Вечер выдался тёплым, даже душным для середины сентября. Мы сидели в кафе на набережной, за столиком у окна, и я в который раз ловила себя на мысли, что всё это мне не нравится. Музыка играла какую-то приторную, кофе остыл, а мать с сестрой смотрели на меня так, будто я выиграла в лотерею и теперь должна раскошелиться.
– Ирочка, ты такая молодец, – затянула мать своим привычным сладким голосом, от которого у меня всегда начинало сосать под ложечкой. – Одна всё тянешь, квартиру купила, машину. Не то что мы с Аленкой.
Я промолчала. Квартира была двушка в спальном районе, купленная в ипотеку после развода. Машина – трёхлетний корейский хэтчбек, который я брала с пробегом. Но для матери я всегда была либо «нищей неудачницей», либо вдруг «богатой», когда нужны были деньги.
Алена, младшая сестра, сидела напротив и ковырялась вилкой в салате. Ей двадцать семь, она нигде не работала уже года два, если не считать пары месяцев в салоне красоты, откуда её уволили за прогулы. Выглядела она при этом отлично – ресницы наращенные, губы накачанные, брови татуаж. Всё за мамин счёт, конечно.
– Ир, а у нас к тебе дело, – мать отставила чашку и подалась вперёд. Глаза у неё заблестели, как у кота перед миской сметаны.
Я внутренне напряглась. Обычно такие разговоры заканчивались тем, что я отдавала последнее.
– Аленка замуж выходит, – выпалила мать с таким видом, будто сообщила о её полёте в космос.
Я посмотрела на сестру. Та заулыбалась, поправила волосы.
– Поздравляю, – сказала я максимально ровно. – За кого?
– Ты его не знаешь, Ир, он замечательный, – затараторила Алена. – Денис, он водителем работает, такие деньги зарабатывает, но там загвоздка одна…
– Прописка, – перебила мать. – У него нет местной прописки, а работа хорошая, на северах вахтой, но нужна регистрация, чтобы оформили официально. А без официального его не берут.
Я молчала, чувствуя, как внутри закипает глухая злость.
– Мы подумали, – мать сделала театральную паузу, – а чего тебе стоит? Пропиши его к себе на время. Ну и потом, когда они с Аленкой поженятся, можно и их прописать, и ребёночка потом. Выпишешь, когда своё жильё появится.
Алена подхватила:
– Ир, ну это же ненадолго. Ты не представляешь, как он меня любит! Мы так хотим семью, а тут такая ерунда из-за прописки всё стопорится.
Я поставила чашку на стол и очень спокойно спросила:
– То есть вы хотите, чтобы я прописала к себе в двушку твоего мужика, потом вас двоих, а потом ещё и детей?
– Ну Ир, – мать нахмурилась, – ты чего так грубо? Не мужика, а мужа твоей сестры. Семья же.
– Мам, у меня ипотека. Я не имею права просто так прописывать посторонних людей. Это собственность, обременённая банком. Если банк узнает, они могут потребовать досрочного погашения, – сказала я чистую правду.
Мать отмахнулась:
– Да кто узнает-то? Прописка же не продажа, банк и не заметит. Ты просто придираешься.
– И потом, – добавила Алена капризно, – ты же не чужая. Мы же кровь.
Я смотрела на них и вдруг увидела эту сцену со стороны. Сидят две женщины, одна постарше, другая помладше, и спокойно, как должное, делят мою квартиру, мой труд, мою жизнь. Ни спасибо, ни вопроса, удобно ли мне.
– Нет, – сказала я твёрдо.
– Что нет? – мать поджала губы.
– Прописывать никого не буду. Ни Дениса, ни Алену, ни детей. Я даже не знаю этого человека.
Повисла тишина. Алена перестала жевать и уставилась на меня с обидой. Мать медленно наливалась краской.
– То есть ты отказываешь сестре? – голос матери стал тихим и тягучим, каким всегда бывал перед скандалом. – Ты понимаешь, что у неё судьба решается? Мужик может уйти, если не устроится нормально. А ты нос воротишь.
– Мам, это не мои проблемы, – сказала я, чувствуя, как начинает дрожать голос, но стараясь держаться. – Я всю жизнь сама себе всё делала. И Алена пусть сама решает свои вопросы.
– Ты что, куски жалеешь для сестры? – мать уже не скрывала злости. – Мы же семья! Ты вон как сыр в масле катаешься, одна живёшь, не нуждаешься. А у Аленки жизнь не складывается!
Я вспомнила, как год назад мать звонила и рыдала в трубку, что ей нужно срочно на операцию, что денег нет, что умереть может. Я собрала все свои сбережения, заняла у подруги, отдала пятьдесят тысяч. А через неделю Алена выложила фото новой машины. Мать тогда сказала: «Так это же для Аленки подарок, ей нужнее, а я как-нибудь потерплю, таблетки попью».
– Ир, ну пожалуйста, – заныла Алена. – Ну что тебе стоит? Ты же одна, тебе ничего не жалко. А у меня семья будет.
– Ален, замолчи, – отрезала я.
– Не смей на неё кричать! – мать стукнула ладонью по столу так, что чашки подпрыгнули. – Ты всегда была жадной, Ирка. В отца пошла. Он тоже от семьи шкуру драл. Мы на тебя последнее тратили, вырастили, выучили, а ты…
– Мам, ты меня не учила. Я с семнадцати лет работала, чтобы заплатить за колледж, потому что ты сказала: «Аленке нужна шуба, а ты уже взрослая». Я сама себя выучила. Сама квартиру заработала. Сама машину купила. Вы с Аленкой мне ни копейки не дали.
Мать открыла рот, но я продолжила:
– Я год назад тебе на «лечение» пятьдесят тысяч отдала. Ты купила Алене машину. Я три месяца назад ещё тридцать давала на «зубы». Вы, наверное, в Турцию слетали? Я всё помню.
– Как ты смеешь попрекать! – мать вскочила, но кафе было тихое, и она, оглянувшись, села обратно, только зашипела: – Мы тебя растили, кормили, одевали. Ты теперь обязана! Поняла? Обязана!
– Я никому ничего не должна, – ответила я устало.
В этот момент подошёл официант. Молодой парень в белой рубашке, вежливо улыбаясь, положил на стол папку с чеком.
– Желаете что-нибудь ещё? Или будем рассчитываться?
Мать демонстративно отвернулась к окну и уставилась на набережную. Алена уткнулась в телефон, делая вид, что что-то пишет. Официант замер с ручкой наготове, глядя на меня.
Я взяла папку, открыла. Сумма была приличная – мы заказали салаты, горячее, десерты, бутылку вина (Алена пила, мать тоже, а я за рулём). Я представила, сколько мне нужно сделать маникюров, чтобы отбить этот ужин.
И вдруг меня прорвало. Не то чтобы я планировала это сказать. Слова вылетели сами, будто кто-то другой говорил моим ртом.
– Мам, помнишь, ты говорила, что я тебе должна за детство? Что я тебе всю жизнь буду обязана?
Мать дёрнула плечом, но не обернулась.
– Так вот, – я положила папку обратно на стол. – Я посчитала. За последний год я дала тебе почти триста тысяч. И на эти деньги мы сейчас сидим, едим и пьём. Считай, это был мой последний взнос в твою материнскую любовь.
– Ты что несёшь? – мать резко повернулась. – Какая любовь? Да как ты смеешь?
– Я не смею. Я просто говорю как есть. С этого дня, мама, программа помощи малоимущим родственникам закрывается.
Я вытащила из кошелька купюру – ровно столько, сколько стоили мои салат и кофе. Положила на стол.
– Вот за меня. А за себя и за Алену платите сами. Денег на вас больше нет и не будет.
Я встала, взяла сумку и пошла к выходу. Мать что-то крикнула вслед, но я не разобрала слов. Алена, кажется, всхлипнула. Краем глаза я увидела официанта, который растерянно переводил взгляд с меня на стол и обратно.
Я вышла на улицу. Воздух был влажный, пахло рекой и жареными каштанами из ларька. Я шла быстро, почти бежала, и только через два квартала остановилась, прислонившись к столбу. Руки дрожали, сердце колотилось, но внутри было странное, незнакомое чувство – лёгкость пополам с пустотой. Я только что сожгла мосты. И не знала, правильно ли сделала.
Ночью я почти не спала. Ворочалась, смотрела в потолок, пила воду, снова ложилась. Телефон лежал на тумбочке экраном вниз, но я чувствовала его кожей, как мину замедленного действия. В голове прокручивала снова и снова этот вечер. Как мать стукнула ладонью по столу. Как Алена заныла: «Ну Ир». Как официант растерянно смотрел на меня, на мать, на купюру, которую я оставила.
Правильно ли я сделала? Наверное, нет. Но по-другому уже не могла.
Под утро провалилась в тяжёлый сон без сновидений, а в девять утра телефон зазвонил. Я подскочила, будто ошпаренная. Экран светился именем: «Мама». Я сбросила вызов. Телефон зазвонил снова. Я выключила звук, перевернула его и уткнулась лицом в подушку.
Через минуту пришло сообщение.
«Ты совсем совесть потеряла? Я твоя мать или кто? Позвони мне сейчас же».
Я не ответила.
Второе сообщение пришло через полчаса, уже от Алены.
«Ир, мать плачет всю ночь. У неё давление подскочило. Ты хочешь её убить? Позвони ей, извинись. Мы же семья».
Я отложила телефон и пошла на кухню варить кофе. Руки тряслись, когда я насыпала молотые зёрна в турку. Семья. Слово, которым меня били по голове всю жизнь, как дубиной. Семья — это когда я в семнадцать лет мыла полы в офисе, чтобы оплатить учёбу, а Алене покупали шубу. Семья — это когда я после развода спала на матрасе на полу в съёмной комнате, а мать звонила и просила денег на «операцию», которая оказалась новой машиной для младшей дочери.
Я сделала глоток кофе и обожгла язык. Телефон на столе вибрировал снова и снова. Я смотрела на экран и считала пропущенные. Мать звонила пять раз. Алена — три. Потом подключился какой-то незнакомый номер. Я не брала.
К обеду я поняла, что так дальше нельзя. Надо было ехать в магазин за продуктами, в кофемашине закончились таблетки, а в холодильнике пусто. Я оделась, взяла ключи и вышла в подъезд. И тут же нос к носу столкнулась с соседкой с третьего этажа, бабой Ниной. Она стояла на площадке первого этажа с сумкой-тележкой и смотрела на меня с таким выражением, будто я кота повесила.
– Ирочка, – пропела она сладким голосом, от которого меня передёрнуло. – А что это у вас там вчера вечером было? Я слышала, вы с мамой поругались?
Я замерла. Откуда она знает? Мы с матерью ругались в кафе на набережной, за пять километров отсюда.
– Баб Нина, вы о чём?
– Ну как же, – баба Нина хитро прищурилась. – Мне Аленочка звонила сегодня утром, плакала. Говорит, ты мать родную выгнала, денег лишила, чуть ли не прокляла. А мать, бедная, в больницу попала. Нехорошо, Ирочка, нехорошо. Мать одна, она у тебя одна.
У меня внутри всё оборвалось. Алена уже растрезвонила по всему району. Баба Нина — это местный рупор, она разнесёт новость по всем подъездам за час.
– Баб Нина, не лезьте не в своё дело, – ответила я жёстко и вышла из подъезда, хлопнув дверью.
На улице я шла быстро, чуть не бежала, пока не свернула за угол. Села на лавочку у детской площадки и попыталась отдышаться. Значит, больница. Давление. Интересно, успели уже «Скорую» вызвать или только врут?
Я достала телефон и набрала номер матери. Она взяла трубку после первого гудка.
– Ирка? – голос у неё был не больной, а злой, как у рассерженной кошки.
– Мам, ты где?
– Дома я, где же мне быть, – отрезала она. – А что, совесть проснулась? Решила узнать, жива ли я после того, как ты меня опозорила на весь город?
– Я тебя не позорила, мам. Я просто ушла.
– Ты ушла, оставив нас с Аленкой оплачивать счёт! Это как называется? Ты что, обнищала? Тебе денег на мать и сестру жалко?
Я глубоко вздохнула, пытаясь сохранить спокойствие.
– Мам, я оставила деньги за себя. Вы заказывали то, что хотели. Почему я должна за всё платить?
– Потому что ты дочь! Потому что мы тебя растили! – закричала она в трубку. – Ты теперь обязана! Я всё для тебя делала, всю жизнь положила, а ты...
– Мам, что ты для меня делала? – перебила я. – Скажи конкретно. Что?
В трубке повисла пауза. Я слышала только тяжёлое дыхание.
– Ты... ты неблагодарная тварь, – выдохнула мать. – Я тебя родила, выкормила. Ты теперь мой должник до конца жизни. Поняла? Должник!
– Я тебе ничего не должна, мам. И я устала от этого.
– Ну и катись тогда! – заорала она. – Катись к чёрту! Но запомни: ты ещё пожалеешь. Ты приползёшь ко мне на коленях, когда тебе плохо станет, а я не приму. Поняла? Не приму!
Она бросила трубку. Я сидела на лавочке и смотрела на детей, которые возились в песочнице. Маленький мальчик лет трёх упал, и его мама сразу подбежала, подняла, обняла, поцеловала в лоб. У меня защипало в глазах. Я никогда не знала таких мам. Моя мать никогда не подбегала. Она только требовала и обвиняла.
Домой я вернулась через два часа, нагруженная пакетами. В подъезде пахло кислыми щами и кошками. Я открыла дверь квартиры и замерла. На коврике лежала записка, вырванная из тетради в клетку.
«Ира, ты нас больше не знаешь. Мы тебя тоже не знаем. Так и живи одна. Алена».
Я скомкала бумагу и зашла в квартиру. Включила свет в прихожей, поставила пакеты на пол и прислонилась спиной к двери. Вот и всё. Меня официально исключили из семьи. То, чего я боялась всю жизнь, случилось. И знаете что? Мне стало легче. Пустота внутри, которая раньше болела, вдруг перестала ныть. Я свободна.
Но я ошибалась. Это было только начало.
Вечером, когда я сидела на кухне и пила чай с мятой, телефон снова завибрировал. На этот раз звонила тётя Вера, мамина старшая сестра. Та самая, которая всегда молчала, когда мать меня унижала, и только качала головой. Я взяла трубку, потому что тётя Вера никогда не звонила просто так.
– Ира, – голос у тёти Веры был усталый, но твёрдый. – Что у вас там стряслось? Люда мне звонит, рыдает, говорит, ты её бросила, денег лишила, чуть ли не убить грозилась.
Я чуть чаем не поперхнулась.
– Тётя Вера, я никому не грозилась. Я просто сказала, что больше не буду давать деньги.
– Ира, она мать, – тётя Вера вздохнула. – Мать, как бы там ни было. Обиды обидами, а мать одна. Что ты будешь делать, когда её не станет?
– Тёть Вер, а вы знаете, что я ей за последний год почти триста тысяч отдала?
В трубке повисла тишина.
– Триста? – переспросила тётя Вера неуверенно. – А на что?
– На «операцию», на «зубы», на «долги». А мама эти деньги Алене отдавала. На машину, на ресницы, на отдых. Я не против помогать, но почему я должна содержать здоровую двадцатисемилетнюю сестру, которая работать не хочет?
Тётя Вера молчала долго. Потом сказала тихо:
– Я не знала. Люда говорила, что ты сама предлагаешь.
– Я не предлагаю, тёть Вер. Меня просто ставят перед фактом. Или дай денег, или ты плохая дочь.
– Ир, я не буду лезть, – тётя Вера вздохнула снова. – Но ты хоть звони матери. Она же переживает.
– Она не переживает, тёть Вер. Она требует. А это разные вещи.
Мы попрощались. Я выключила звук на телефоне и легла на диван. За окном темнело, в соседней квартире лаяла собака, где-то играла музыка. Жизнь шла своим чередом. Моя жизнь, в которой больше не было мамы и сестры.
Утром я проснулась от стука в дверь. Громкого, настойчивого, будто полиция с обыском. Я накинула халат и посмотрела в глазок. На площадке стояла мать. Не одна. С ней была Алена и какая-то тётка, которую я видела первый раз в жизни. Полная, крашеная блондинка лет пятидесяти, в спортивном костюме и с большой сумкой через плечо.
– Ирка, открывай! – закричала мать и заколотила кулаком по двери. – Я знаю, что ты дома! Не прячься!
Я не открыла. Просто стояла и смотрела, как дергается ручка, как мать бьёт по косяку.
– Соседей позову! – кричала она. – Пусть все знают, какая ты дочь! Мать родную на улицу выгнала!
– Люда, не шуми, – сказала незнакомая тётка спокойным голосом. – Толку нет. Давай по-другому.
Она наклонилась к замочной скважине и сказала громко и чётко:
– Ирина, меня зовут Светлана, я подруга вашей мамы. Мы пришли не скандалить, а поговорить по-человечески. Откройте, пожалуйста. Ваша мать плохо себя чувствует, ей нужны лекарства, а денег нет. Вы же не зверь?
Я сжала кулаки. Мать плохо себя чувствует. Лекарства. Денег нет. Знакомый сценарий.
– Я вызвала полицию, – сказала я громко. – Если вы не уйдёте, они приедут и составят протокол за нарушение покоя.
– Врёшь! – закричала мать. – Не вызывала ты никого!
– Проверим? – ответила я.
Алена дёрнула мать за рукав.
– Мам, пойдём. Она правда вызовет. Она теперь такая, – сказала она с презрением. – Денег на нас нет, а на полицию есть.
Они постояли ещё минуту, потом мать плюнула на дверь и они ушли. Я слышала, как грохотал лифт, как хлопнула дверь подъезда. Я отошла от двери и села на пол в прихожей. Колени дрожали.
Я взяла телефон и написала в чат с домофоном запрос на просмотр записей с камеры. У нас в подъезде стояли камеры, я знала. На всякий случай.
И правильно сделала. Потому что через два часа мне позвонил участковый.
– Ирина Сергеевна? Капитан Соколов, участковый уполномоченный. Поступило заявление от вашей матери, Людмилы Ивановны. Она утверждает, что вы выгнали её из квартиры и завладели её деньгами. Придётся дать объяснения.
Я закрыла глаза. Вот оно. Началось.
После звонка участкового я долго сидела на полу в прихожей, прижимая телефон к груди. В голове было пусто и звонко, как в колодце. Мать написала заявление. На меня. На родную дочь. Я знала, конечно, что она способна на многое, но чтобы вот так, официально, в полицию – это было за гранью.
Я заставила себя встать, дойти до кухни и налить воды. Руки дрожали так, что я пролила половину стакана на столешницу. Выпила залпом, потом ещё. Подошла к окну и уставилась на серое небо за стеклом. Надо было что-то делать. Собираться с мыслями. Решать.
Капитан Соколов сказал, что ждёт меня в участке завтра к десяти утра. Не повестка, а так, приглашение для беседы, но голос у него был тяжёлый, усталый, будто он такие семейные разборки каждый день разгребал.
Я вернулась в комнату, включила ноутбук и залезла в интернет-банк. Нужно было найти все переводы матери за последний год. Пальцы не слушались, я несколько раз ошибалась в пароле, но потом зашла и начала листать выписку. Переводы были разные: на карту, на телефон, разовыми суммами и мелкими. Я складывала в уме, потом перепроверяла на калькуляторе. К концу часа передо мной лежал лист бумаги, на котором корявым почерком было записано: триста двадцать семь тысяч рублей. Даже больше, чем я думала.
Я сделала скриншоты всех переводов, сохранила выписку в отдельную папку. Потом вспомнила про камеры в подъезде. Зашла в приложение домофона, скачала видео за вчерашний вечер, когда мать, Алена и та тётка ломились ко мне в дверь. Видео было чётким, со звуком. Я пересмотрела его два раза, вслушиваясь в мамин крик: «Соседей позову! Пусть все знают, какая ты дочь!» и в спокойный голос незнакомки: «Мы пришли не скандалить, а поговорить по-человечески». Хорошее у них понятие «по-человечески». С подкреплением.
Телефон снова завибрировал. Я глянула на экран – незнакомый номер. Сбросила. Через минуту пришло сообщение.
«Ирина, это Валерий, брат ваш двоюродный. Перезвони, пожалуйста, срочно. По поводу матери».
Я выдохнула. Валерий. Сын тёти Веры, мы с ним виделись последний раз лет пять назад на каких-то похоронах. Он жил в другом городе, работал то ли в охране, то ли водителем, я уже не помнила. Зачем ему я?
Я набрала номер.
– Ирка, привет, – голос у Валерия был низкий, прокуренный, без всяких предисловий. – Ты чего там творишь?
– Валер, привет. А конкретнее?
– Мне мать звонила, Вера то есть. Говорит, ты с тёткой Людой разругалась в хлам, она на тебя в полицию заявление настрочила. Это правда?
– Правда, – ответила я устало. – Уже знаешь?
– Да тут все уже знают. Бабки по лавкам разносят быстрее, чем пожар. Ты объясни, что случилось-то? Мать моя говорит, ты денег жалеешь, а я что-то не верю. Ты вродь нормальная всегда была.
Я рассказала. Коротко, сухо, только факты. Про квартиру и прописку. Про трёхсот тысяч за год. Про машину Алене. Про то, как мать вчера с подругой приходила дверь ломать. Валерий слушал молча, только дышал в трубку.
– Ну, тётя Люда даёт, – сказал он наконец. – Я, если честно, всегда знал, что она Аленку любимчиком держала, но чтоб так. А эта баба с ней, Светка, я её знаю. Она в нашей конторе раньше работала, потом уволилась. Та ещё проходимка. Она твою мать на такие дела подбивает, наверное. За процент.
– За какой процент?
– Ну не за спасибо же она с ней попёрлась. Она любит в чужие дела нос совать, а потом с этого что-то иметь. Ты осторожней с ней. И документы все собирай. Если до суда дойдёт, пригодятся.
– Спасибо, Валер.
– Да не за что. Ты держись там. Если что, звони. Я хоть и далеко, но словом помогу.
Мы попрощались. Я почувствовала что-то похожее на благодарность. Хоть один человек в этой семье оказался адекватным.
Ночью я почти не спала. Ворочалась, смотрела в потолок, снова вставала пить воду. В голове прокручивала завтрашний разговор с участковым. Что говорить? Как себя вести? Я никогда не имела дел с полицией, даже штрафов не платила.
Утром я надела строгую чёрную юбку, светлую блузку, убрала волосы в хвост. Хотелось выглядеть серьёзно, внушать доверие. В участок приехала за полчаса, сидела в коридоре на жёсткой скамейке и смотрела на обшарпанные стены. Мимо ходили люди в форме, пахло кофе и бумагой.
Капитан Соколов оказался мужчиной лет пятидесяти, с усталыми глазами и седыми висками. Он пригласил меня в кабинет, жестом указал на стул, сам сел напротив, открыл папку.
– Ирина Сергеевна, рассказывайте, что у вас с матерью произошло. Только по фактам, без эмоций, хорошо?
Я кивнула и начала говорить. Говорила ровно, стараясь не срываться. Про ужин в кафе. Про просьбу прописать чужого человека. Про то, что я отказала. Про старые обиды, но вкратце. Про то, что за последний год перевела матери триста двадцать семь тысяч рублей. Про то, что мать приходила ко мне с сестрой и незнакомой женщиной, угрожала, стучала в дверь, а я не открыла.
Капитан слушал, изредка кивая и записывая что-то в блокнот.
– Деньги переводили на карту?
– Да. У меня есть выписка из банка. Все переводы. И скриншоты.
Я достала телефон, показала. Капитан посмотрел, присвистнул тихонько.
– Нехило. А мать утверждает, что вы её выгнали из квартиры, которую она вам помогала покупать, и забрали её сбережения, которые она вам на хранение отдала.
У меня челюсть отвисла.
– Что? Какие сбережения? Она мне никогда никаких денег не давала. Наоборот, это я ей давала. И квартиру я купила сама, по ипотеке, мать туда ни копейки не вложила.
– А она говорит, что вкладывала. Сто тысяч на ремонт. И что вы её впустили пожить, а потом выгнали.
Я рассмеялась, но смех вышел нервным, истерическим.
– Товарищ капитан, у меня квартира-студия, тридцать два квадрата. Там даже дивана второго нет. Куда я её пущу? Она живёт в двушке с Аленой, в нормальном районе. И ремонт я делала сама, на свои. У меня есть договор с бригадой, чеки на материалы.
– Хорошо, – капитан снова записал. – Документы сохранили?
– Да. Часть в электронном виде, часть бумажная дома.
– Принесёте копии. И видео с камер в подъезде, если есть, тоже принесите. У неё в заявлении написано, что вы ей угрожали и не пускали в квартиру, где её вещи остались. Вы её вещи видели?
– Какие вещи? – я растерялась. – У меня нет её вещей. Она вообще никогда ко мне не приходила. Только вчера первый раз и пришла, с подругой. И я не открыла.
Капитан вздохнул.
– Значит так, Ирина Сергеевна. Заявление ваша мать написала, я обязан его зарегистрировать и провести проверку. Пока это просто проверка, не уголовное дело. Если вы предоставите доказательства, что её слова не соответствуют действительности, я вынесу постановление об отказе в возбуждении дела. Но советую вам серьёзно подготовиться. И ещё совет – попробуйте помириться. Мать есть мать, суды и полиция – это крайняя мера.
Я молчала. Помириться. С человеком, который только что обвинил меня в воровстве и вымогательстве.
– Я попробую, – сказала я, чтобы отвязаться.
Из участка я вышла на ватных ногах. На улице светило солнце, но мне было холодно. Я села в машину, включила печку и долго сидела, глядя перед собой. Потом завела мотор и поехала домой.
Дома меня ждал новый сюрприз. В подъезде, на двери моей квартиры, висел лист бумаги формата А4, распечатанный на принтере. Крупными буквами там было написано: «Здесь живёт та, которая мать родную на улицу выгнала. Не будьте как она».
Я сорвала лист, скомкала и сунула в карман. Руки тряслись. Я оглянулась – на лестничной клетке никого не было, но я чувствовала, что за мной кто-то наблюдает. Может, баба Нина из щёлки подглядывает, может, кто другой. Теперь весь дом будет обсуждать меня как последнюю тварь.
Я зашла в квартиру, закрылась на все замки и села на пол в прихожей. И тут меня прорвало. Я разревелась, как ребёнок, уткнувшись лицом в колени. Слёзы текли сами, я даже не могла их остановить. Я плакала от обиды, от злости, от бессилия. Как она могла? Как она могла так со мной?
Телефон зазвонил снова. Я посмотрела на экран сквозь пелену слёз – Алена. Я сбросила. Она позвонила ещё раз. Ещё. Я включила громкую связь и заорала:
– Чего тебе?
– Ир, мать в больнице, – голос у Алены был испуганный, не наигранный. – Правда. У неё сердце прихватило после того, как из полиции пришла. «Скорая» увезла. Она просила тебе передать, чтоб ты приехала. Если она умрёт, ты себе не простишь.
Я замерла. В трубке было слышно, как Алена всхлипывает.
– Врёшь, – сказала я тихо. – Опять врёшь.
– Не вру, Ир. Городская больница, кардиология, шестое отделение. Приезжай, если хочешь. Или не приезжай. Твоё дело.
Она отключилась.
Я сидела на полу, смотрела на телефон и не знала, что делать. Вдруг правда? Вдруг у неё сердце? Я же не хочу её смерти. Я вообще ничего не хочу, кроме того, чтобы меня оставили в покое.
Я встала, умылась холодной водой, посмотрела на себя в зеркало. Красные глаза, опухшее лицо. Надела куртку, взяла ключи и вышла. Всю дорогу до больницы я гнала машину, нарушая правила, и молилась неизвестно кому, чтобы мать была жива.
В приёмном покое мне сказали, что Людмила Ивановна действительно поступила час назад, состояние средней тяжести, лежит в палате. Я поднялась на шестой этаж, нашла палату, постучала. Дверь открыла Алена. Она выглядела растерянной, без косметики, в старой кофте.
– Заходи, – сказала она тихо и посторонилась.
В палате было две койки. На одной лежала пожилая женщина с капельницей, на другой – мать. Она была бледная, с синевой под глазами, и когда увидела меня, по её лицу потекли слёзы.
– Ирочка, – прошептала она и протянула руку. – Доченька, прости меня. Я дура старая. Прости.
Я подошла ближе, взяла её за руку. Рука была сухая, горячая, с выступающими венами.
– Мам, ты чего?
– Я наговорила на тебя, в полицию написала, дура. Светка эта надоумила, она сказала, так надо, чтобы ты одумалась. А я послушала. Прости, Ира. Я не хотела. Я люблю тебя.
Я смотрела на неё и чувствовала, как внутри всё переворачивается. Она лежала в больнице, слабая, больная, и просила прощения. Неужели всё правда? Неужели она осознала?
– Всё хорошо, мам, – сказала я, и голос мой дрогнул. – Главное, чтобы ты поправилась.
Алена стояла в углу и молчала, опустив глаза. Я повернулась к ней.
– Воды принеси.
Она выскользнула за дверь. Я села на стул рядом с матерью, держа её за руку. Мать смотрела на меня и улыбалась сквозь слёзы.
– Ты моя хорошая, – шептала она. – Ты моя девочка. Я всё исправлю. Заберу заявление. Скажу, что сама всё придумала. Ты только не бросай меня.
Я кивнула. В горле стоял ком.
Алена вернулась с водой, протянула матери стакан. Та отпила глоток и закрыла глаза.
– Устала я, – сказала она тихо. – Вы идите пока. Завтра приходите.
Я встала, поцеловала её в лоб. На ватных ногах вышла в коридор. Алена вышла за мной.
– Спасибо, что приехала, – сказала она тихо.
– Выздоравливайте, – ответила я и пошла к лифту.
Всю дорогу домой я прокручивала в голове эту сцену. Мать в больнице, её слёзы, её просьбы о прощении. Неужели всё наладится? Неужели этот кошмар закончится?
Я зашла в квартиру, скинула куртку и вдруг замерла. Что-то было не так. Я огляделась. Всё стояло на своих местах, но какое-то шестое чувство кричало об опасности. Я прошла на кухню, открыла холодильник, достала воду. Потом заглянула в комнату. И тут я увидела.
На моём столе, где обычно лежали документы и ноутбук, было пусто. Ноутбук исчез. Папка с договорами на ремонт, выписками из банка, чеками – исчезла. Я бросилась к шкафу, где хранила документы на квартиру. Дверца была приоткрыта. Внутри бардак, всё перерыто. Свидетельства о собственности не было.
Я выбежала в прихожую, посмотрела на дверь. Замок был цел, никаких следов взлома. Но я точно помнила, что закрывала дверь, когда уезжала в больницу. Или не закрывала? Я не помнила. В той спешке, в тех слезах я могла забыть. Я могла не проверить.
Я схватила телефон и набрала участкового.
– Товарищ капитан, у меня ограбление. Пока я была в больнице, кто-то залез в квартиру и украл документы и ноутбук.
– Вызывайте полицию, – ответил он устало. – Я сейчас не могу, не моя смена. Звоните 102.
Я набрала 102, продиктовала адрес, стала ждать. И пока ждала, в голове крутилась только одна мысль: как вовремя мать попала в больницу. Как вовремя она позвала меня, чтобы попросить прощения. И как вовремя Алена осталась в палате, когда я уходила.
Неужели они?.. Нет, не может быть. Мать же лежала под капельницей. Алена была с ней. Но у Алены была возможность. Она выходила за водой. Надолго? Я не помнила. Всё смешалось в голове.
Я села на пол и закрыла лицо руками. Этот день был слишком длинным. И слишком страшным.
Полиция приехала через сорок минут, хотя обещали через пятнадцать. Я всё это время просидела на корточках у входной двери, обхватив колени руками и тупо глядя в одну точку на стене. В голове было пусто и шумно одновременно. Мысли скакали как бешеные, цеплялись одна за другую и рассыпались, не оставляя ничего, кроме липкого, холодного страха.
Звонок в дверь заставил меня вздрогнуть. Я подскочила, посмотрела в глазок – на площадке стояли двое: молодой парень в форме и девушка в гражданском, с планшетом в руках. Я открыла.
– Ирина Сергеевна? – спросила девушка, показывая удостоверение. – Лейтенант Ковалёва, отдел дознания. Это мой напарник, сержант Петренко. Вызывали по факту кражи?
Я кивнула и посторонилась, впуская их в прихожую. Они вошли, огляделись. Квартира маленькая, студия, всё как на ладони. Сержант сразу прошёл в комнату, лейтенант осталась со мной, раскрыла планшет.
– Рассказывайте подробно. Когда ушли, когда вернулись, что пропало.
Я начала говорить. Говорила и чувствовала, как голос срывается, но старалась держаться. Рассказала про больницу, про мать, про то, как торопилась, как могла не закрыть дверь. Про то, что вернулась и увидела пустой стол. Про ноутбук, про документы, про свидетельство на квартиру.
Лейтенант записывала, изредка задавала уточняющие вопросы. Сержант вышел из комнаты, покачал головой.
– Следов взлома нет, – сказал он. – Либо не закрыли, либо отмычкой работали профессионально. Но на отмычку не похоже, замки целые, царапин нет.
– А кто знал, что вы уехали? – спросила лейтенант. – Кому могли сказать?
Я замерла. Кому я сказала? Алене. Я сказала Алене, что еду. И матери, но мать лежала под капельницей. Хотя...
– Сестре, – ответила я тихо. – Я сказала сестре, что еду в больницу. И мать знала, что я приеду. Но она в больнице, у неё сердце...
Лейтенант и сержант переглянулись.
– Адрес больницы? – спросил сержант.
Я назвала. Он записал.
– Проверим, – сказал он. – Но если ваша мать действительно в реанимации или под капельницей, она физически не могла. А сестра?
– Сестра была с ней, – ответила я. – Но... она выходила. За водой. Ненадолго.
– Надолго или ненадолго – это мы выясним, – лейтенант захлопнула планшет. – Сейчас мы осмотрим квартиру, снимем отпечатки, составим опись пропавшего. Вы ничего не трогали?
– Нет, – я мотнула головой. – Вошла, увидела, сразу вам позвонила.
– Хорошо. Посидите пока на кухне, мы поработаем.
Я ушла на кухню, села на табуретку и уставилась в окно. За стеклом было серо, начинал накрапывать дождь. Капли стекали по стеклу, и мне казалось, что это слёзы. Мои слёзы, которых уже не осталось.
Они возились около часа. Я слышала, как щёлкает фотоаппарат, как переговариваются вполголоса, как шуршат пакетами для улик. Потом лейтенант заглянула на кухню.
– Ирина Сергеевна, мы закончили. Составили протокол, распишитесь вот здесь. Заявление принято, будем работать. Но сразу скажу – если нет следов взлома и нет свидетелей, шансов мало. Такие кражи редко раскрываются.
Я расписалась, не глядя.
– Что мне теперь делать? – спросила я тихо.
– Восстанавливайте документы. Свидетельство о собственности – в МФЦ, по заявлению об утрате. Ноутбук, если были пароли, меняйте сразу. И будьте осторожны. Если это кто-то из знакомых, они могут вернуться.
Они ушли. Я осталась одна в пустой квартире, которая вдруг стала чужой и опасной. Кто-то здесь был. Чужие руки трогали мои вещи, рылись в моём белье, в моих документах. Меня замутило.
Я подошла к шкафу и снова заглянула внутрь. Бардак был страшный – всё вывалено, перерыто, часть вещей валялась на полу. Я опустилась на колени и начала собирать, машинально складывая обратно. И вдруг рука нащупала что-то твёрдое под ворохом белья. Я вытащила – это была моя старая шкатулка, которую я купила лет десять назад на ярмарке. Деревянная, с резной крышкой. Я открыла её и обмерла.
Внутри, на бархатной подкладке, лежали мои золотые серёжки, подаренные бабушкой, и мамино обручальное кольцо, которое она отдала мне на хранение год назад, когда говорила, что боится потерять. Украшения были на месте. Все до одного.
Я перевела дух. Значит, не грабители. Грабители забрали бы золото в первую очередь. А тут – ноутбук и документы. Дороже золота. Тот, кто это сделал, знал, что искать. Знал, где лежит. И ему нужно было не нажиться, а навредить. Или заполучить что-то конкретное.
Я закрыла шкатулку и села на пол. Мысли выстроились в жуткую, но логичную цепочку. Мать звонит, плачет, просит прощения, зовёт в больницу. Алена говорит, что мать при смерти почти. Я срываюсь, лечу, оставляю дверь – не закрываю или просто щёлкаю замком, который можно открыть пластиковой картой. А в это время кто-то спокойно заходит и забирает то, что нужно. Кто? У Алены было алиби – она в больнице. Но она выходила. На сколько? Минут на десять? Пятнадцать? Хватит, чтобы сгонять до моей квартиры? От больницы до меня двадцать минут на машине. Если такси – вообще быстро.
Я схватила телефон и набрала Алену. Гудок, второй, третий. Сбросила. Перезвонила – абонент недоступен. Я набрала мать. Телефон матери был выключен. Я сидела и слушала короткие гудки, и с каждой секундой во мне росла ледяная уверенность: это они. Они разыграли этот спектакль. Больница, слёзы, прощение – всё было подстроено, чтобы выманить меня из дома.
Но как же мать? Она же лежала с капельницей. Я видела её своими глазами. Бледная, слабая, с синевой под глазами. Разве такое сыграешь? Разве можно специально довести себя до сердечного приступа?
Я не знала, что думать. Голова раскалывалась. Я налила воды, выпила залпом, потом набрала номер тёти Веры. Трубку взяли не сразу.
– Ира? – голос тёти Веры был сонный, она уже ложилась. – Ты чего так поздно?
– Тёть Вер, простите, что разбудила. Вы не знаете, что с мамой? Она в больнице, у неё сердце.
– Знаю, – тётя Вера вздохнула. – Алена звонила, рассказала. Ты ездила к ней?
– Да, я была. Мать прощения просила. А потом я приехала домой, а у меня квартиру обокрали.
В трубке повисла тишина. Потом тётя Вера заговорила осторожно:
– Обокрали? Что взяли?
– Документы на квартиру, ноутбук, договоры. Золото не тронули, тёть Вер. Понимаете? Золото не тронули.
– Ир, ты чего думаешь-то? – голос у тёти Веры стал напряжённым.
– Я не знаю, что думать. Но Алена выходила из палаты, пока я там была. Надолго. А дверь я могла не закрыть.
– Ира, – тётя Вера заговорила твёрдо. – Ты сейчас не горячись. Алена, конечно, дура, но не воровка. И мать твоя не стала бы с сердцем в больнице такие вещи проворачивать. Это ты брось.
– А кто тогда, тёть Вер? Кто знал, что я уехала? Кому нужно было именно мои документы?
– Может, те, кто в курсе ваших разборок? Та Светка, которая с ними приходила? Я Валерке звонила, он про неё сказал. Она тёмная личность.
Светка. Подруга матери. Та самая, которая уговаривала меня открыть дверь «по-человечески». Которая, по словам Валерия, могла подбивать мать на заявление. Она знала про меня. Знала, где я живу. Могла проследить.
– Я позвоню Валерке, – сказала я. – Спасибо, тёть Вер.
– Ты держись, Ира. Если что – звони.
Мы попрощались. Я набрала Валерия, но он не ответил. Наверное, спал уже, завтра на работу. Я написала ему сообщение: «Валер, срочно нужно поговорить про Светлану, подругу матери. Перезвони, когда сможешь».
Остаток ночи я провела без сна. Сидела на кухне с чашкой остывшего чая и смотрела, как за окном сереет небо. Под утро я задремала прямо за столом, уронив голову на руки. Разбудил меня звонок телефона. Я подскочила, чуть не упав с табуретки. На экране высветилось имя: Алена.
Я взяла трубку.
– Ир, – голос у Алены был испуганный, запыхавшийся. – Ты где?
– Дома, – ответила я холодно. – А что?
– Ир, к маме приходили из полиции. Спрашивали, где я была вчера вечером. Ир, что случилось? Почему они меня спрашивают?
Я молчала. Слышала, как Алена дышит в трубку.
– Ир, ответь!
– У меня украли документы, Алена. И ноутбук. Пока я была у вас в больнице.
Тишина. Долгая, тяжёлая тишина. Потом Алена выдохнула:
– Ты думаешь, это я?
– А ты?
– Ир, ты с ума сошла! Я с матерью была! Я только за водой выходила на пять минут!
– На пять минут? – переспросила я. – А мне показалось, дольше.
– Ир, ты чего? – голос у Алены задрожал, она всхлипнула. – Я тебе звонила, предупреждала. Я хотела, чтобы вы помирились. А ты меня теперь воровкой считаешь?
– А кого мне считать, Ален? Кто ещё знал, что меня не будет дома? Вы с матерью. И ваша новая подруга Светлана.
– Света здесь ни при чём! – выкрикнула Алена. – Она маме помогала, поддержала её. А ты... ты всегда всех подозреваешь! Потому что ты злая, Ирка! Ты злая и жадная!
– Я жадная? – я рассмеялась, но смех вышел страшным. – Я жадная, да? А кто триста тысяч у меня вытянул за год? Я жадная?
– Это мама брала, не я!
– А мама тебе машину купила на эти деньги! И шубу! И ресницы твои дурацкие!
– Завидуешь? – Алена вдруг заговорила зло, без всяких слёз. – Завидуешь, что тебя никто не любит? Что ты одна, как перст? Вот и бесишься.
– Я одна, потому что вы из меня всю жизнь верёвки вили, – ответила я устало. – А теперь, когда я сказала «хватит», вы решили меня добить. Заявлением в полицию, кражей. Что дальше, Ален? Подослать кого-нибудь, чтобы меня избили?
– Дура ты, – бросила Алена и отключилась.
Я сидела и смотрела на погасший экран. Руки тряслись, в груди жгло. Но странное дело – мне не было больно. Я уже переболела всей этой болью за последние дни. Внутри осталась только пустота и злость. Холодная, расчётливая злость.
Я встала, налила себе кофе, включила ноутбук – старенький, рабочий, который не взяли, потому что он лежал под грудой белья в шкафу. Зашла в интернет-банк, убедилась, что счета целы. Потом открыла почту. И тут я увидела письмо от нотариуса.
Тема: «Уведомление о вызове для ознакомления с завещанием».
Я замерла. От кого? Я открыла письмо. Оно было от нотариальной конторы, где когда-то оформляла доверенность на машину. Текст сухой, официальный: нотариус приглашает меня для ознакомления с завещанием, оставленным гражданкой Петровой Людмилой Ивановной. Моей матерью.
Мать составила завещание. И не сказала мне. Я пролистала письмо дальше и нашла дату – завещание было оформлено три месяца назад. Как раз тогда, когда я дала ей последние пятьдесят тысяч «на операцию».
Я откинулась на спинку стула и закрыла глаза. Три месяца назад. Значит, пока я думала, что помогаю больной матери, она уже переписывала на кого-то квартиру? На Алену, конечно. На кого же ещё. Но зачем тогда меня звать? Чтобы я подписала отказ? Или чтобы просто присутствовала?
В голове снова закрутились шестерёнки. Если мать составила завещание на Алену, то Алене нужны мои документы? Зачем? Чтобы подделать что-то? Чтобы не дай бог я не оспорила? Или чтобы вообще исчезнуть из списка наследников?
Я открыла глаза и посмотрела на свои руки, сжатые в кулаки. Костяшки побелели от напряжения. Теперь всё вставало на свои места. Заявление в полицию, чтобы выставить меня в плохом свете. Кража документов, чтобы я не могла подтвердить свои права. Больница, чтобы отвести подозрения. И где-то за всем этим стоит эта Светлана, проходимка, как сказал Валерий.
Я набрала номер нотариуса, указанный в письме. Было ещё рано, но я надеялась, что секретарь уже на месте. Трубку взяли после пятого гудка.
– Нотариальная контора, здравствуйте.
– Здравствуйте, – сказала я как можно спокойнее. – Меня зовут Ирина Сергеевна, я получила уведомление о вызове по завещанию Петровой Людмилы Ивановны. Подскажите, когда можно подойти?
– Одну минуту, – в трубке зашуршали бумагой. – Да, Петрова Людмила Ивановна, завещание от двенадцатого июня. Вы приглашены на ознакомление в пятницу, в одиннадцать утра. Вам удобно?
– Да, удобно. А скажите, – я замялась, – это обязательно? Я могу не приходить?
– Для ознакомления – желательно. Завещание касается ваших интересов. Но если не придёте, это не отменит процедуру.
– Я поняла. Спасибо.
Я положила трубку и посмотрела в окно. Дождь кончился, небо начало светлеть. Пятница – это послезавтра. У меня есть два дня, чтобы понять, что происходит, и подготовиться. И главное – найти документы. Без них я даже не смогу подтвердить, что я – это я.
Я достала телефон и набрала номер, который дал мне вчера сержант Петренко. Он ответил после второго гудка.
– Петренко слушает.
– Сержант, это Ирина Сергеевна, у меня квартиру обокрали вчера. Я хочу сообщить важную информацию. Возможно, это связано с завещанием моей матери.
– Приезжайте в участок, – ответил он коротко. – Буду через час.
Я оделась, собрала сумку и вышла. В подъезде было тихо, только лифт гудел где-то на верхних этажах. Я нажала кнопку вызова и стала ждать. И вдруг услышала за спиной шаги. Кто-то поднимался по лестнице. Я обернулась и увидела бабу Нину. Она тащила свою тележку, пыхтела и остановилась на площадке, увидев меня.
– Ирочка, – заулыбалась она. – А я к тебе как раз шла.
– Ко мне? – я насторожилась.
– Да, вот, хотела сказать... – она оглянулась, понизила голос. – Я вчера вечером видела кое-что. Думала, не моё дело, а теперь вижу – полиция приезжала, соседи гудут... В общем, видела я, как какая-то женщина из вашего подъезда выходила. Не наша, чужая. Я её раньше не встречала. Полная, волосы крашеные, в спортивном костюме. И сумка у неё большая была, через плечо. Она быстро шла, почти бежала. Я ещё подумала – к кому это она?
У меня сердце упало. Спортивный костюм. Крашеная блондинка. Сумка через плечо. Светлана.
– Во сколько это было, баб Нин? – спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.
– Да часов в восемь вечера, наверное. Я из магазина шла, уже темнело. Точно, в восемь. Я ещё на часы смотрела, думала, успею ли к началу сериала.
В восемь вечера. Я была в больнице. Я уехала около половины седьмого. Значит, у неё было полно времени.
– Спасибо, баб Нин, – сказала я. – Это очень важно. Вы сможете это подтвердить, если нужно будет?
– Ой, Ирочка, а что случилось-то? – засуетилась баба Нина. – Мне в полицию идти?
– Возможно, придётся. Я вам позвоню.
– Ты звони, звони, – закивала она. – Я всё расскажу, как есть. Не люблю я этих чужих, которые шляются.
Лифт наконец приехал. Я зашла в кабину и нажала кнопку первого этажа. В голове прояснилось. Светлана. Эта тётка, которая приходила с матерью, которая уговаривала меня открыть дверь. Она меня не знала, но знала, где я живу. Она могла проследить за мной, могла караулить. И когда я уехала, она зашла. Или мать дала ей ключ? Или Алена?
Я вышла из подъезда и почти бегом направилась к остановке. В участок я приехала через полчаса. Петренко уже ждал меня в дежурке.
– Рассказывайте, – сказал он, отводя меня в пустой кабинет.
Я рассказала. Про Светлану, про её визит с матерью, про слова Валерия, что она тёмная личность. И про бабу Нину, которая видела эту женщину в подъезде в восемь вечера.
Петренко слушал внимательно, хмурился, записывал.
– Фамилию, имя этой Светланы знаете?
– Нет, только имя. Мать называла её Светой. Она её подруга.
– Адрес? Где живёт?
– Тоже нет.
– Плохо, – он вздохнул. – Но свидетельские показания бабушки – это уже что-то. Мы попробуем найти. По камерам наружного наблюдения посмотрим, может, засветилась. А вы, Ирина Сергеевна, будьте осторожны. Если это она, и если она пошла на кражу, то может и на большее пойти. Документы срочно восстанавливайте. И смените замки.
– Сегодня же сменю, – пообещала я.
Я вышла из участка и вдохнула осенний воздух. Стало чуть легче. Появилась хоть какая-то зацепка. Но внутри всё равно свербело – как мать могла связаться с такой женщиной? И зачем? Неужели ради того, чтобы выкрасть у меня документы и оставить ни с чем?
Я достала телефон и набрала материн номер. Он по-прежнему был выключен. Тогда я набрала Алену. Гудок, второй, третий. Сбросила. Перезвонила – абонент временно недоступен.
Они заблокировали меня. Обе.
Я убрала телефон в карман и пошла к метро. Впереди был длинный день – менять замки, ехать в МФЦ восстанавливать документы, пытаться понять, что происходит. И готовиться к пятнице. К встрече с нотариусом, на которой, возможно, решится моя судьба.
День после разговора с Петренко пролетел как в тумане. Я сменила замки – вызвала мастера, который за два часа поставил новую бронированную дверь, потому что старую я уже боялась. Потом поехала в МФЦ подавать заявление на восстановление свидетельства о собственности. Там на меня смотрели с сочувствием, но объяснили, что быстро не получится – нужно ждать минимум неделю, а то и две. Я написала заявление об утрате, заплатила госпошлину и ушла ни с чем.
Вечером я наконец дозвонилась до Валерия. Он взял трубку после десятого гудка, голос был уставший, но когда услышал меня, сразу встрепенулся.
– Ирка, я твоё сообщение прочитал только утром. Что там у вас стряслось?
Я рассказала всё по порядку. Про кражу, про бабу Нину, про Светлану в спортивном костюме, про завещание, про то, что мать с Аленой заблокировали меня. Валерий слушал молча, только тяжело дышал в трубку.
– Светка эта, – сказал он наконец. – Я про неё поспрашивал у наших. Она действительно тёмная личность. Пару лет назад работала в торговле, потом уволилась. Поговаривали, что она мужа своего бывшего развела на квартиру, через суд, с какими-то липовыми документами. Но доказать не смогли. Она хитрая, как лиса.
– И что мне теперь делать? – спросила я, чувствуя, как отчаяние снова подступает к горлу.
– Документы восстанавливай. И к нотариусу сходи обязательно. Послушай, что там за завещание. Если что – сразу к юристу. У меня есть знакомый адвокат, хороший, если надо – дам контакты.
– Спасибо, Валер.
– Держись, Ир. Я позвоню ещё.
Ночь прошла беспокойно. Я просыпалась от каждого шороха, мне всё казалось, что кто-то ходит по квартире. Под утро провалилась в тяжёлый сон и проснулась от звонка будильника. На часах было восемь утра. Пятница. День встречи с нотариусом.
Я встала, долго стояла под душем, пытаясь смыть с себя эту липкую усталость. Потом оделась – снова строгая юбка, блузка, никакой косметики, только чтобы выглядеть прилично. Взяла паспорт, старые квитанции, выписки из банка – всё, что у меня осталось. На всякий случай положила в сумку диктофон – мало ли что.
Выходила из дома с опаской, оглядываясь по сторонам. В подъезде было пусто, только лифт привычно гудел. Я вышла на улицу и зашагала к метро. До нотариальной конторы было сорок минут езды с пересадкой.
Я приехала за десять минут до назначенного времени. Контора находилась в старом жилом доме на первом этаже, с отдельным входом. Я толкнула тяжёлую дверь и вошла. В приёмной пахло бумагой и кофе. За стойкой сидела девушка лет двадцати пяти с идеальным маникюром.
– Здравствуйте, я Ирина Сергеевна, на одиннадцать часов, по завещанию Петровой Людмилы Ивановны.
Девушка сверилась с компьютером, кивнула.
– Проходите, вас уже ждут. Кабинет номер три, направо по коридору.
Я прошла по узкому коридору, постучала в дверь с табличкой «Нотариус Иванова Е.В.» и открыла. В кабинете за большим столом сидела женщина лет пятидесяти, в очках, с гладко зачёсанными седыми волосами. Она подняла на меня глаза и указала на стул напротив.
– Ирина Сергеевна? Присаживайтесь.
Я села, положила сумку на колени. Нотариус открыла папку, полистала бумаги.
– Вы приглашены для ознакомления с завещанием вашей матери, Петровой Людмилы Ивановны. Завещание составлено двенадцатого июня текущего года и удостоверено мной. Согласно статье 1123 Гражданского кодекса, вы имеете право знать содержание завещания, но не имеете права его оспаривать до момента открытия наследства. Вы понимаете это?
– Да, – ответила я, хотя голос слегка дрогнул.
– Хорошо. Тогда я зачитаю.
Нотариус откашлялась и начала читать официальным тоном. С первых же слов у меня внутри всё оборвалось.
«Я, Петрова Людмила Ивановна, находясь в здравом уме и твёрдой памяти, настоящим завещанием делаю следующее распоряжение. Всё моё имущество, какое ко дню моей смерти окажется мне принадлежащим, в чём бы оно ни заключалось и где бы ни находилось, а именно: квартиру, расположенную по адресу...»
Я замерла, боясь дышать.
«...завещаю моей дочери, Петровой Ирине Сергеевне».
Я не поверила своим ушам. Переспросила:
– Простите, повторите, пожалуйста. Кому?
– Вашей матери принадлежит квартира, и она завещает её вам, Ирина Сергеевна, – повторила нотариус спокойно. – Вашей сестре, Алене Сергеевне, завещано движимое имущество и денежные средства, находящиеся на счетах, в размере, не превышающем ста тысяч рублей.
Я сидела, открыв рот. Этого не могло быть. Мать, которая всю жизнь пилила меня, которая обожала Алену, которая только что написала на меня заявление в полицию – и вдруг завещает мне квартиру? Это был какой-то абсурд.
– Это точно? – вырвалось у меня. – Вы не ошиблись?
Нотариус посмотрела на меня поверх очков.
– Я никогда не ошибаюсь в таких вопросах, Ирина Сергеевна. Завещание составлено в присутствии двух свидетелей, заверено мной и внесено в реестр. Если у вас есть сомнения, вы можете ознакомиться с документом лично.
Она протянула мне бумагу. Я взяла её дрожащими руками и вчиталась в строки. Всё было написано чёрным по белому. Квартира – мне. Алене – «движимое имущество и денежные средства». То есть практически ничего, потому что никаких денежных средств у матери никогда не было, а движимое имущество – это старенький диван да холодильник.
– Но... зачем? – спросила я вслух, сама не понимая, у кого спрашиваю.
– Это не ко мне вопрос, – пожала плечами нотариус. – Моё дело – удостоверить волю наследодателя. Воля вашей матери выражена именно так. Возможно, у неё были на то причины.
Я сидела и пыталась переварить информацию. В голове не укладывалось. Мать, которая три дня назад лежала в больнице и плакала, прося прощения, которая написала на меня заявление, которая подослала Светлану... Или не подослала? Может, Светлана действовала сама? Может, мать вообще не знала про кражу?
– У меня украли документы, – сказала я вдруг. – Два дня назад, когда я была в больнице у матери. Украли свидетельство на мою квартиру, ноутбук, договоры. Я подозреваю, что это та женщина, которая приходила с матерью, Светлана.
Нотариус нахмурилась.
– Это серьёзное обвинение. Вы заявили в полицию?
– Да. И есть свидетель, который видел эту женщину в моём подъезде в тот вечер.
– Тогда вам нужно предоставить эти сведения в полицию. А по поводу завещания – если у вас есть сомнения в дееспособности вашей матери на момент его составления, вы можете оспорить его в суде. Но для этого нужны веские основания. Ваша мать выглядела адекватной, когда приходила ко мне. Мы беседовали около часа, она чётко излагала свои мысли.
– Она была одна? – спросила я.
– Нет, с ней была дочь, ваша сестра, и ещё одна женщина, которую она представила как подругу. Они ждали в приёмной.
Алена и Светлана. Они были здесь. Они знали, что мать пишет завещание на меня. Знали и молчали. А теперь, когда мать в больнице, они решили действовать. Но зачем? Чтобы завладеть документами? Чтобы я не могла подтвердить свои права? Или чтобы уничтожить само завещание?
– Скажите, – спросила я осторожно, – а где хранится оригинал завещания?
– У меня, в сейфе, – ответила нотариус. – Это надёжное место. Никто, кроме меня, не имеет к нему доступа. И даже если у вас украли документы, само завещание в безопасности. Когда наступит срок, вы сможете вступить в наследство на общих основаниях.
Я выдохнула. Хоть что-то было надёжно спрятано.
– Спасибо, – сказала я, вставая. – Я, наверное, пойду. Мне нужно подумать.
– Ирина Сергеевна, – остановила меня нотариус. – Я понимаю, что у вас сложные отношения с семьёй. Но советую вам не предпринимать никаких действий, пока ваша мать жива. Завещание вступит в силу только после её смерти. А пока – это просто бумага. И если вы будете давить на мать, требовать объяснений, это может навредить и вам, и ей.
– Я поняла. Спасибо.
Я вышла из кабинета на ватных ногах. В приёмной никого не было, только та девушка за стойкой. Я прошла мимо неё, вышла на улицу и остановилась, прислонившись к стене дома. Мимо проходили люди, кто-то толкнул меня, извинился, я не заметила.
Мать завещала мне квартиру. Мать, которая всю жизнь ставила Алену выше меня. Которая вытягивала из меня деньги и называла жадной. Которая обвинила меня в воровстве и выгнала из семьи. Зачем? Зачем она это сделала?
Я достала телефон и снова набрала материн номер. Он был выключен. Тогда я набрала Алену. Гудок, второй, третий. И вдруг – ответили.
– Чего тебе? – голос у Алены был злой, запыхавшийся.
– Ален, мне нужно поговорить с матерью. Это срочно.
– Мать в больнице, ей нельзя волноваться. И вообще, она не хочет тебя видеть. Ты что, забыла, как ты с ней поступила?
– Ален, я была у нотариуса. Я знаю про завещание.
В трубке повисла тишина. Такая долгая, что я подумала – связь оборвалась.
– Алло? Ален?
– Ты была у нотариуса? – голос у сестры изменился, стал каким-то чужим. – Зачем?
– Меня вызвали. И я узнала, что мать завещала квартиру мне.
– Врёшь! – выкрикнула Алена. – Этого не может быть! Она обещала мне! Она всегда говорила, что квартира будет моя!
– Ну вот, видимо, передумала. Или наврала тебе. Я не знаю. Но завещание составлено двенадцатого июня, заверено нотариусом, и там написано чёрным по белому – квартира мне. А тебе – движимое имущество и счета.
– Сволочь! – заорала Алена. – Ты всё подстроила! Это ты мать заставила! Ты и твои деньги!
– Я ничего не заставляла. Я вообще не знала, пока мне не пришло уведомление. И, между прочим, два дня назад, когда я была в больнице, у меня украли документы. Твоя подружка Светлана постаралась, да?
– При чём здесь Света? – Алена вдруг заговорила тише, осторожнее. – Света здесь ни при чём.
– А я думаю, что при чём. Её видели в моём подъезде в тот вечер. В спортивном костюме, с сумкой. И полиция уже ищет.
– Ты... ты в полицию заявила? – голос Алены дрогнул.
– А ты как думала? У меня документы украли. Конечно, заявила. И свидетель есть. Так что если твоя Светлана думала, что всё сойдёт с рук, то она ошибается.
– Ир, послушай, – Алена вдруг заговорила быстро, заискивающе, как в детстве, когда просила у меня денег. – Может, не надо в полицию? Давай сами разберёмся? Света, она... она не хотела. Она просто хотела помочь.
– Помочь в чём? Украсть мои документы?
– Она хотела найти завещание! – выпалила Алена и тут же осеклась.
Я замерла.
– Что? Какое завещание?
В трубке молчали. Я слышала, как Алена дышит, тяжело, прерывисто.
– Ален, говори. Или я сейчас звоню следователю и рассказываю всё, что узнала. И про Светлану, и про тебя.
– Не надо, Ир, пожалуйста! – Алена всхлипнула. – Мы не хотели ничего плохого. Просто Света сказала, что мать могла переписать квартиру на тебя. Она видела, как мать ходила к нотариусу. И мы решили... ну, проверить.
– Проверить? Взломав мою квартиру?
– Мы не взламывали! Дверь была открыта! Ты сама не закрыла, когда уехала в больницу. Света зашла, посмотрела, но ничего не нашла. Только документы твои взяла, чтобы посмотреть, нет ли там завещания. Но его не было. И тогда она забрала ноутбук, чтобы в нём посмотреть. А документы... документы мы хотели вернуть. Честно, Ир!
Я слушала и не верила своим ушам. Они влезли в мою квартиру, перерыли все вещи, украли документы и ноутбук – и при этом говорят «хотели вернуть»?
– Где мои документы? – спросила я жёстко.
– Они у Светы. Она сказала, что отдаст, когда всё утихнет.
– Когда всё утихнет? Алена, ты понимаешь, что это статья? Кража со взломом. Даже если дверь была открыта, это всё равно кража. Свете грозит срок. И тебе, как соучастнице.
– Я не соучастница! – закричала Алена. – Я просто знала! Я не брала ничего!
– Ты знала и не сообщила в полицию. Это тоже статья. Так что думай, Алена. У тебя есть ровно один день, чтобы вернуть мне всё. И документы, и ноутбук. Если завтра к вечеру их не будет, я иду к следователю и даю показания на вас обеих. И про завещание тоже расскажу. Пусть проверят, не подделала ли твоя Света чего-нибудь.
– Ир, не надо, пожалуйста! – Алена разрыдалась в трубку. – Я скажу Свете, она вернёт. Только не в полицию.
– Завтра. Вечером. Я жду.
Я отключилась и прислонилась к стене. Ноги подкашивались. Я только что разыграла партию, от которой зависело всё. Получится ли? Вернут ли они документы? Или сбегут, заметут следы?
Я набрала Петренко. Он ответил сразу.
– Слушаю.
– Сержант, это Ирина Сергеевна. Я только что разговаривала с сестрой. Она призналась, что документы украла Светлана. По заданию сестры. Они искали завещание матери.
В трубке повисла пауза, потом Петренко выдохнул:
– Ничего себе признание. Вы записывали разговор?
Я похолодела. Нет, не записывала. Дура.
– Нет. Я не догадалась.
– Плохо. Но не страшно. Главное, что они признались вам. Теперь надо это зафиксировать официально. Вы можете вызвать сестру на разговор при свидетелях? Или хотя бы получить от неё письменное признание?
– Я сказала ей, чтобы завтра вернула документы. Иначе иду в полицию.
– Правильно. Если вернут – хорошо. Если нет – приходите, будем писать заявление. И ещё, Ирина Сергеевна. Будьте осторожны. Эта Светлана может быть опасна. Если она пошла на кражу, то может пойти и на большее. Не встречайтесь с ней одна. Лучше в людном месте или с кем-то.
– Я поняла. Спасибо.
Я убрала телефон и посмотрела на небо. Оно было серым, тяжёлым, вот-вот пойдёт дождь. Как и у меня на душе. Я разоблачила их, но легче не стало. Впереди был новый день, новая битва. И мать, которая лежала в больнице с завещанием на моё имя, но с ненавистью в сердце.
Я пошла к метро, но на полпути остановилась. Нет, так нельзя. Нужно увидеть мать. Поговорить с ней. Узнать, зачем она это сделала. Пока не поздно.
Я развернулась и зашагала к остановке автобуса, который шёл до больницы.
До больницы я добралась быстро, автобус пришёл почти сразу. Всю дорогу сжимала в руке телефон, боясь пропустить звонок от Алены, но экран молчал. Я смотрела в окно на серые улицы, на мокрый асфальт, на людей с зонтами и думала о том, что скажу матери. Если она вообще захочет меня слушать.
В приёмном покое мне сказали, что Людмилу Ивановну перевели из кардиологии в обычную палату, состояние стабильное, можно навестить. Я поднялась на четвёртый этаж, нашла двадцать третью палату и постучала. Тишина. Я приоткрыла дверь и заглянула.
В палате было две кровати. На одной, у окна, лежала пожилая женщина с книгой, на другой, ближе к двери, спала мать. Я вошла тихо, прикрыла за собой дверь. Соседка подняла на меня глаза, я приложила палец к губам, показывая, что не буду шуметь. Она кивнула и снова уткнулась в книгу.
Я села на стул рядом с матерью и стала смотреть на неё. Во сне она выглядела беззащитной и старой. Морщины на лбу разгладились, губы чуть приоткрыты, руки поверх одеяла – худые, с выступающими венами, в которых когда-то текла и моя кровь. Я вдруг вспомнила, как в детстве она держала меня за руку, когда мы переходили дорогу. Как пахло от неё духами «Красная Москва» и пирожками. Когда это кончилось? Когда она перестала быть мамой и стала просто источником требований и обид?
Мать пошевелилась, открыла глаза и уставилась на меня мутным спросонья взглядом. Потом моргнула несколько раз, узнала, и лицо её напряглось.
– Ирка? Ты зачем пришла?
– Поговорить, мам.
– О чём нам говорить? – она отвернулась к стене. – Ты всё сказала в том кафе. Денег на нас нет. Вот и иди.
– Мам, я была у нотариуса.
Она дёрнулась, резко повернулась ко мне. В глазах мелькнуло что-то – страх? удивление?
– Зачем?
– Меня вызвали. Сказали, есть завещание. Твоё завещание. На квартиру.
Мать молчала, только смотрела на меня в упор. Я ждала. Тишина тянулась, как резина.
– И что? – спросила она наконец голосом, в котором не было ни капли прежней злости. Только усталость.
– Я не понимаю, мам. Ты всю жизнь Аленку любила больше. Всё ей отдавала. А тут вдруг квартиру мне. Зачем?
Она закрыла глаза и долго лежала молча. Я уже думала, что не ответит, но потом она заговорила. Тихо, медленно, будто каждое слово давалось с трудом.
– Аленка... она не моя дочь.
Я замерла. Соседка зашуршала страницами, но я её не слышала. В ушах стоял звон.
– Что?
– Не моя, – повторила мать, не открывая глаз. – Я тебя родила, а потом долго не могла забеременеть. Врачи сказали – бесплодие. А твой отец хотел сына. Ну или хоть ещё одного ребёнка. Я и пошла на это... на усыновление. Аленку взяли из детдома, когда ей было полгода. Отец настоял. Сказал, что так надо, что семья должна быть полная. Я не хотела, но он меня уговорил.
Я сидела, боясь дышать. В голове не укладывалось. Алена – приёмная? Та, которую мать носила на руках, которой покупала шубы, которой прощала всё на свете – чужая?
– Отец знал? – спросила я.
– Знал. Он её и удочерил официально. А когда умер, я осталась одна с вами двумя. И с этим грузом. Я не могла ей сказать. И тебе не могла. Думала, умру – и никто не узнает. Но потом... потом я поняла, что должна. Хотя бы в завещании. Чтобы по справедливости было.
– По справедливости? – переспросила я горько. – Мам, ты всю жизнь её любила больше. Кормила, одевала, из меня деньги тянула на неё. И это справедливость?
Мать открыла глаза и посмотрела на меня. В них стояли слёзы.
– Я её жалела, Ира. Понимаешь? Жалела. Она же ничьей не была, брошенная. Я думала, если буду её любить сильнее, она это чувствовать будет и счастливой вырастет. А выросла... видишь, что выросло. Эгоистка, каких свет не видел. И Светка эта... она же Аленку на такие дела подбивает. Аленка глупая, ведётся.
– Так ты знаешь про Светлану?
– Знаю, – мать вздохнула. – Она к нам ходила, чаи пила, всё выспрашивала про квартиру, про документы. Я сначала не понимала, а потом догадалась. Тёмная она, скользкая. Но Аленка от неё тащилась, слушалась, как собачка. Я пыталась ей сказать, а она в крик: ты мне не указ, ты мне никто.
– Ты ей говорила, что она приёмная?
– Нет. Боялась. Думала, если скажу, она меня возненавидит. А теперь... теперь, наверное, придётся. После всего.
Я молчала, переваривая услышанное. В голове крутились обрывки мыслей, воспоминаний. Как мать всегда защищала Алену, как оправдывала её, как требовала от меня помощи. Жалость. Это была просто жалость к брошенному ребёнку, которая переросла в слепую любовь.
– Зачем ты заявление на меня написала? – спросила я тихо.
Мать закрыла лицо руками.
– Дура я, Ира. Светка надоумила. Сказала, что так надо, что ты одумаешься, что ты нас боишься и деньги дашь. Я и повелась. А потом в больнице лежала и думала: что ж я наделала? На родную дочь в полицию... Это ж грех какой. Прости меня, дочка. Прости, если сможешь.
Она заплакала. Беззвучно, только плечи вздрагивали. Я смотрела на неё и чувствовала, как внутри тает ледяной ком, который я носила в себе столько лет. Не сразу, медленно, но тает.
– Я тебя прощаю, мам, – сказала я и взяла её за руку. – Только давай без полиции теперь. И без Светки этой. И с Аленкой разбирайся сама.
– Разберусь, – прошептала мать сквозь слёзы. – Обязательно разберусь.
Дверь палаты открылась, и на пороге появилась Алена. Она замерла, увидев меня, и лицо её перекосилось от злости.
– Ты что тут делаешь? – выкрикнула она. – Убирайся! Мать не трогай!
– Ален, замолчи, – сказала мать устало. – Иди сюда, садись. Разговор есть.
– Какой разговор? – Алена вошла, но осталась стоять у двери, скрестив руки на груди. – С ней разговор? Она же нас в полицию сдать хочет!
– Я никого не хочу сдавать, – ответила я спокойно. – Я хочу, чтобы мне вернули мои документы и ноутбук. Ты обещала сегодня.
– Ничего я не обещала! – Алена дёрнула плечом. – Это Света брала, не я. К ней и иди.
– Алена, – мать приподнялась на подушке. – Ты что, правда в квартиру к Ире залезла?
– Никто не залезал! Дверь открыта была! – выпалила Алена и тут же прикусила язык.
Мать смотрела на неё, и в глазах её было столько боли, что мне стало страшно.
– Значит, правда, – прошептала она. – Ты воровка. Моя дочь – воровка.
– Я тебе не дочь! – выкрикнула вдруг Алена. – Ты мне никто! Я всё знаю! Света рассказала! Она нашла документы в твоей тумбочке, когда ты в больнице лежала. Я приёмная! Ты меня взяла из детдома, как щенка! И никогда не любила!
Повисла тишина. Мать побелела, схватилась за сердце. Я вскочила.
– Мам, мам, тебе плохо? Врача позвать?
– Не надо, – прошептала она, тяжело дыша. – Не надо врача. Аленка, послушай...
– Не хочу слушать! – Алена топнула ногой. – Ты всегда её любила! – она ткнула в меня пальцем. – Ей квартиру отписала, а мне – тьфу! Я для тебя никто! Так и знай!
Она развернулась и выбежала из палаты, хлопнув дверью. Я бросилась за ней, но в коридоре было пусто – только мелькнул лифт, увозивший её вниз. Я вернулась к матери. Та лежала, закрыв глаза, и по щекам её текли слёзы.
– Мам, как ты?
– Плохо, дочка. Очень плохо. Но это я заслужила. Сама виновата. Надо было раньше сказать, правду-то. А я боялась. Всю жизнь боялась.
– Ты не виновата, мам. Ты хотела как лучше.
– Хотела, да не получилось, – она открыла глаза и посмотрела на меня. – Ира, ты уж с ней помягче. Она же дитё несчастное, брошенное. Сколько ей ни дай – всё мало. Потому что главного не дала – правды. И любви, наверное, тоже не дала. Потому что всё боялась, что не моя, а значит, и любить по-настоящему не смогу. Глупая я, Ира. Глупая старая женщина.
Я сидела рядом, держала её за руку, и мы обе молчали. За окном темнело, в палате зажгли свет, соседка отвернулась к стене, давая нам privacy. Я не знала, сколько мы так просидели. Минут двадцать, может, час.
Потом в дверь постучали. Я открыла – на пороге стоял Валерий. В руках он держал мой ноутбук и папку с документами.
– Ирка, привет, – сказал он тихо. – Аленка прибежала ко мне, рыдала. Всё рассказала. И это отдала. Сказала, чтобы ты не злилась.
Я взяла ноутбук, открыла папку – все документы были на месте. Свидетельство о собственности, договоры, чеки. Даже банковские выписки, которые я распечатывала.
– Спасибо, Валер. А где она?
– Домой поехала. Сказала, что к Светке больше ни ногой. Что та ей мозги запудрила, а теперь бросила, как только про полицию узнала. Светка эта, кстати, из города свалила. Соседи сказали, утром такси вызывала, с чемоданами. Боится, видно.
Я кивнула. Хорошая новость – хоть одной проблемой меньше.
– Заходи, Валер. Мама тут.
Валерий вошёл, поздоровался с тётей Людой. Мать слабо улыбнулась ему.
– Валерка, спасибо, что приехал. Выручил девчонок.
– Да не за что, тёть Люд. Я ж свой. Если что надо – звоните. И вы, – он повернулся ко мне, – если что, тоже. Я теперь недалеко, на пару недель приехал, в отпуск.
– Останешься? – спросила я.
– Ага, решил маму проведать, тётю Веру. Да и вас заодно. Чую, помощь моя нужна будет.
Я улыбнулась впервые за много дней. Валерий был похож на надёжную стену, за которой можно спрятаться от всех бурь.
Мы посидели ещё немного, потом Валерий ушёл, сказал, что завтра зайдёт. Я тоже собралась уходить – мать устала, ей нужен был покой. У двери она окликнула меня.
– Ира, – тихо сказала она. – Ты Аленку не бросай. Она дура, но она наша. Семья.
Я кивнула, хотя внутри всё протестовало. Семья. Опять это слово. Но теперь оно звучало иначе. Не как долг и обязанность, а как что-то тёплое, живое, хоть и очень сложное.
– Я позвоню ей завтра, мам. Обещаю.
Мать закрыла глаза и кивнула.
Я вышла из больницы в тёплый вечер. Дождь кончился, небо очистилось, и где-то над крышами зажглась первая звезда. Я села на скамейку у входа, положила рядом ноутбук и папку с документами и долго смотрела вверх. В голове было пусто и спокойно. Впервые за долгое время – спокойно.
Телефон завибрировал. Сообщение от Алены.
«Ир, прости меня. Я дура. Света сказала, что ты в полицию на меня заявила, я испугалась. Но Валерка объяснил, что ты не хочешь. Я документы отдала. Не злись. Пожалуйста».
Я набрала ответ: «Завтра позвоню. Отдыхай».
Отправила и убрала телефон. Завтра будет новый день. Со звонками, разговорами, разборками. Но сегодня – сегодня я просто сидела на скамейке, смотрела на звёзды и дышала.
Из дверей больницы вышел Валерий с двумя стаканчиками кофе. Подошёл, сел рядом, протянул один мне.
– Держи. Ты молодец, Ирка. Выдержала.
– А что мне оставалось? – я взяла кофе, обожгла пальцы, но не почувствовала боли. – Ругаться дальше? Или простить?
– И то, и другое правильно, – он отхлебнул из своего стаканчика. – Главное, что теперь всё по-честному. Без вранья. А с враньём никакая семья не живёт, только мучается.
Я кивнула. Валерий был прав. Враньё кончилось. И мать, и Алена, и я – мы все теперь знали правду. И от этого стало легче, как ни странно.
Мы сидели молча, пили кофе и смотрели на звёзды. Где-то вдалеке сигналила машина, смеялись люди, жизнь шла своим чередом. Моя жизнь, которая наконец-то начала налаживаться.
Я достала телефон и набрала номер Петренко. Он ответил после второго гудка.
– Сержант, это Ирина Сергеевна. Документы нашлись. Ноутбук тоже. Я забираю заявление.
– Рад за вас, – ответил он. – А с той женщиной, Светланой, что делать будем? Соседи сказали, уехала.
– Пусть едет. Лишь бы не возвращалась.
– Хорошо. Если что – обращайтесь. Удачи вам.
Я попрощалась и убрала телефон. Валерий посмотрел на меня вопросительно.
– Всё?
– Всё, – ответила я. – Теперь точно всё.
Мы допили кофе, и я пошла к остановке. Валерий вызвался проводить. Мы шли медленно, не торопясь, и я думала о том, что жизнь, оказывается, умеет преподносить сюрпризы. Иногда горькие, иногда сладкие. Но главное – не бояться их принимать.
На прощание Валерий обнял меня и сказал:
– Ты заходи, если что. Я теперь тут, в отпуске. Посидим, поговорим. А то одна ты всё время.
– Не одна, – улыбнулась я. – У меня теперь сестра есть. И мать. Хоть и с приветом, но свои.
Он засмеялся и махнул рукой, уходя в темноту.
Я села в автобус, прижала к себе папку с документами и закрыла глаза. Завтра будет новый день. И я готова к нему.