполезно. Ей ничего нельзя было доказать, потому что она не хотела верить.
Чего вы хотите от меня, Нина Павловна? Чтобы я ушла и оставила всё? Чтобы я развелась с Димой и отдала квартиру?
Она оживилась, глаза заблестели.
Вот именно. Разводись. Мой сын найдет себе нормальную женщину, молодую, которая детей ему родит. А ты... ты уже старая, бесплодная, видимо. Пять лет – и ни одного ребенка. О чём это говорит? Только о том, что ты пустоцвет. Зачем ты ему такая нужна?
Я почувствовала, как слёзы подступают к глазам, но сдержалась. Нельзя показывать слабость.
Это не я бесплодна, Нина Павловна. Это у Димы проблемы. Мы лечились, ходили по врачам. Но это, наверное, не ваше дело. И детей мы не завели, потому что вы нам жить не давали своими советами и вмешательством. Вы его с пелёнок опекали, вот и получили маменькиного сынка, который ни на что не способен без вашего одобрения.
Она побледнела. Видимо, попала в больное место. Кулаки её сжались, лежащие на столе.
Не смей так говорить о моём сыне! Ты... ты просто дрянь! Я тебя раскусила с первого дня! Ты пришла в нашу семью, чтобы всё разрушить! Но я тебе не дам! Я за своего сына горой!
А он за вас горой? – тихо спросила я. – Он вчера при всех меня предал, сказал, что не помнит, как всё было. А сам прекрасно помнит. Потому что это он настоял на том, чтобы квартиру на меня оформить. Он. А не я. Но вам он никогда правду не скажет, потому что боится. Боится вас, свою мамочку.
Она вскочила, опрокинув чашку. Чай разлился по скатерти, официантка испуганно оглянулась.
Замолчи! – зашипела свекровь. – Ты ничего не знаешь! Ты просто охотница за квартирами! И я добьюсь, чтобы ты осталась ни с чем! Слышишь? Ни с чем!
Я тоже встала. Спокойно, медленно, глядя ей прямо в глаза.
Нина Павловна, у меня есть документы, у меня есть доказательства, у меня есть брачный договор. А у вас есть только злоба и желание уничтожить меня. Но не выйдет. Квартира моя. И я её не отдам. А с Димой... с Димой я сама разберусь. Это мой муж, и наши отношения вас больше не касаются. Всё. Мне пора.
Я развернулась и пошла к выходу. Спиной чувствовала её взгляд, полный ненависти. Но мне было уже всё равно. Я сделала первый шаг.
На улице меня ждала Катя. Она стояла за углом и курила, хотя бросила год назад.
Ну как? – спросила она, бросая окурок.
Нормально, – ответила я. – Поговорили. Теперь надо ехать к нам... к Диме. Забирать документы из сейфа. Пока они ничего не придумали.
Я тебя отвезу, – решительно сказала Катя. – И подожду внизу. Если что – звони, я поднимусь.
Мы поехали на моей машине, которую я вчера оставила у дома свекрови. Хорошо, что утром я сообразила забрать ключи из сумки, когда была у Кати. Машина стояла на месте, целая и невредимая. Я села за руль, Катя рядом. Ехать молчали.
Возле нашего дома я припарковалась во дворе. Сердце колотилось. Вдруг Дима дома? Вдруг там свекровь? Вдруг они уже всё перерыли?
Я поднялась на лифте, подошла к двери. Ключи у меня были свои. Я тихо открыла дверь и вошла. В прихожей горел свет, из комнаты доносился звук телевизора. Дима был дома.
Я прошла в гостиную. Он сидел в кресле, смотрел какой-то фильм и пил пиво. Увидев меня, он вскочил, чуть не опрокинув бутылку.
Лена! Ты пришла! Я так рад! Я звонил, ты не брала... Я думал, ты...
Я не за этим, Дима. Я за документами. Мне нужно забрать свои бумаги из сейфа. И кое-что из вещей.
Он растерялся.
Какие документы? Зачем? Лена, давай поговорим. Мама погорячилась, я знаю. Но мы же семья. Мы можем всё решить.
Семья? – я усмехнулась. – Семья – это когда муж защищает жену, а не предаёт при всех. Ты вчера промолчал. Ты дал им возможность поливать меня грязью. Ты сказал, что не помнишь. А ведь прекрасно помнишь, как сам умолял меня спасти квартиру от кредиторов. Помнишь? Или память отшибло?
Дима побледнел, опустил глаза. Такой же, как вчера. Жалкий, слабый.
Лена, ну прости. Я не хотел. Ты же знаешь маму, если она заведётся, лучше не перечить. Я потом с тобой поговорил бы, объяснил...
Потом? – перебила я. – Когда? Когда они меня окончательно растопчут? Спасибо, Дима. Не надо. Я сама. Где ключ от сейфа?
Он молча достал из кармана ключи и протянул мне. Я взяла, прошла в спальню, открыла сейф. Там лежали паспорта, свидетельство о браке, договоры, мои трудовые книжки и самое главное – папка с брачным договором и всеми документами на квартиру. Я забрала всё, что касалось меня и квартиры. Дима стоял в дверях и смотрел.
Лена, не уходи. Останься. Я всё исправлю. Я поговорю с мамой, объясню ей...
Дима, сколько лет мы живём? Пять. И за эти пять лет ты ни разу не поговорил с мамой так, чтобы она перестала меня унижать. Ты всегда молчал. И сейчас молчишь. Ты даже вчера промолчал. А сегодня просишь остаться. Зачем? Чтобы я опять терпела? Чтобы она опять называла меня охотницей и аферисткой? Нет, спасибо. Я натерпелась.
Я собрала вещи в небольшую сумку – самое необходимое. Дима ходил за мной по квартире, как тень.
Лена, а как же мы? Как же наша любовь?
Я остановилась и посмотрела на него. На этого красивого, но такого слабого мужчину.
Любовь, Дима, это когда заслоняют грудью, а не прячутся за мамину юбку. Ты меня не защитил. Значит, не любишь. Или любишь, но трусливо. А с трусливой любовью я не согласна. Всё. Я пошла.
Я вышла из квартиры, не оборачиваясь. В лифте я наконец выдохнула. Всё. Сделано. Документы у меня. Квартира за мной. А муж... муж остался там, с мамой.
Катя ждала в машине. Увидев меня с сумкой, понимающе кивнула.
Забрала?
Всё, – ответила я. – Поехали к тебе. Буду жить дальше. Как-нибудь.
Мы отъехали от дома. Я смотрела в зеркало заднего вида на удаляющийся подъезд, где осталась часть моей жизни. Часть, которую я, наверное, никогда не вспомню без боли. Но которую надо пережить.
Вечером у Кати за чаем мы обсуждали план действий. Завтра с утра – к юристу. Потом – к нотариусу, сделать копии всех документов. Потом – собирать иск о разводе. Я больше не хотела ждать. Хватит.
А в двенадцать ночи раздался звонок. Незнакомый номер. Я ответила.
Алена? – голос был мужской, незнакомый. – Это Павел Иванович, свёкор ваш. Извините, что поздно. Мне надо с вами встретиться. Срочно. Без Нины, без Димы. Это важно. Завтра утром, можете?
Я замерла. Свёкор никогда мне не звонил. Никогда. Что ему нужно?
Могу, – ответила я осторожно. – Где и когда?
Он назвал кафе недалеко от их дома. Раннее утро, восемь часов. И отключился. Я посмотрела на Катю. Она пожала плечами.
Может, подстава? Через него хотят подобраться?
Не знаю, – ответила я. – Но Павел Иванович никогда не участвовал в этих разборках. Он всегда молчал. Может, действительно что-то важное. Пойду. Послушаю.
Я легла спать, но долго не могла уснуть. В голове крутились мысли: что ему нужно? Может, он хочет уговорить меня вернуться? Или, наоборот, предупредить о чём-то? Завтра узнаю. Завтра новый день. И новая битва.
Утро встретило меня хмурым небом и мелким противным дождём. Я вышла из Катиной квартиры за полтора часа до встречи, чтобы точно не опоздать и заодно собраться с мыслями. Кафе, которое назвал Павел Иванович, находилось недалеко от их дома, в старом районе с пятиэтажками и тополями. Я припарковалась за два квартала и прошлась пешком, глядя на лужи под ногами и пытаясь угадать, что может сказать мне свёкор.
Он сидел за столиком у окна и пил чай. Увидев меня, поднялся, неловко кивнул. Павел Иванович всегда казался мне тенью в своей семье – незаметный, тихий, вечно согласный. Но сегодня в его глазах было что-то другое. Тревога, решимость и какая-то застарелая усталость.
Здравствуйте, Павел Иванович, – я села напротив. – Что случилось?
Он помялся, отхлебнул чай, посмотрел в окно, потом на меня.
Спасибо, что пришли, Алена. Я понимаю, после всего... Вам, наверное, и видеть нас не хочется. Но я должен кое-что сказать. И показать.
Он полез во внутренний карман старой куртки и достал конверт. Обычный почтовый конверт, пожелтевший от времени, с надписью синими чернилами.
Вы только не подумайте ничего плохого, – продолжил он. – Я не за Ниной пришёл и не за Димой. Я за правдой. Сколько лет молчал, сколько лет терпел. А теперь смотреть на всё это не могу. Совесть заела.
Я взяла конверт, но открывать не спешила.
Что это?
Это письма, – тихо сказал Павел Иванович. – И документы. Я их много лет прятал от Нины. Боялся. Думал, когда-нибудь пригодится. Видно, время пришло.
Я открыла конверт. Внутри лежали несколько листков, исписанных знакомым почерком – почерком Димы, и какие-то официальные бумаги. Я начала читать, и с каждым словом сердце билось всё сильнее.
Это письма Димы к матери, – пояснил Павел Иванович. – Он их писал, когда в армии служил, когда учился, когда работал. Вы посмотрите внимательно, особенно последнее, перед вашей свадьбой.
Я нашла последнее письмо. Дима писал матери о том, как встретил меня, как влюбился, как хочет жениться. И дальше шли строки, от которых у меня перехватило дыхание.
«Мама, я знаю, ты будешь против. Ты всегда хотела для меня богатую невестку, с квартирой, с положением. Но Алена другая. Она добрая, она меня понимает. И я тебя очень прошу: не начинай свои игры. Я не хочу, чтобы ты её пилила, как пилила Светкиных ухажёров. Я взрослый человек, я сам выбираю. Если ты будешь вмешиваться, я перестану с тобой общаться. Честно. Я люблю тебя, но и её люблю. Не заставляй меня выбирать».
Я перечитала абзац дважды. Дима писал это? Мой Дима, который вчера не мог слова поперёк матери сказать? Тот Дима, который при всех предал меня?
А теперь посмотрите вот это, – Павел Иванович протянул другой листок. – Это письмо, которое она заставила его написать через полгода после свадьбы. Видите, там другим почерком приписка?
Я посмотрела. Действительно, внизу письма, где Дима извинялся перед матерью за какие-то резкие слова (видимо, за то первое письмо), стояла приписка, сделанная рукой Нины Павловны: «Запомни, сынок: мать у тебя одна. А жён может быть много. Не путай».
У меня потемнело в глазах.
Она заставила его написать это?
Не заставила, – вздохнул Павел Иванович. – Она его обработала. Месяц пилила, что он неблагодарный, что он её предал, что она для него всю жизнь, а он... Вы же знаете Нину. Она умеет. Он и сломался. А потом пошло-поехало. Каждый раз, когда он пытался за вас заступиться, она напоминала ему об этих письмах, о том, что он готов был от неё отказаться. И он опять чувствовал себя виноватым. И опять молчал.
Я смотрела на пожелтевшие листки и понимала, что держу в руках разгадку всех наших пяти лет. Дима не был просто тряпкой. Он был заложником. С детства приученный к тому, что мать – это святое, что мать нельзя огорчать, что мать всегда права. И когда он попытался вырваться, она его переиграла. Переиграла его же чувством вины.
Но почему вы мне это показываете сейчас? – спросила я. – Почему не раньше? Почему молчали все эти годы?
Павел Иванович опустил глаза.
Трус я, Алена. Всю жизнь трусом был. Боялся Нину. Боялся скандалов. Боялся, что однажды она и меня выгонит. А куда я пойду в моём возрасте? На улицу? Вот и молчал, терпел, как пёс цепной. А сейчас... сейчас смотреть на то, что она с вами делает, сил нет. Вы хорошая женщина. Диме с вами повезло. А он... он не виноват до конца. Он жертва. Но и простить ему то, что он вчера сделал, нельзя. Тут уж сам решайте.
Я снова перебрала бумаги. Там были не только письма. Там были выписки со счетов, квитанции, какие-то старые расписки.
А это что?
Он тяжело вздохнул.
Это про квартиру. Которая Диме от бабушки досталась. Вы думаете, это бабушкина квартира была? Нет. Квартиру эту бабушка, мать Нины, купила на деньги, которые заняла у моего отца. Мой отец, царство ему небесное, дал им деньги под расписку. А расписка эта... вот она. – Он ткнул пальцем в пожелтевший листок. – Видите? Там написано, что деньги даются на покупку квартиры, а в случае смерти должника или невозможности вернуть долг, квартира переходит к заимодавцу, то есть к моему отцу. А мой отец потом переписал всё на меня. А я, дурак, когда женился на Нине, всё ей отдал. Думал, любовь, семья, какая разница. А она эти документы спрятала и забыла. А я нашёл несколько лет назад, когда разбирал отцовские бумаги после его смерти. И промолчал опять. Но сейчас... сейчас, когда она про родовое гнездо кричит, про то, что квартира её семьи... это неправда. Квартира-то на деньги моего отца куплена. То есть, по справедливости, она моя. Или Димына. Но не Нины и не её матери.
Я смотрела на расписку, и в голове не укладывалось. Выходит, Нина Павловна всё это время врала? Выходит, она присвоила себе квартиру, которая по документам должна была принадлежать свёкру? И теперь она кричит, что я охотница за чужим добром?
Павел Иванович, это же... это же меняет всё! – выдохнула я.
Меняет, – кивнул он. – Только вы Нине про это не говорите. Она меня убьёт, если узнает, что я вам показал. Я для чего это принёс? Для суда. Если она на вас в суд подаст, вы эти документы предъявите. Покажете, кто на самом деле квартирой владеть должен. И что она вам моральный ущерб нанесла своими обвинениями. Адвокат ваш разберётся.
Я сжала конверт в руках. Это было больше, чем я могла ожидать. Это было оружие. Настоящее оружие против свекрови.
Спасибо, – сказала я тихо. – Я не знаю, как вас благодарить.
Не надо благодарить, – махнул рукой Павел Иванович. – Вы только Диму не вините сильно. Он... он не злой. Он слабый. А слабость иногда хуже злости. Но вы уж сами решайте, что с ним делать. А я... я, наверное, домой пойду. Нина хватится, начнёт вопросы задавать.
Он поднялся, надел старую кепку и пошёл к выходу. Я смотрела ему вслед и думала о том, сколько же люди могут носить в себе, молчать, терпеть, бояться. И как иногда правда выходит наружу в самый неожиданный момент.
Вернувшись к Кате, я сразу показала ей находку. Она долго рассматривала письма, расписку, потом присвистнула.
Ну, Ленка, ты даёшь. Теперь у тебя на руках не просто козыри, а целый джокер. Если эта расписка настоящая, то свекровь твоя вообще без штанов останется. Она же тебя воровкой называла, а сама... сама квартиру у мужа увела? Не прямым текстом, конечно, но по сути.
Юрист подтвердит, – ответила я. – Завтра же к нему пойду. Пусть смотрит.
До вечера я занималась тем, что сканировала все документы, раскладывала по папкам, делала копии. Катя ушла на смену (она работала медсестрой в больнице), и я осталась одна. Тишина давила, но и помогала думать. Я прокручивала в голове разговор со свёкром, перечитывала письма Димы. В одном из них, самом старом, он писал матери о том, как мечтает о семье, о детях, о том, чтобы всё было по-другому, не так, как у родителей. Бедный мальчик. Вырос, а мечты так и остались мечтами.
Часов в шесть вечера раздался звонок. Номер был незнакомый, но я ответила – вдруг что-то важное.
Алена? – голос был женский, противный, с металлическими нотками. – Это Света. Сестра Димы. Нам надо поговорить.
Я внутренне сжалась, но ответила спокойно:
Слушаю.
Ты чего мать доводишь? – сразу перешла в наступление Света. – Она вчера после разговора с тобой домой пришла вся на нервах, давление подскочило, таблетки пила. Если с ней что случится, ты отвечать будешь.
Света, я её не трогала. Это она меня вызвала на разговор, не я. И давление у неё подскочило, потому что правду неприятно слышать. Я ей ничего плохого не сделала.
Правду? – усмехнулась Света. – Ты ей про какие-то бумажки свои рассказывала, про кредиты, про ремонт. Кому это интересно? Квартира наша, и точка. Ты пришла и хапнула. И ещё строишь из себя овечку.
Света, я не собираюсь с тобой спорить. Если у тебя есть что сказать по делу – говори. Нет – до свидания.
Она зашипела в трубку:
Я скажу. Ты Диму не трогай. Он парень слабый, ты им вертишь как хочешь. Но мы с мамой теперь рядом. И мы тебе не дадим его жизни ломать. Если ты хоть слово против него скажешь, мы тебя так засудем, что своих не узнаешь. У нас уже адвокат есть, он говорит, брачный договор твой – фигня, его оспорить можно, потому что Дима под психологическим давлением был, когда подписывал.
Я усмехнулась. Психологическое давление. Это она про что? Про то, что я его из депрессии вытаскивала, кредиты платила и заботилась? Интересная трактовка.
Пусть ваш адвокат пробует, – ответила я спокойно. – У меня тоже адвокат будет. И документы есть. И кое-что ещё, о чём вы не знаете. Передай Нине Павловне: если она пойдёт в суд, пусть готовится к тому, что на суде всплывут интересные факты. Например, о том, на чьи деньги на самом деле покупалась квартира, которую она называет родовым гнездом.
Тишина. Потом Света задышала чаще.
Ты о чём?
Узнаете. В суде всё узнаете. А пока – всего хорошего.
Я отключилась и выдохнула. Кажется, я только что объявила войну. Но теперь у меня было чем воевать.
Через час пришло сообщение от Димы. Короткое, жалкое:
«Лена, Света сказала, ты какими-то бумагами угрожаешь. Пожалуйста, не надо суда. Давай встретимся, поговорим. Я всё объясню. Я люблю тебя».
Я долго смотрела на экран. Любит. Если бы он любил по-настоящему, он бы пришёл и сказал это не в сообщении, а в глаза. И не просил бы не идти в суд, а спросил бы, как я себя чувствую, что мне нужно, чем помочь. Но ему важно только одно – чтобы не было скандала, чтобы мать не нервничала. Опять.
Я не ответила.
Ночью мне приснился странный сон. Будто я иду по нашему дому, по той самой квартире, но всё в ней чужое, не моё. Мебель переставлена, на стенах другие обои. И Дима сидит в кресле, но не смотрит на меня, смотрит в телевизор, где идёт старая чёрно-белая передача. Я зову его, а он не слышит. И тут входит Нина Павловна, улыбается, ведёт за руку какую-то молодую девушку и говорит: «Вот, сынок, это твоя новая жена. Она хорошая, не то что та...». Я проснулась в холодном поту. За окном уже светало.
Утром я поехала к юристу. Ольга Сергеевна, женщина лет пятидесяти, опытная, спокойная, внимательно изучила все мои документы, включая вчерашнюю находку. Письма она пролистала мельком, а вот распиской заинтересовалась серьёзно.
Это интересный документ, – сказала она. – Конечно, нужно провести экспертизу, подтвердить подлинность, но если она настоящая, это меняет расклады. Получается, что свекровь ваша не имела права распоряжаться квартирой так, как она распоряжалась. И её претензии к вам – это, по сути, попытка присвоить то, что ей не принадлежит. Мы можем подать встречный иск о защите чести и достоинства и о возмещении морального вреда. Но это позже. Сейчас главное – подготовиться к их иску, если они его подадут. Судя по тому, что вы рассказываете, они настроены серьёзно.
А что мне делать с мужем? – спросила я. – Подавать на развод?
Ольга Сергеевна посмотрела на меня поверх очков.
Это уже не юридический вопрос, Алена. Это вопрос вашего сердца. Юридически развод – дело техники. Если нет детей, нет спора об имуществе (а с квартирой мы разберёмся отдельно), разведут быстро. Но вы подумайте: вы хотите развода или хотите, чтобы он очнулся и стал другим? Потому что второе, сами понимаете, от вас не зависит.
Я кивнула. Она была права. Я не знала, чего хочу. Часть меня всё ещё любила того Диму, каким он был в начале наших отношений – заботливого, нежного, мечтающего о семье. Но тот Дима исчез, растворился в маминых упрёках и собственной слабости. Осталась только оболочка.
Вечером я вернулась к Кате и застала её взволнованной.
Лена, тут такое, – затараторила она с порога. – Звонила твоя мама. Я не знала, что говорить, сказала, что ты у меня, всё нормально. Но она как-то странно спросила, всё ли у вас с Димой хорошо. Я сказала, что да. А она сказала, что ей звонила Нина Павловна.
У меня упало сердце.
Что? Зачем?
Говорила с ней по душам. Рассказывала, какая ты неблагодарная, как мужа не уважаешь, как квартиру оттяпала. Твоя мама, конечно, в шоке. Сказала, что не верит ни одному слову, но переживает ужасно. Просила, чтобы ты ей позвонила.
Я схватилась за голову. Этого ещё не хватало. Мама у меня с сердцем слабая, ей волнения противопоказаны. А эта гадюка специально ей позвонила, чтобы додавить, чтобы через маму на меня воздействовать. Ну, Нина Павловна, вы просто монстр.
Я набрала мамин номер. Она ответила после первого гудка.
Леночка! Доченька! Что случилось? Мне эта... свекровь твоя такого наговорила! Я всю ночь не спала! Ты как? Где ты? Почему не дома?
Мама, мамочка, успокойся, – заговорила я как можно спокойнее. – Всё нормально. Я у Кати. Просто небольшие разногласия с Диминой семьёй. Мы разберёмся. Не верь ни одному слову, которое она тебе сказала. Это неправда.
А что правда? – мама всхлипнула. – Она говорит, ты квартиру у них отобрала, что Диму чуть на улицу не выгнала. Я знаю, ты не такая. Но почему она так говорит? За что?
Мама, я тебе потом всё объясню. Честно. Но сейчас не могу, слишком сложно. Ты только не волнуйся, пожалуйста. Я справлюсь. У меня всё хорошо, я с Катей, мы поедим, чай попьём. У тебя давление нормальное?
Давление? Какое давление, когда мне такие новости? – мама опять заплакала. – Лена, может, ты домой приедешь? Поживёшь пока у меня? Я хоть присмотрю за тобой, накормлю...
Мама, я приеду. Обязательно приеду. Но не сейчас. Мне надо дела закончить. Ты только береги себя. И не бери трубку, если она опять позвонит. Ладно?
Ладно, доченька. Ты только будь осторожна. Я за тебя молюсь.
Я отключилась и посмотрела на Катю. Она молча обняла меня.
Всё будет хорошо, – сказала она. – Ты сильная. Ты справишься. А эти... эти пусть подавятся своей злобой.
Мы сидели обнявшись, и я чувствовала, как по щекам текут слёзы. От обиды, от бессилия, от усталости. Но где-то глубоко внутри росло и крепло что-то новое. Желание бороться. Не за квартиру, не за имущество. За себя. За своё право на уважение. За то, чтобы больше никогда не позволять никому себя унижать.
Телефон снова завибрировал. Дима.
Я сбросила. Через минуту – эсэмэска:
«Лена, пожалуйста. Я стою у Катиного подъезда. Выйди на минуту. Надо поговорить. Очень надо».
Я выглянула в окно. Внизу, под фонарём, стоял Дима. Мокрый, без зонта, в лёгкой куртке. Смотрел наверх, на наши окна. Видимо, Катин адрес он знал – я когда-то давала, на всякий случай.
Катя подошла и тоже выглянула.
Ого. Явился. Будешь выходить?
Я вздохнула. Надо. Рано или поздно этот разговор всё равно состоится. Лучше сейчас, пока я ещё не совсем остыла и могу говорить спокойно.
Выйду, – ответила я. – Ты только не волнуйся, если долго не буду. И не выходи, пожалуйста. Сама справлюсь.
Я надела куртку, спустилась в лифте и вышла под дождь. Дима увидел меня, шагнул навстречу. Вид у него был жалкий – мокрые волосы прилипли ко лбу, глаза красные, то ли от слёз, то ли от недосыпа.
Лена, прости меня, – выпалил он. – Я дурак. Я слабак. Я всё понимаю. Но я не могу без тебя. Вернись. Пожалуйста. Я всё исправлю. Я поговорю с мамой, я...
Дима, стоп, – перебила я. – Хватит. Сколько можно? Ты говоришь это каждый раз, когда что-то случается. А потом опять молчишь, опять прячешься. Я устала.
Я знаю. Я понимаю. Но сейчас я серьёзно. Я поругался с мамой из-за тебя. Сказал ей, что если она не перестанет, я уйду. Что я люблю тебя, а не её.
Я посмотрела на него. В его глазах было отчаяние. Но я уже научилась различать правду и ложь.
И что она ответила?
Он опустил глаза.
Она сказала, что я неблагодарный, что она для меня всю жизнь... Ну, ты знаешь.
Знаю. И что ты ответил?
Я... я ничего. Я ушёл. Просто хлопнул дверью и ушёл. И приехал к тебе.
Я покачала головой. Всё та же песня. Он ушёл, хлопнув дверью, но не сказал матери главного: что она не права, что я не воровка, что он сам всё решил. Он просто убежал, как ребёнок, который обиделся и надеется, что мама сама догадается извиниться.
Дима, ты даже сейчас не понимаешь, в чём твоя проблема. Ты не можешь сказать матери правду в глаза. Ты боишься. Ты всегда боялся. И пока ты боишься, ничего не изменится. Я не вернусь в семью, где мой муж – тряпка, которой мать командует. Я не хочу так жить.
Он схватил меня за руку.
Лена, дай мне шанс. Один последний шанс. Я докажу. Я изменюсь. Я...
Дима, послушай, – я высвободила руку. – Я тебя любила. Правда. Очень. Но та любовь умерла. Вчера, когда ты промолчал за столом. И сегодня, когда ты пришёл не с решением, а с обещаниями. Иди домой. Выспись. Поговори с матерью. А потом, если захочешь, мы встретимся и поговорим как взрослые люди. Но не сегодня. Сегодня я устала.
Я развернулась и пошла к подъезду. Дима остался стоять под дождём. Я не обернулась.
В квартире Катя ждала меня с чашкой горячего чая.
Ну как?
Никак, – ответила я. – Всё как всегда. Обещает, но ничего не делает. Пусть идёт. Мне теперь о себе думать надо.
Катя кивнула.
Правильно. О себе думай. А эти... эти пусть сами разбираются. Надоели.
Я села на диван, завернулась в плед и уставилась в одну точку. За окном шумел дождь. А в голове крутилась одна мысль: неужели это конец? Неужели пять лет брака, надежд, планов – всё впустую? Или ещё есть шанс? Но шанс этот зависит не от меня. От него. А он, кажется, снова его упустил.
Я закрыла глаза и провалилась в тяжёлый, тревожный сон. Завтра будет новый день. И новые решения.
Следующие две недели пролетели как в тумане. Я жила у Кати, ездила к юристу, собирала документы, делала копии, заказывала экспертизы. Ольга Сергеевна, мой адвокат, работала быстро и чётко. Она подала заявление на развод, и через десять дней мне пришла повестка в суд. Не на развод, нет. На заседание по иску Нины Павловны. Она таки нашла адвоката и подала заявление о признании брачного договора недействительным.
Я сидела на кухне у Кати, держала в руках повестку и перечитывала её в десятый раз. Истица: Нина Павловна. Ответчик: Алена Сергеевна. Третье лицо: Дмитрий Павлович. Суть иска: признать брачный договор недействительным, так как он был заключён под психологическим давлением на одну из сторон, а также ввиду того, что другая сторона воспользовалась тяжёлыми обстоятельствами (депрессия, долги, нестабильное психическое состояние) для получения выгоды.
Красиво написано, – усмехнулась я. – Прямо детектив. Воспользовалась тяжёлыми обстоятельствами. Интересно, как она себе это представляет?
Катя заглянула через плечо.
Слушай, а у них есть шансы? Ну, доказать, что ты на нём женилась, чтобы квартиру отжать?
Я покачала головой.
Ольга Сергеевна сказала, что шансы минимальны, если только не будет каких-то веских доказательств. Брачный договор заверен нотариусом, подписан обеими сторонами в здравом уме. Но... – я запнулась. – Но если Дима на суде скажет, что я его заставила, что он был не в себе... тогда могут быть проблемы.
Катя присвистнула.
А он скажет? Он же вроде к тебе приходил, прощения просил, обещал всё исправить.
Я вспомнила тот вечер под дождём, мокрого, жалкого Диму, его обещания. И почему-то мне стало не по себе.
Не знаю, Кать. Он слабый. Если мать на него надавит... А она надавит. Ещё как надавит. Он и в прошлый раз промолчал. Что ему стоит ещё раз промолчать?
За эти две недели Дима звонил каждый день. Иногда по несколько раз. Я то брала трубку, то нет. Разговоры были тяжёлыми. Он то умолял вернуться, то обещал поговорить с матерью, то вдруг начинал обвинять меня в том, что я не иду навстречу, не хочу мириться, не ценю его попытки.
Лена, ну сколько можно? – кричал он в трубку в один из вечеров. – Я же стараюсь! Я с мамой ругаюсь из-за тебя! Я ночью не сплю! А ты даже не хочешь встретиться и поговорить нормально.
А о чём говорить, Дима? – устало ответила я. – Ты подал на развод? Нет. Ты пошёл к нотариусу и объяснил, что договор был заключён добровольно? Нет. Ты маме сказал, что она не права? Тоже нет. Ты просто звонишь и жалуешься на жизнь. Я не могу так.
А ты? Ты что сделала? Ты ушла и даже не пытаешься понять меня! Я между вами разрываюсь!
Между нами? – я не выдержала. – Дима, ты не между нами разрываешься. Ты просто не хочешь выбирать. Ты хочешь, чтобы всё было как раньше: и мама довольна, и я при тебе. Но так не бывает. Придётся выбирать. Только ты выбирать боишься.
Он замолчал. Потом тихо сказал:
А если я выберу тебя? Если я на суде скажу, что мама не права, что я сам всё решил? Ты вернёшься?
Я задумалась. Вернусь ли? Честно – не знала. Слишком много боли накопилось. Слишком глубоко сидел страх, что в любой момент он опять сломается, опять промолчит.
Не знаю, Дима. Давай сначала суд переживём. Потом видно будет.
Он вздохнул и положил трубку. А я ещё долго сидела и смотрела в стену. Что будет, если он действительно выберет меня? Если встанет в суде и скажет правду? Сможет ли он это сделать? И главное – поверю ли я ему?
За день до суда позвонила Ольга Сергеевна.
Алена, у меня две новости. Хорошая и плохая. С какой начать?
С плохой, – ответила я, готовясь к худшему.
Плохая: они нашли свидетелей. Каких-то соседей, дальних родственников, которые готовы подтвердить, что Дима был в депрессии, пил, не контролировал себя, а вы им манипулировали. Это, конечно, смешно, но в суде такие показания могут сыграть роль, если нечем крыть.
А хорошая?
Хорошая: эксперт подтвердил подлинность расписки, которую вам дал свёкор. Это сильный документ. Я думаю, мы его придержим до нужного момента. Пусть сначала выступят со своими сказками, а потом мы предъявим этот козырь. И ещё: я нашла возможность приобщить к делу письма Димы к матери. Они косвенно подтверждают, что он не был марионеткой, что у него была своя воля, и что мать давила на него, а не вы. Это тоже плюс.
Я выдохнула. Значит, есть чем защищаться.
Спасибо, Ольга Сергеевна. Я верю вам.
Завтра в десять, – напомнила она. – Будьте вовремя. И пожалуйста, оденьтесь скромно, но достойно. Никаких вызывающих нарядов. Мы должны выглядеть жертвой, а не охотницей.
Я усмехнулась. Жертвой. Интересно, сколько ещё можно быть жертвой? Но спорить не стала.
Вечером мы с Катей перебирали мой гардероб, выбирая подходящее платье. Катя, как настоящая подруга, пыталась меня поддержать шутками, но обе мы нервничали.
Слушай, а если этот твой Дима всё-таки струсит? – спросила она, протягивая мне тёмно-синее платье с длинным рукавом. – Если он опять за маму спрячется?
Я пожала плечами.
Значит, так тому и быть. По крайней мере, я буду знать окончательно. И больше не буду надеяться.
Катя покачала головой.
Ты сильная, Ленка. Я б на твоём месте давно уже с катушек слетела. А ты держишься. Молодец.
Я обняла её.
Спасибо, Кать. Если бы не ты, я б, наверное, правда слетела.
Ночь прошла тревожно. Я ворочалась, просыпалась, смотрела в потолок и снова засыпала. Снились какие-то обрывки: судья в чёрной мантии, Нина Павловна с победоносным лицом, Дима, который отворачивается и уходит. Проснулась я в семь, разбитая и уставшая, но внутренне собранная.
Катя уже встала и жарила яичницу.
Завтрак – святое, – заявила она. – На голодный желудок воевать нельзя. Давай, ешь давай.
Я послушно съела яичницу, выпила кофе, оделась в то самое тёмно-синее платье, волосы убрала в аккуратный пучок, надела минимум макияжа. В зеркало на меня смотрела серьёзная, сосредоточенная женщина. Я хотела бы сказать, что это я, но чувствовала себя актрисой, играющей роль. Роль жертвы, которую нужно пожалеть.
В суд мы приехали за полчаса. Катя осталась ждать в коридоре, а я прошла в зал заседаний. Там уже было несколько человек. Нина Павловна сидела в первом ряду, рядом с ней – какая-то женщина в строгом костюме, видимо, адвокат. Чуть поодаль примостилась Света, наряженная, как на праздник, с яркой помадой и наклеенными ресницами. Димы пока не было.
Я села на скамью напротив. Нина Павловна окинула меня взглядом, полным презрения, и отвернулась. Света шепнула что-то матери, та кивнула. Я сделала глубокий вдох и постаралась успокоиться.
Через пять минут вошёл Дима. Он выглядел ещё хуже, чем в тот вечер под дождём: бледный, осунувшийся, с тёмными кругами под глазами. Он посмотрел на меня, потом на мать, потом снова на меня. Я попыталась поймать его взгляд, но он опустил глаза и сел на скамью рядом с адвокатом истцов.
Сердце упало. Он сел к ним. Не ко мне. Значит, выбор сделан.
Зашла судья, женщина лет сорока с усталым, но внимательным взглядом. Все встали, сели, началось заседание. Судья зачитала исковое заявление, спросила стороны, признают ли они иск. Я, следуя инструкциям Ольги Сергеевны, ответила, что не признаю, иск считаю необоснованным.
Адвокат Нины Павловны, дама с острым подбородком и цепкими глазами, начала свою речь. Она говорила красиво, с пафосом, напирая на то, что я, Алена, якобы воспользовалась тяжёлым положением Димы, его депрессией, долгами, чтобы заставить его подписать брачный договор и переписать на меня квартиру. Что я действовала хладнокровно и расчётливо, планируя завладеть имуществом.
Моя доверительница, Нина Павловна, мать Дмитрия, – вещала адвокат, – неоднократно замечала, что ответчица оказывает на её сына психологическое давление. Дмитрий всегда был мягким, уступчивым, а Алена этим пользовалась. Когда у Дмитрия случились проблемы с бизнесом и он впал в депрессию, ответчица вместо того, чтобы поддержать мужа, убедила его переписать на себя квартиру, мотивируя это защитой от кредиторов. Но, как выяснилось, квартиру она переписала, а долги платить не спешила. Их оплачивала сама Нина Павловна из своих сбережений.
Я чуть не вскочила. Какие сбережения? Нина Павловна ни копейки не дала! Это я платила, я! Но Ольга Сергеевна положила руку мне на колено и тихо сказала: «Сидим спокойно, не реагируем. Потом».
Адвокат продолжала:
Мы вызываем свидетелей. Соседка Петрова Анна Михайловна, которая неоднократно видела Дмитрия в состоянии сильного опьянения в тот период, и слышала, как ответчица кричала на него, требуя подписать какие-то бумаги. А также двоюродная сестра Нины Павловны, Игнатьева Валентина Степановна, которой Дмитрий жаловался на давление со стороны жены.
Я слушала и не верила своим ушам. Соседка, которая вечно подглядывала в глазок? Сестра, которую я видела два раза в жизни и которая всегда смотрела на меня волком? Это свидетели?
Судья вызвала первую свидетельницу. Вошла пожилая женщина с кудряшками и вязаной кофте. Она долго крестилась на угол, где висела икона (хотя в зале суда икон не было), и начала вещать.
Ой, горе-то какое, – причитала она. – Я ж всё видела! Я ж напротив живу, у меня глаз – во! Она, эта, – соседка ткнула в меня пальцем, – она его со свету сживала! Как начнут ругаться, он бедненький из дома выбегает, весь трясётся, а она ему вслед орёт: «Подпишешь, тогда вернёшься!» Я своими ушами слышала!
Ольга Сергеевна встала.
Свидетельница, скажите, а когда именно это было? Вы можете назвать дату?
Соседка замялась.
Ну... давно. Года три назад, поди.
А точнее? Месяц, число?
Ну что вы пристали? – обиделась соседка. – Я ж не записываю. Помню, что было. Он пьяный бегал, она орала.
А часто он бегал?
Ну... несколько раз. Я ж говорю, было дело.
Судья записывала показания, но я видела по её лицу, что она не очень-то верит этой женщине. Слишком размыто, слишком эмоционально, без фактов.
Второй свидетель, та самая двоюродная сестра, говорила ещё пафоснее. Она живописала, как Дима звонил ей и плакался в жилетку, как жаловался на меня, как говорил, что я его заставляю, что я тиран. Я смотрела на Диму. Он сидел, опустив голову, и молчал. Ни разу не поднял глаз, не возразил, не сказал, что это неправда. Он просто сидел и молчал.
Потом слово дали Нине Павловне. Она вышла к трибуне, положила руку на сердце и начала говорить с таким надрывом, что впору было рыдать.
Ваша честь, – начала она дрожащим голосом, – я мать. Я всю жизнь положила на своего сына. А эта женщина, – она ткнула в меня пальцем, – она его сломала. Она его окрутила, заморочила, заставила подписать бумаги, когда он был слабый, больной, ничего не соображал. Я её сразу раскусила, но он не слушал, он был влюблён. А теперь она его выгнала из собственного дома, квартиру отобрала и живёт припеваючи, а мой сын у меня на диване спит, потому что ему идти некуда! Это справедливо? Я требую справедливости!
Она замолчала, промокнула глаза платком. В зале повисла тишина. Света всхлипывала в такт материнским рыданиям. Я смотрела на этот спектакль и чувствовала, как внутри закипает холодная ярость.
Судья обратилась к Диме.
Гражданин Соколов, вы – третье лицо по делу. Вы можете дать показания. Скажите, подтверждаете ли вы слова своей матери? Был ли на вас оказано давление со стороны супруги при подписании брачного договора?
Все замерли. Я смотрела на Диму, и сердце колотилось где-то в горле. Он поднялся, медленно подошёл к трибуне. Взглянул на мать, на меня, на судью. И заговорил. Голос его был тихим, но в тишине зала каждое слово звучало отчётливо.
Ваша честь... я... я хочу сказать правду.
Нина Павловна подалась вперёд, глаза её сверкали торжеством. Она была уверена, что сын сейчас подтвердит её слова.
Я был в депрессии, – продолжил Дима. – Это правда. У меня были долги, я пил, я не видел выхода. Но Алена... она не давила на меня. Наоборот. Она меня спасла. Это я предложил переписать квартиру на неё. Я боялся, что пропью всё, что останется на улице. Она не хотела сначала, отказывалась. Но я настоял. А потом, когда всё наладилось, мы вместе пошли к нотариусу и составили договор. Я всё помню. Я был в здравом уме. Никто меня не заставлял.
В зале повисла мёртвая тишина. Нина Павловна открыла рот, но не могла произнести ни слова. Света замерла с открытым ртом. Адвокат истцов нервно заёрзала.
Я продолжаю, – Дима сглотнул. – То, что говорит моя мать... это неправда. Она всегда не любила Алену. С самого начала. Я знаю, она надеялась, что я женюсь на ком-то другом, богаче, удобнее. Но я люблю Алену. И я сам, по своей воле, сделал её собственником квартиры. Потому что доверяю ей больше, чем кому-либо. И потому что она это заслужила. Она вытащила меня из ямы, она платила мои долги, она заботилась обо мне. А мать... мать просто хотела, чтобы я был у неё под каблуком. Всю жизнь хотела. И я был. До недавнего времени. Но больше не буду.
Он повернулся к матери и сказал громко, чтобы слышали все:
Мама, хватит. Я устал врать. Я устал бояться. Алена не виновата. Это ты во всём виновата. Ты разрушила мою семью. И я никогда тебя за это не прощу.
Нина Павловна вскочила, лицо её пошло красными пятнами.
Как ты смеешь? – закричала она. – Я твоя мать! Я жизнь на тебя положила! А ты... ты с этой... против меня? Да как ты...
Сядьте, гражданка Соколова! – судья повысила голос. – Прекратите истерику, или я удалю вас из зала.
Света подскочила к матери, усадила её на место. Та тряслась, но продолжала сверлить меня и Диму ненавидящим взглядом.
Судья посмотрела на меня.
Гражданка Соколова, вы хотите что-то добавить?
Ольга Сергеевна кивнула мне. Я встала, подошла к трибуне, стараясь говорить спокойно и уверенно.
Ваша честь, у меня есть документы, подтверждающие, что я вложила в квартиру личные средства. Выписки со счетов, чеки, кредитные договоры, которые я оплачивала за мужа. А также брачный договор, заверенный нотариусом, который подтверждает добровольность наших соглашений. Кроме того, я хочу приобщить к делу письма Дмитрия к матери, написанные задолго до нашего брака и после, где он чётко выражает свою позицию и просит мать не вмешиваться в его личную жизнь. Эти письма, – я передала копии судье, – доказывают, что никакого давления с моей стороны не было, а было давление со стороны его матери. И ещё один документ. – Я достала расписку, которую дал мне Павел Иванович. – Это расписка, датированная 1998 годом, согласно которой квартира, являющаяся предметом спора, была куплена на деньги отца Павла Ивановича, моего свёкра. То есть Нина Павловна не имеет к этой квартире никакого отношения, и её претензии ко мне – это попытка присвоить чужое имущество, прикрываясь ложными обвинениями.
В зале поднялся шум. Нина Павловна вскочила снова.
Это подделка! – заорала она. – Это всё подделка! Пашка, старый дурак, он всё врёт! Он с ней сговорился!
Павел Иванович, который сидел в заднем ряду и всё это время молчал, вдруг поднялся. Он вышел вперёд, встал рядом со мной и сказал тихо, но твёрдо:
Нина, хватит врать. Это не подделка. Это расписка моего отца. Я нашёл её много лет назад и молчал, потому что боялся тебя. А теперь не боюсь. Квартира, которую ты называешь своей, куплена на деньги моей семьи. Ты не имеешь на неё никаких прав. И Алену ты зря обижаешь. Она хорошая женщина, а ты... ты просто злая баба, которая всю жизнь всем жилы мотала.
Нина Павловна побледнела, потом покраснела, потом снова побледнела. Она открывала рот, но не могла вымолвить ни слова. Света вцепилась в неё, пытаясь удержать. Адвокат истцов растерянно перебирала бумаги.
Судья постучала молоточком.
Тишина в зале! – строго сказала она. – Гражданка Соколова, сядьте. Гражданин Соколов, спасибо за показания. Все документы будут приобщены к делу и изучены. Суд удаляется для вынесения решения. Объявляется перерыв на два часа.
Все встали. Судья ушла. В зале начался хаос. Нина Павловна рыдала в голос, Света успокаивала её, адвокат что-то быстро говорила им, жестикулируя. Павел Иванович тяжело опустился на скамью. Дима подошёл ко мне.
Лена, – сказал он тихо. – Прости меня. За всё. Я дурак. Я слабак. Я столько лет боялся... Но сегодня я решил. Я больше не буду. Я выбираю тебя. Если ты захочешь... если ты сможешь простить...
Я смотрела на него. На его уставшее, осунувшееся лицо, на глаза, полные надежды и страха одновременно. И вдруг поняла, что не чувствую ничего. Ни злости, ни обиды, ни любви. Только пустоту.
Дима, – сказала я мягко. – Ты молодец, что сказал правду. Спасибо тебе. Но... я не знаю. Мне надо подумать. Всё, что было... это слишком больно. Дай мне время.
Он кивнул и отошёл. Катя подбежала ко мне, обняла.
Ленка, ты крутая! Ты видела их лица? А эта расписка – бомба! Твой свёкор – герой! Ну как ты?
Не знаю, Кать. Устала. Очень устала.
Мы вышли в коридор. Через два часа судья огласила решение: в иске Нине Павловне отказать полностью. Брачный договор признать действительным. Квартира остаётся за мной. А расписка и письма приобщены к делу как доказательства, но они уже не играли роли – главное было сделано.
Нина Павловна выбежала из зала, не глядя ни на кого. Света бежала за ней, ругаясь на ходу. Павел Иванович подошёл ко мне, пожал руку.
Простите меня, Алена. Что молчал столько лет. Дай вам бог счастья.
Спасибо, Павел Иванович. Вы настоящий мужчина.
Он улыбнулся грустно и пошёл к выходу. Дима стоял в стороне, не решаясь подойти. Я посмотрела на него, на Катю, на Ольгу Сергеевну, которая уже собирала бумаги. И вдруг почувствовала невероятную лёгкость. Бой был выигран. Что дальше – пока не знаю. Но главное – я была свободна.